Текст книги "Туманность отражений. Валькирия (СИ)"

Автор книги: Олла Дез

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 23 страниц)

Глава 14 Собеседование у викингов: почему вы делали перерыв в набегах? Мы обязательно к вам вышлем гонца!

Глава 14 Собеседование у викингов: почему вы делали перерыв в набегах? Мы обязательно к вам вышлем гонца!

– Тупс, что происходит? И почему в Библиотеке стражники?

– Мощная магическая буря, сэр. Несколько тысяч гигачар. Мне кажется, Стража преследует преступника.

– Но это еще не значит, что они могут без разрешения бегать тут повсюду, – заявил Чудакулли, вылезая из ванны и решительно направляясь в сторону Библиотеки. – В конце концов, за что мы платим налоги?

– Э… Мы не платим налоги, сэр, – заметил Думминг, с трудом поспевая за ним. – Вся фишка в том, что мы обещаем заплатить налоги, если город попросит, при условии, что город никогда не попросит, сэр.

Сэр Теренс Дэвид Джон Пратчетт, «Ночная стража»

– Я, кажется, просила тебя отвести меня в подвал! Предполагая, что там место преступления. Куда ты в итоге меня тащишь? – ворчала я, но не вынимала, впрочем, свои пальчики из руки Гарольда.

Гарольд шел впереди уверенным шагом, и я видела, как его плечи слегка подрагивают, судя по всему он явно сдерживал улыбку.

– Я тащу тебя в одну из самых удаленных частей монастыря, – ответил он, не оборачиваясь, – и туда, где драуг совершенно точно ни разу не был. Я заметил, что он крушит все, что угодно, но только не эту часть замка. Он уже дважды снес конюшню, несколько раз разрушал хозяйственные постройки, которые потом возводились снова, он рвался в библиотеку, но вот туда даже ни разу не направился, а между тем эта небольшая монастырская башенка очень интересна, – весело ответил мне Гарольд.

Я наморщила лоб, пытаясь осознать то, что он мне сказал. Нежить-драуг, избегающий какого-то места? Уже очень интересно и совершенно не понятно. Что же там такое?

– Башенка? – уточнила я.

– Да, она круглая и всего в два этажа, – кивнул он, повернув ко мне голову и даря обаятельную улыбку.

Я улыбнулась в ответ и кивнула, давая согласие на такую прогулку, а не на ту, что я рассчитывала. Но кто знает, может быть, Гарольд и в самом деле прав? И нам нужно сейчас именно туда? Потому что пока в деле расследования появления драуга и в поисках останков этого сильного мага, предка Гарольда, да и в обретении мощей мы совершенно не продвинулись.

Я вчера рассказывала ему свои наблюдения, и высказала несколько версий и предположений. Почти для каждого из монахов отыскала мотив для участия в темных ритуалах. Один жаждет приключений, другой славы, третий богатства, четвертый просто подозрительный, пятый чересчур злой, шестой обиженный на весь мир. Пока я говорила, Гарольд скептически хмыкал и кривил красивые губы, показывая мне тем самым, что все мои выводы совершенно бездоказательны. Как будто я сама этого не знала.

– Там еще одна секретная библиотека? – спросила я Гарольда, следуя за ним по коридору и захихикала, вспомнив незабвенного сэра Теренса Пратчетта, у которого кажется были стражники, носящиеся по библиотеке.

– Нет, там висят гобелены. Старые и очень красивые гобелены, – ответил он.

– Серьезно? И ты, воин, разбираешься в гобеленах? – удивленно спросила я и даже немного сбилась с шага от неожиданности.

– А что тут такого? Я их очень хорошо знаю и долго в свое время изучал. Идем! Будет интересно! – и он потянул меня дальше.

– Не сомневаюсь, – кивнула я, потому что и сама питала слабость к этому виду искусства.

Я дважды была в прошлой жизни во французском городе Анже, и посещала музей, где находится один из самых интересных гобеленов моего мира. Я помнила, как замирала перед ним, рассматривая мельчайшие детали, как восхищалась мастерством ткачей, которые смогли передать целую историю в нитях.

