Текст книги "Материалы к альтернативной биографии"

Автор книги: Ольга Февралева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)

   Я жил в Брюсселе в той же гостинице на те же милостыни и ждал теперь лишь одного – чтобы меня оставили в покое мои критики и не мои поклонники. Я всё больше замуровывался, двое, трое суток подряд не выходил из номера; по неделям не говорил ни с одним человеком. Только истязал себя чтением...

   Пытался напиваться, но вместе с опьянением приходил он, мой зеленоглазый ужас, смотреть в меня, и это было невыносимо...

   Вдруг объявился безымянный красавец.

   Он верно служил моим привратником, ограждая меня от постылой шушеры, и я простил его. Он не рассказывал, что за срыв случился в Италии. Пусть молчит. Может быть, так нам удастся наконец начать новую жизнь.

***

   Было пасмурное утро. Мне не хотелось вылезать из ванны, а на уме вертелась странная песенка Бёрнса:

Три короля из трёх сторон

Решили заодно:

Погибнуть должен юный Джон -

Ячменное зерно...

   Кажется, я стал её напевать.

   Тут ко мне вошёл Франкессини. Он держал изогнутый кинжал с перламутровой рукояткой. Не задумываясь, зачем ему сейчас это оружие, я сонно заметил, что видел прежде подобный нож.

   – Скажи «этот» и не ошибёшься.

   – Не начинай. Всё забыто.

   – Да, конечно. Дай твою руку.

   Я молча протянул руку. Он бережно вытер её платком, быстрым точный движением вскрыл запястье и тотчас погрузил в воду, словно распечатанную бутылку красного вина.

   – Что это! – всхлипнул я.

   – То, что тебе хорошо знакомо, Уилл.

   Да, это головокружение, иллюзия сумрака, монотонный слабый звон в ушах... Привычные ощущения мешали мне по-настоящему испугаться.

   – Не смотри туда. Смотри на меня, – быстро говорит убийца, сжимая в кровавой воде мою ладонь. Нож брошен на дно, освобождённая от него рука держит мою голову: большой палец под подбородком, указательный – за ухом, – Это быстро и совсем не страшно. А там – исполнятся твои мечты. Ты станешь легендой, мучеником литературы...

   – Он этого хотел?

   – Он – глупец – был бы рад сейчас оказаться на твоём месте.

   – Я ничего не понимаю!...

   – Ещё в Кембридже я положил на него глаз: робкий, неуклюжий, жалобно-миловидный, вполне доступный парнишка с громким именем – он не позволил мне только одного – вырезать из него сердце. Я дал ему время одуматься. Пять лет назад по его тоскливым стихам я решил, что он готов... Разве не пышную церемонию мы ему уготовали?... Но он снова вывернулся!

   – Чем он тебя так обидел?

   – Ничем. Он просто мне понравился. Я назвал бы себя охотником,... или коллекционером.

   – Значит, я тоже...

   – Я полюбил тебя, но ты – не трофей, а приманка. Я долго думал, как наказать строптивца, какая утрата заставит его возжаждать смерти, как счастья, и не нашёл никого, лучше тебя.

   Веки срастаются, отнимаются руки и ноги. Человек целует меня в лоб и уходит.

   Безнадёжно смотрю, не завалялось ли в углах моей души гранулки гнева, ужаса, разочарования... Нет, ничего нет. Окончание срока земного бытия заботит меня не более, чем заход солнца. Я не прошу ни у кого прощения. Пусть меня постигнет та кара, которую я заслуживаю.

Глава четвёртая

ВЕНЧАНЫЙ

Слово стало мясом

Павич

***

   Брюссельский полдень – пять лет назад.

   – Это очень, очень плохая затея, Уилл, – сокрушённо говорит его светлость, наблюдая, как я готовлю инструменты и реактивы для анализа крови.

   – Ну, уж нет, я хочу знать о вас всё. Пожалуйте ручку.

   Крепко закусывает белую губу и кладёт на стол ладонь тыльной стороной вверх.

   – Это быстро и совсем не страшно. Не смотрите туда.

   Я прокалываю его лилейную кожу железным зубцом и приникаю к ранке со стеклянной трубочкой во рту, но не успеваю даже всосать, как всё моё нёбо, вся гортань словно наполняются расплавленным металлом. Я взвиваюсь волчком, держась за горло, из глаз брызжут слёзы, сердце сводит аритмия. Вдруг всё проходит. Я полулежу в кресле. Джордж стоит рядом, баюкая свою руку, словно я её разрезал по всей длине. Стол и пол усыпан осколками стеклянных пластинок и пробирок. Злосчастная соломинка рассыпалась почти в пыль. Наверное, один из нас наступил на неё.

   – Надеюсь, – выговаривает пациент, – большего вам от меня не понадобится...