И теперь шла и смотрела на мужа под другим углом. Мужчина, который уважает такой вид искусства, не может быть простым. Я отлично помню, как воины из моего мира использовали гобелены, как попоны для лошадей, накрывали ими пушки, бросали, как циновки, на пол для защиты паркета и даже пускали на половые тряпки. Это была отличная шерстяная ткань, и к тому же очень прочная, поэтому служила долго и пользовалась спросом. Увы, при этом художественной, исторической, духовной и другими ценностями предпочитали пожертвовать. В моем мире в результате уцелели далеко не все драгоценные гобелены.

Мы прошли через узкий коридор, затем свернули в маленькую дверь, которую я сама бы не заметила, так сильно она сливалась со стеной, и только опытный глаз мог различить контуры, или тот, кто точно знал, что она там есть. Дверь была почти потайная. Гарольд толкнул ее, и она открылась с легким скрипом.

Мы прошли через узкий коридор, и я заметила, как изменился воздух. Здесь, в этой части монастыря, он был другим. Словно более плотным, более старым. Пахло сухим деревом, которое впитывало тепло летних дней и отдавало его сейчас, смешиваясь с запахом пыли, осевшей на протяжении веков. Пыль здесь была особенной, вовсе не той, что поднимается от метлы, а той, что лежит годами, въедаясь в щели между камнями и в волокна ткани. Она пахла временем.

Мы оказались в круглой комнате, освещенной тусклым светом, проникающим через узкие окна-бойницы. Гарольд говорил мне, что это башенка, поэтому круглые размеры меня не удивили. В центре находилась каменная лестница, ведущая наверх, а вот стены были обиты деревом, и на них висели самые настоящие средневековые гобелены.

Гобелены висели на всех стенах, от пола до потолка. Они были огромными, темными, вытканными золотыми и серебряными нитями, которые мерцали в свете свечей. И в первый момент мне показалось, что я перенеслась в музей Анже, туда, где висит знаменитый гобелен «Апокалипсис»*. Но здесь не было ограничительного стекла, гобеленов было значительно меньше, и более того, я могла подойти и потрогать это восхитительное произведение искусства.

*«Анжерский апокалипсис» представляет собой серию шпалер со сценами Откровения Иоанна Богослова. Находятся во французском городе Анже. Шпалеры созданы между 1373 и 1381 годами для Людовика I Анжуйского. До наших дней дошли лишь 64 шпалеры, выставленные в специальном музее на территории Анжерского замка. Это самая большая в мире серия средневековых шпалер. В своей главе я использовала восемь гобеленов: «Четвёртая печать: конь бледный и смерть», «Жена, облеченная в солнце», «Жена получает крылья», «Дракон преследует жену», «Семь церквей и семь ангелов», «Дракон сражается со служителями Божиими», «Сидящий на коне хватает зверя», «Зверь и лжепророк живые брошены в озеро огненное».

* * *

Я медленно прошла к ближайшему полотну, чувствуя, как дыхание перехватывает, и поднесла руку к гобелену, не веря, что он настоящий. Меня даже испугало сходство, но он был похож до боли. Та же техника, та же мрачная красота, те же фигуры в драпировках, те же сцены, полные символов.

– Это восхитительно, – прошептала я, не в силах отвести взгляд. – И совершенно невероятно.

– Я знал, что тебе понравится! – довольно улыбнулся муж.

– Я видела однажды похожую работу. Гарольд, как давно здесь висят эти гобелены? – спросила я.

– Сколько я помню монастырь, они всегда были здесь, – ответил он. – Старый настоятель рассказывал, что их выткали очень давно по заказу одного из хёвдингов, который потом подарил их монастырю. Они должны были напоминать о силе веры и о том, что зло будет обязательно побеждено.

– Или о том, что зло все равно придет, – задумчиво сказала я, останавливаясь перед гобеленом, где была изображена смерть.

– Нет. Этот гобелен о жизни, а не о смерти. Он о борьбе и о том, что всегда из любой ситуации можно выйти победителем! – не согласился муж.

От этого гобелена веяло холодом, хотя он был выткан теплыми нитями на ярко-красном фоне. Но все равно меня совершенно не тянуло его ни потрогать, ни стоять перед ним долго. А еще я почувствовала, как по коже пробегают мурашки, когда увидела, что глаза у всадника на белом коне вытканы серебряной нитью. Как будто скелет следил за мной.

– Гарольд? А как он называется? – повернула я к нему голову, оторвавшись от разглядывания шпалеры.

– «Рагнарёк», – твердо взглянув мне в глаза, ответил он. – А тот, что ты уже видела?

– «Анжерский апокалипсис»* – ответила я и нервно, даже немного истерично расхохоталась, а потом вдруг запела. Я запела, сама не зная зачем. Эти слова пришли из моего мира, из детства, и в этом пении было что-то отчаянное и в тоже время освобождающее, веселое и дерзкое. Я старалась взбодриться и отогнать страх. – «Слышу голос из прекрасного далека, голос внутренний в серебряной росе. Слышу голос – это голос Рагнарёка. Он грядет, и в этой битве лягут все!»

– Инга! Хватит! Прекрати! – и Гарольд подошел и встряхнул меня за плечи. – Вот! Иди сюда! Это именно тот гобелен, ради которого я тебя сюда позвал! Угадай, как он называется? – и муж с удовольствием смотрел, как я открываю в восхищении рот и издаю восторженный вопль.

– «Жена, облеченная в солнце» ** – с благоговением прошептала я, рассматривав гобелен на древний сюжет.

Прекрасная фигура женщины сияла золотыми нитями, и даже в тусклом свете башни она казалась ослепительной. Корона из звезд, венец, который она держала в руках, и дракон, что ждал внизу, готовый поглотить ее дитя. Я узнала эту сцену, потому что я видела ее в другом мире, и теперь она вновь стояла передо мной. Да, возможно были отличия, и возможно, их было много. К тому же во время экскурсии нам показывали не все части анжерского гобелена, но эта была одна из основных.

Я снова поднесла руку к губам, стараясь сдержать восторженный вопль, который эхом разнесся по башне.

Гарольд стоял рядом и молчал, а я не могла отвести от гобелена глаз. Солнечные лучи, проходя сквозь узкие бойницы, падали на ткань, и золотые нити загорались, оживали, и казалось, что фигура женщины вот-вот сойдет с полотна. Я смотрела на ее лицо, такое спокойное, прекрасное, умиротворенное, с легкой улыбкой. Она знала, что дракон ждет внизу. Она знала, что будет борьба. Но она не боялась. В ее глазах была уверенность, что она выстоит. Что спасет своего ребенка.

– Это одна из прародительниц, – прозвучал у меня над головой шепот Гарольда. – Почувствуй ее! Она из рода Иудекс. Она была валькирией.

– Нет, не может быть, – затрясла я головой.

А с другой стороны, почему бы и нет? Все мы произошли от прародительницы Евы? И я снова не выдержала и подойдя близко к фигуре девушки, поднесла пальцы к ней и выпустила магию истины. Не зря же я столько времени читала древний талмуд? Да, я много не умела и пока не знала, но когда-то стоит попробовать? Тем более что сейчас рядом был Гарольд и я знала, что навредить уж точно не могу, а он в случае чего меня подстрахует и остановит, если что-то пойдет не так.

И у меня получилось! В груди смешались удивление и страх. Страх от того, что я не контролирую это, что магия идет сама, помимо моей воли. Но тут же следом пришел восторг такой чистый, детский и удивительный.

Гарольд меня не останавливал. Он просто стоял рядом и давал мне время все осознать и попробовать.

– Гарольд, – потрясенно вымолвила я, когда увидела, как на гобелене растекается странный узор. – Что это?

Гарольд подошел ближе, но магия пропала, а я взволнованно спросила:

– Гарольд, а его со стены часто снимают?

– Зачем? – удивился муж. – К тому же, он большой. И это очень хлопотное, да и ненужное дело. И так же все видно!