***

   "Она с тобой рядом. Она не ушла. Она по-прежнему твоя. Она велит тебе: «Живи!».

   Мои глаза открываются в полной тьме. Я вытянут в тесном глухом ящике на мягкой гладкой подстилке. Толкаю крышку – не поддаётся. Колочу по ней кулаками, кричу: «Выпустите меня! Я жив!». Вдруг она взлетает. Нестерпимое жжение от света... Не могу понять, что делаю. Меня словно подкидывает вверх и в сторону, хватаюсь за что-то подвижное... Постепенно судорога прекращается. Кое-как разжимаю веки в тумане вижу лежащего мальчика лет четырнадцати в одежде церковного служки. На его белой, словно от тройного слоя пудры, щеке лилово горят три пятнышка, образуя точный треугольник, только перевёрнутый.

   Я задохнулся бы от ужаса,... если бы дышал...

   Вот оно, заслуженное возмездие. Поздно просить у Неба чего угодно, только не этого.

   Где я? Какая-то часовня?... Гроб стоит изголовьем к алтарю. Горят свечи. Под столом валяется букет красно-белых георгинов. Там, за стенами – ещё день. Инстинкт велит мне бояться его.

   Прости, малыш, надеюсь, ты сирота. Так или иначе, тебя никто больше не увидит.

   Захлопываю крышку, кладу на неё цветы, хоронюсь до темноты в тенистом закутке, каких всегда много даже в самой крошечной церковке. Потом выхожу на улицу и спешу к ближайшему отделению швейцарского банка, шарахаясь от прохожих, пряча от них лицо.

   Не глядя на конторщиков, диктую номер счёта.

   – Снимаю всё, что есть.

   – Это займёт какое-то время. Вас проводят в зал ожидания.

   Хорошая тёмная комната с бархатными креслами.

   – Принести вам кофе или чаю?

   – Нет, спасибо. Ничего не нужно.

   На противоположной стене от бордюра до плинтуса тянется магическое полотно зеркала. В его тёмной глубине, где-то очень далеко сидит одинокий бледный гномик во фраке.

   Бросаю все усилия на притворные слёзы, но хочется лишь смеяться над здешней прислугой, принимающей меня за проигравшегося картёжника.

***

   На моём нёбе – что-то вроде кошелька. В нём таится гибкое чёрное жало, похожее на змеиное, но более тонкое и расходящееся не двойной, а тройной вилкой. Оно не имеет осязания в обычном смысле, но я не могу подавить его рефлексы. Все попытки вырвать или отрезать его тщетны. Оно скрывается быстрее, чем рожок моллюска от одного прикосновения. Скоро я оставил эти эксперименты и по другой причине: без естественного оружия моё выживание будет совсем уж антигуманно, а мне их жаль, людей...

   Я снимаю мансарду на западной окраине Женевы. Комнатка невелика. Кровать ограждена стеллажами книг, снаружи завешанными гобеленами. Полная темнота тревожна. Днём я предпочитаю полутень, а ночью – яркие огни.

   Это неправда, что заход солнца не волнует меня. Я наслаждаюсь им. Он пробуждает меня всего – мою жажду, мою жалость и любовь.

   Но больше всего меня утешает ночной дождь. Он дарит мне покой, вселяет стойкость и надежду. Бесчисленные часы напролёт я учусь читать бегущие строки воды по стеклянным страницам. В каждой капле – какая-то весть, траектория каждой повторяет чью-то судьбу.

   С каждым безжизненным днём теряется память. Я уже не помню ни детства, ни родителей. Зато всё чаще моё сознание обращается к тем порам, когда один из падших ангелов смиловался над горсткой людей, умирающих от голода и холода на горном пике, ставшем островком среди затопленной планеты, и накормил их, как пеликан – своих птенцов.

   И ещё одно не покинет меня никогда...

   Я знаю о нём всё: где он находится в каждую минуту, что видит, что говорит, что думает. Иногда я сажусь за стол одновременно с ним и пишу с ним на перегонки, подсказываю ему какие-то слова. Мне нравится копировать его позы, петь его песни. Тяжко только его видеть сны: попадать то в горящий лес, то под дождь из дохлых тараканов, то в ров со змеями, то в море нефти, полное мёртвой рыбы; скитаться по руинам столиц, по кладбищам, которым нет границ.

   Не тлен и запустение мучают меня, а невозможность облегчить скорбь второго и последнего носителя сердца в этом конченом мире. Я страстно мечтаю о том, чтоб он узнал мою меру в себе, но чувство вины не позволяет явиться ему на глаза. Я боюсь, что всё случится, как в его стихотворении «Тьма»... Неужели, Господи, нам, самым близким существам на свете, суждено теперь всегда быть врозь?