– Нет, ты не понял. Тот гобелен, что я прежде видела, относился к двухлицевым гобеленам, и они читаются прекрасно с обеих сторон. И изнанка, как правило, повторяет рисунок с лица. А вот здесь, мне кажется, все несколько иначе. Магия истины показывает, что там что-то есть на изнанке…

– Давай посмотрим? – и муж двумя руками стал переворачивать тяжелую раму, в которую был заключен гобелен.

** «Жена, облечённая в солнце» —символический персонаж Откровения Иоанна Богослова. Образ Жены имеет различные богословские толкования, среди которых доминирует понимание его, как образа Пресвятой Богородицы, или христианской церкви в период гонений. Данный образ нашел свое отражение в изобразительном искусстве, как в работах на сюжет Апокалипсиса, так и в отдельных иконографических сюжетах, связанных с Богородицей: «Видение Жены Иоанном Богословом» Тобиас Верхаехст, 1598 год, «Жена, облечённая в солнце» миниатюра Геррады Ландсбергской, конец XII века, «Жена убегает от дракона» миниатюра Бамбергского Апокалипсиса, XI век, «Дракон, готовый пожрать младенца», Джусто де Менабуои, XIV век, «Дева в образе Жены Апокалипсиса» Питер Пауль Рубенс.

* * *

У него получилось, потому что гобелен был не слишком большим, хотя рама была тяжелая.

– Ух ты! Ни за что бы не догадался, что здесь это есть, – потрясенно прошептал муж.

Вся изнанка сейчас была напитана магией истины. Но магия распределялась не по всему рисунку, а текла только по отдельным нитям. Если не добавлять магию, то наверняка они и не видны. Но вот сейчас они горели оранжево-рыжим, почти золотым светом.

– Что это? – спросила я, наклоняя голову то вправо, то влево, и совершенно не понимая, что вижу.

– Похоже на какой-то план или чертеж. А вот это внизу совершенно точно горит герб. Герб семьи Иудекс. Словно печать. – сказал Гарольд задумчиво.

– Мой герб? – и я вскинула руку, на которой плотно сидело кольцо с гербом; оно не снималось, как бы я не пыталась это сделать.

– Нет! – теперь твой герб вот такой, и он протянул мне руку с похожим кольцом, но с другим гербом. – Ты больше не Иудекс, – нахмурился Гарольд, перевернул обратно гобелен и взял мои руки в свои ладони.

На моих пальчиках красовались всего два кольца. Одно с гербом Иудекс, а второе то, что муж одел мне при бракосочетании. И сейчас Гарольд сжимал мои пальцы и чего-то ждал. Я подняла на него глаза.

– Ты прав. Я больше не Иудекс. Я кюна Ингвара Стурла Тордарсон.

Я увидела, как исчезло хмурое выражение его лица, а на губах опять залучилась улыбка.

– Я рад. Идем дальше?

– А рисунок на изнанке?

– Мы придем сюда вновь с воинами, которым я доверяю, и с отцом настоятелем. Только ему я верю. Некоторые гобелены слишком большие, и мне в одиночку их не перевернуть вместе с рамой. Мы перерисуем все, что ты нам покажешь с помощью магии истины. А пока давай остальное просто посмотрим? – спросил он.

– Да, это будет разумно, – согласилась я, перевела взгляд на следующий гобелен и замерла.

Он был соседним, и я вначале не заметила его, потому что слишком яркий свет сиял на первом, слишком ослепительной была фигура женщины в солнце. Но теперь я увидела его.

На этом полотне была изображена та же женщина. И она получала крылья. Огромные, белоснежные крылья, которые словно вырастали из ее спины, расправляясь за ее плечами. Она стояла на вершине скалы, и ветер развевал ее волосы и одежды. Внизу бушевало море, и я видела, как волны разбиваются о камни. Я не помнила, был ли в моем мире такой гобелен, но возможно, что-то похожее и было. Сейчас же не было сомнений, что передо мной валькирия.

– Ее призывают на службу, – прошептала я.