***

   Меня тянет к зверям. Я завёл большого рыжеватого пуделя и назвал его Перси. Мы славно подружились, и когда от капельного укуса он слёг и околел, я тоже чуть не умер. Кажется, такого горя ещё не было на моём веку. Даже слёзы вернулись, и тринадцать суток я пил только их. На четырнадцатую ночь ко мне явились демон Анубис и праматерь Сохмет, сказали, что эдемские духи признают меня достойным причащаться от их наследников, то есть отныне я смогу питаться молоком и кровью животных, не причиняя им вреда, с тем условием, что не буду давать им попробовать моей крови. «За нарушение запрета, – прибавил Анубис, – ты тут же будешь растерзан и сгниёшь и телом, и душой».

   Я спросил, допустит ли меня к себе тот, кому я обязан вечной жизнью. «Он не умеет никого прогнать, – молвила богиня, – Иди к нему смело».

   Да, он никого не гонит. Он лишь ускользает, отворачивается; тебя как будто нет с ним, и тогда пространственная близость кажется насмешкой.

***

   Через год и день после моего обращения, мы узнали об участи Шелли. Бедняжка! Погребальный костёр не оставил ему шансов.

   Спасибо, Мэри, что напомнили обо мне!

   Пусть он только на миг пожелает меня увидеть – и это случится!

   Мы оба знаем, что срок подходит. Кому, кроме меня, он доверится?

   Гамба прост, как дрозофила. Он только всё испортит!

   Франкессини нашёл бесславную смерть в парижском притоне. Да и кем он был – живым человеком или таким же големом моей тоски, как лорд Ратвен?...

***

   Отдай мне твою жизнь! Пусть она раскрошится в моих зубах, растает паутиной на моём языке и совьётся в четвёртую ветку в моём жале.....................

   Ну, что ты за упрямец!?

   Может, мне перецеловать твоих соплюшек – красавицу Медору, умницу Аду и разбойницу Аллегру? Ты и тут упредил меня – надел на них хрустальные оберёги!

   Но я не сдамся, и ты потом будешь мне благодарен.

   Вот, что сделай: пошли кому-нибудь свои волосы. Правильно, путь это будет Мэри. Её я тоже немножко чую, и детёныш твой с ней...

***

   В августе двадцать четвёртого я отправляюсь в Венецию, увожу из залива гондолу и плыву на восток под растущей луной. Время вышло из моего внимания. Скажу просто, что в густом ночном тумане различил золотой огонёк и услышал сначала весёлую мысль, потом наигранно-сдержанную фразу:

   – Тебя только за смертью посылать.

   Наверное, какая-то человеческая шутка.

   В длинном тёмном плаще лёгкой ровной походкой мой брат шёл навстречу мне по морю, приподняв фонарь. Приблизившись, он протянул руку. Я припал к ней ртом, пил, пока мне не стало жарко, а потом без помощи выбрался из лодки. Бросив её в волнах, мы побрели к берегу. Вода под нами была черна, как небо. Лунный диск не отражалась в ней. Джордж утопил фонарь.

   – Судя по последним ощущениям жизни, ты, мой добрый друг, высасывал по волосу в день. Что так? Сердечко не остыло?

   – Слишком жутко – всё и сразу...

   – Да отчего?

   – ...... Блаженствовать за счёт чужих страданий... Особенно твоих... Мне самому казалось, что я умираю... Снова... Только это было так...

   – Сладко.

   – Да.

   – Ну, поздравляю.

   Мы выбрались на сушу и пошли в город.

   – .... Кого похоронили вместо тебя?

   – Вот так заботы! А вместо тебя кого? ... Они все одинаковы. И видят только то, что хотят.

   – Каждый из них – в возможности один из нас... Мне только невдомёк...

   – Ну?

   – Как ты мог быть чем-то... промежуточным?

   – Смотри, – кивнул на показавшийся вдали над дымкой далёкий белый акрополь, – Я не впервые в этих краях. Здесь всё и началось – казалось бы, с обычной малярии. Смерть лежала со мной в обнимку двадцать дней. Меня пичкали всем подряд... и оторвали её от меня раньше времени, при том что......... Когда турки только начали наступление на Балканы, им преградил путь полководец откуда-то с севера, с гор, казавшийся выродком Преисподней. Он мог голыми руками растерзать тысячу человек за час, его же самого не брало никакое оружие. Его военные успехи мало радовали местных, потому что он и им не давал никакого житья. Они нашли какой-то способ умертвить его – и позволили османам захватить их земли. Триста лет греки и славяне мечтали освободиться, и всё это время они помнили того вампира, чувствовали, что без него ничего не смогут...... Кто-то сберёг его кровь и, верно, дал мне вместо хины, но она потеряла часть силы,... вот и пришлось мне прожить ещё лет пятнадцать что ли, пока она возрождалась........ Не удивлюсь, если всё было подстроено с самого начала. Какой-нибудь колдун-патриот...... Может быть, ему понравилось, что я не боюсь умереть; может, привлекло его то, что я пришёл с Запада, из края смерти, как им верится; а может, одна моя молодость подала надежду... С тех пор я никогда не был ни болен, ни здоров. Меня не задевала никакая зараза, но я не мог есть и спать... Знахари предполагали, что меня сглазили...