И тут на ум мне пришел Дормидонт Евлампиевич. Он, кажется, говорил, что мир мне спасать не нужно? А тут вон целый апокалипсис в стенах маленького монастыря. А ведь все знают, что спасать мир дело крайне хлопотное и неблагодарное. И все это «счастье и богатство» мне одной? Но тут Гарольд подошел ближе и встал рядом со мной, глядя на гобелен, и я выдохнула. Я не одна.

– Я знал, что ты это почувствуешь, – сказал он мягко. – Я смотрел на этот гобелен много раз, но не понимал его. А ты понимаешь. Ты видишь не просто нити и цвета. Ты видишь историю. Твою историю.

Он шагнул ко мне и обнял, прижимая к себе. Я уткнулась носом в его грудь и чувствовала, как его руки гладят меня по спине, успокаивая. Я подняла голову и посмотрела в его сиреневые глубокие глаза с золотистыми искрами, которые сияли в полумраке башни. Он улыбнулся, и его рука скользнула выше, к моему затылку, перебирая пряди волос. В этом жесте было столько нежности, что у меня сжалось сердце.

Я стояла в кольце его рук, чувствуя, как его дыхание касается моих волос, как его пальцы скользят по моей спине, успокаивая и согревая. В этом мире, полном тайн, опасностей и предательства, его объятия были моим якорем. Моим домом.

Я поняла, что мне совершенно не хочется отстраниться. Впервые я это почувствовала. До этого каждый раз, когда Гарольд заключал меня в плен своих рук, я спешила выпутаться, а сейчас я понимала, что в его объятиях мне гораздо проще смотреть на следующий гобелен, последний на первом этаже.

Он висел на соседней стене, и был воистину огромным, почти во всю высоту первого этажа башни. И это сильно отличало его от гобеленов моего мира, которые все были примерно одного размера. На этом гобелене был изображен дракон, покрытый чешуей, с распахнутыми крыльями и семью головами, которые тянулись к небу. Из каждой пасти вырывалось пламя, и я видела, как огонь пожирает башни, как люди в ужасе бегут вниз.

А в центре гобелена, прямо перед драконом, стояла женщина. Та же, что на предыдущем полотне, но теперь она была одна. Без крыльев, без солнца над головой. Просто стояла с поднятой рукой, и я видела, как в ее ладони мерцает маленький огонек, словно она держала звезду. В моем мире было что-то похожее, но в то же время совершенно иное. С другой стороны, я не помнила каждую шпалеру в «Анжерском апокалипсисе» детально.

– Это страшно, – сказала я, но голос мой звучал ровно. – Она стоит перед драконом. Одна. И у него семь голов.

Гарольд крепче прижал меня к себе, и я почувствовала, как его рука сжала мое плечо.

– Я буду рядом. Я думаю, что дракон, скорей всего – иносказание. У нас с тобой драуг и безумный некромант. И мы должны справиться.

– Уверена! И потому, что я знаю – она победит! Она не дает дракону поглотить ее.

* * *

Я смотрела на семь голов дракона, и в моей голове что-то щелкнуло.

– Семь голов, – повторила я задумчиво. – Семь голов, Гарольд. Это же число. Семь.

– Это же хорошее число? – удивился Гарольд. – Отец настоятель рассказывал, что семерка символизирует законченность, полноту и божественный порядок.

– Да, но вот смотри, тут под его ногами выткан змей, который свернулся в шестерку. Зверь и зло часто из зависти или самомнения подражает Богу, поэтому и семь голов.

– И что? Я все равно не понял, к чему это, – пожал Гарольд плечами. – Пойдем на второй этаж? Там валькирии нет, но есть те, кто ей помогают. И там, кстати, семь церквей на одном из гобеленов, но я по-прежнему не понимаю, о чем ты.

Гарольд жестом предложил мне подниматься, и я быстро побежала по ступеням, подобрав подол моего платья и чувствуя, как в груди нарастает предвкушение. Ступени были крутыми, приходилось держаться за каменную стену, чтобы не упасть. С каждым шагом свет становился тусклее, и казалось, что мы поднимаемся не просто на второй этаж, а в какое-то другое измерение. Наверху нас ждал следующий виток тайн.

На самом первом гобелене, что бросался в глаза, как только мы поднялись выше, были изображены семь церквей. Каждая со своей колокольней, своими окнами, своими огнями.

– Семь церквей, – прошептала я. – Семь голов дракона. Гарольд… теперь ты понимаешь, что это значит?

Он нахмурился, вглядываясь в гобелены.

– Я много раз видел эти гобелены и пересчитывал церкви и, если честно, не понимаю, о чем ты, – признался он.

Я повернулась к нему, чувствуя, как внутри разгорается лихорадочное возбуждение. У него и в самом деле глаз привык к этим изображениям; это для меня они новые, я вижу их впервые, и вся картина целиком будто бы вырисовывается вместе с рисунком нитей на гобелене.

– В монастыре выжило после нападения драуга только семь монахов. Семь человек, которые живут здесь. Семь человек, которые так или иначе связаны с этим местом и с тем, что здесь происходит.

Гарольд смотрел на меня, и в его глазах загоралось понимание.

– Ты думаешь, что эти гобелены – своеобразное пророчество о монастыре? О том, что здесь происходит сейчас? Что, когда в монастыре появится крылатая воительница и будет всего семь монахов, то произойдет что-то серьезное? – озвучил он мои мысли.

– Я не знаю, – честно ответила я. – Но мне очень не нравятся такие вот совпадения.

Он не ответил. Он просто смотрел на меня, и я видела, как его взгляд становится серьезным.

– Идем. Я покажу тебе еще три гобелена. На них борются и побеждают.

Гарольд взял меня за руку и повел дальше вдоль стены. Я чувствовала, как его пальцы переплетаются с моими, и это прикосновение было единственным, что удерживало меня в реальности. Гобелены, которые я видела, уже перевернули мое представление о монастыре, о пророчествах и о моем собственном месте в этом мире. Но Гарольд обещал показать мне еще три.

– Они висят в самом конце зала, – сказал он. – Я долгое время их почти не замечал, потому что они темные и сливаются со стеной. Но когда я стал специально их искать, то понял, что они самое важное из того, что здесь есть.

Мы подошли к последнему участку стены, и я замерла.

Первый из трех гобеленов был снова очень огромным и почти упирался в деревянную балку, над которой начиналась крыша. На нем бушевала битва. Дракон, тот самый, с семью головами, изрыгал пламя, и против него сражались фигуры в белых одеждах. Они были похожи на ангелов, но я видела, что это люди. Воины. Служители Божии. Они держали в руках мечи, копья и щиты, и я видела, как некоторые из них падали, сраженные огнем. Но они не отступали.

– Дракон сражается со служителями Божиими, – прошептала я, вглядываясь в лица воинов. – Они не бегут. Они продолжают биться.

– Да, – подтвердил Гарольд, встав рядом со мной. – Я смотрел на это полотно много раз, и каждый раз я видел, как люди держатся до конца. Они не сдаются. Даже когда дракон, кажется, побеждает.

Я перевела взгляд на следующий гобелен, меньшего размера, но не менее впечатляющий. На нем был изображен всадник на белом коне. Он был облачен в струящиеся одежды, и над головой вздымал меч. За его спиной виднелось воинство. Одежды были яркими, синими, и мне даже показалось, что они переливались всеми оттенками лазурного, среди которого проблескивал и сиреневый. Я уже видела этот сиреневый оттенок не раз с тех пор, как попала в этот мир.

Огромный многоголовый зверь с горящими глазами пытался сражаться, и его также сопровождали воины, сопротивляющиеся всаднику. Злобный рогатый зверь был ужасным, но мне показалось, что всадника совершенно не пугали длинное тело и множество голов. Он был подобен натянутой стреле, летящей к победе точно в цель. Я видела, как напряжены мышцы коня, как взметается грива, как устремлен вперед всадник с мечом. Это был гобелен о зарождающейся победе. О том, что со зверем можно и нужно бороться. О том, что победа ближе, чем кажется.

– Сидящий на коне хватает зверя, – сказал Гарольд. – Я не знаю, кто этот всадник. Но мне кажется, что он словно символ той силы, которая победит дракона.

– Нам нужен тот, кто победит драуга, – и я пристально посмотрела на мужа.

* * *

– Иногда по ночам мне снится эта башня, – сказал он, и я услышала в его голосе едва заметное сомнение. – Снятся гобелены. Они зовут меня, говорят со мной на языке, которого я не знаю. Я просыпаюсь, и помню только чувство. Будто я что-то должен сделать. Будто они ждут от меня чего-то. Но я не знаю, чего, – признался он. – Я воин, а не богослов, Инга. Моим делом всегда были и будут меч и битва. А эти гобелены шепчут о другом. О чем-то, что я не могу понять.

Я взяла его руку и сжала ее.

– Мы справимся! Этот зверь олицетворяет зло, и всадник его прогоняет. Его и его служителей. Могучий воин сильнее и умнее зверя, и этот гобелен нам ясно дает это понять. Даже не убивая зверя, не срубая ему его головы, наш воин побеждает.

Гарольд кивнул, и я видела, как в его глазах загорается понимание.

– Ты хочешь сказать, что зло можно победить не только физической силой? Не обязательно смертью? Его можно убить опытом, знанием, молитвой? А может, вообще просто усмирить? А еще…

– А еще можно найти его слабое место, – закончила я за него.

– Это все здорово, но ты знаешь, я все же придерживаюсь того, что зло нужно искоренять. Просто уничтожить. Не нужно прятать его и пытаться сдержать. Всегда найдется кто-то, кто в итоге попробует открыть самый изощренный замок, – покачал головой Гарольд.

– Знаешь, я слышала про одного такого драуга, который спрятал смерть на на конце иглы, а иглу в яйце, а яйцо в утке, а утку в зайце. И все равно того драуга-нежить убили, – выдала я и рассмеялась.

– Идем! Вон там как раз об этом! – и обняв меня, Гарольд увлек меня к последнему гобелену.

И тут я поняла, что он был самым страшным из всех, что мы видели ранее. На нем был изображен огромный костер с вышитыми пылающими языками пламени, которые поднимались до самого неба.

И в этом огне я отчетлива увидела гибель двух существ. Один был тот самый дракон-зло. Тот самый, которого до этого пленил всадник на белом коне. То самое большое зло, которое нам предстояло победить. Наш драуг. Но рядом с ним я увидела и вторую фигуру. Это был человек. И он стоял на коленях, и его тоже пленили. Я видела, как огонь лижет его одежды и как искажено его лицо.

– Зверь и лжепророк брошены в озеро огненное, – прошептала я, чувствуя, как холодок пробегает по спине.

Гарольд стоял рядом со мной, и его рука сжимала мою ладонь.

– Значит, в конце зло будет уничтожено, – сказал он тихо. – И само зло, и его хозяин. Тот, кто поднимал драуга. Они оба будут гореть в огне, а те, кто боролся с ними, спасутся и победят.

Я повернулась к нему, чувствуя, как внутри поднимается странное спокойствие. Мы стояли перед последним гобеленом, глядя на пылающий огонь, и я чувствовала, как в груди нарастает решимость.

– А ты знаешь, я теперь и в самом деле понимаю, что этот гобелен вовсе не предвещает конец света и гибель всего живого. Это гобелен о спасении, о борьбе и о надежде. В нем говориться не о смерти, а о жизни. Не о горе от потерь, а победе над врагом. И о том, что зло все равно потерпит поражение и будет уничтожено, а добро победит. И о том, что даже в самом темном пророчестве есть место для света.

– Да. Он нам говорит не о конце, а о великом начале, – кивнул Гарольд. – Именно это я и хотел тебе показать. Ты веришь мне?

– Да, – уверенно кивнула я.

Он шагнул ко мне и взял мои руки в свои. Я улыбнулась в ответ и сжала его пальцы. Гобелены висели вокруг нас, храня свои тайны, но я больше не боялась их. Они не были пророчеством гибели. Они были напоминанием о том, что даже в самые темные времена есть свет. Есть надежда. И есть люди, которые готовы бороться за нее.