   – А доктора что говорили?

   – «Платите, и никто не узнает».

   – Люди!

   – Ничего. Кривая вывела. Теперь я на своём месте в наилучшем качестве. Выгрызаю турок, трясу в сновидениях европейских политиков...

   – А что будешь делать, когда освободишь Грецию?

   – Не знаю. Умру, наверное, совсем... Посмотрим...... Ты помнишь жизнь?

   – Только с тобой...

   – ... А я помню много жизней. Это оттого, что долго умирал...... Сколько же их было! – Больше сотни!... Я верил в разных богов, но всегда воевал за них...... Победа будет нашей!

   – А за душу свою ты не боишься?

   – Нет. За неё молится весь Афон... Я даже соборован.

   – Но обитаешь в языческом капище.

   Мы остановились в тронном зеле исчезнувшего божества.

   – Святому Духу нет запретных мест.

   Две плиты у наших ног раскрылись, как дверные створки, выпуская в сумрак бело-голубое сияние, исходящее от россыпи мелких кристаллов, что заполняли ковчег, бывший чуть короче гондолы, но шире её.

   – Алмазы!?

   – Нет. Освящённая соль. Я отдыхаю в ней, если накануне убиваю. Но война медлительна, ленива. Когда она совсем впадает в дрёму, я предпочитаю дневать на дне моря: можно видеть солнце, множество животных, и вода съедобна, правда, говорят, если много её пить, дёсны окостенеют...

   – А с дельфинами ты больше не враждуешь?

   – О, эти волки волн! Они только и мечтают откусить мне ещё что-нибудь! Но уж если я живой был им не по зубам, то мёртвого меня им подавно не достать, прости, Боже: грех злословить на чистых, хоть они и мои недруги. ... Утро нескоро, но мы устали. Ложе ждёт.

***

   Я никогда не спал слаще. Зарывшись в святую соль, я тотчас согрелся от миллиона слабых уколов и вскоре перенёсся душой под золотое небо на край необъятного кратера, в котором располагался причудливый город с улицами в виде террас, мостов и лестниц. Он начинался прямо подо мной: моё подножье – крыша дома или храма. На отдалённом углу стоит женоподобный человек в длинной чёрной хламиде. Приблизившись, я узнаю Перси Шелли. Его волосы отросли и растрепались на длину ладони во все стороны. К его серой коже тут и там прилипли крупные рыбьи чешуйки, редкие, как у карпа. Правую руку он держит на подозрительно выпуклом животе и клонит кроткий взор на дно воронки. С его тонкой шеи свисает на цепочке золотой оплавленный крест.

   – А, – кивает мне, – Доктор... Здесь много докторов. Здесь больше никого и нет, только больные и врачи... Они искусней и честней, чем там... Болезни тяжелы... но я не жалуюсь: они не навсегда. Нам позволяется искать места, где лучше... Здесь вот тихо... И красивый вид, не правда ли?....... Очень красиво и гармонично. Пойдём, я покажу тебе, что там вокруг.

   Мы отошли к внешнему краю кратера и посмотрели в долину у подножья.

   – Здесь у них северный склон. Он мшист и лесист. Мой куратор говорит, что некоторое время спустя я должен буду отправиться туда – за грибами и ещё чем-то. Это волнует меня: я никогда не собирал ни грибов, ни орехов... Но это, наверное, легче, чем делать что-то на более тёплых склонах, где нужно ухаживать за всякими... тыквами,... бобами,... сельдереем...

   – А кому здесь нужна еда?

   – Не сбивай меня. Внизу – болота Стикса и Леты, а дальше – поле вечного боя у ворот Уалхолла. Там гибнут, воскресают и снова гибнут те, кто воевали в жизни. Теперь они защищают лестницу в мир от духов вражды. Каждый должен умереть столько раз, сколько раз прежде убил, тогда он сможет покинуть это место. Но оно считается очень почётным. Там много привилегий – вплоть до права выйти к живым и требовать изменений здешних законов... Западнее – злые чащи. На северной опушке ближе к болотам – всегда зима, а на южной – тропическое лето. Эти леса мертвенны и страшны. Они предназначены людям, не умевшим справиться с дурными инстинктами. Не знаю точно, что там происходит, но никому не желаю там оказаться. Самый дикий край. Он более всех удалён от Иденского сада, что расположен точно на востоке. Туда в свой срок попадают все, чтоб вспомнить земные услады, в том числе и вкусную еду. Там время идёт обратно, и люди постепенно умаляются до младенцев, которых потом кладут в эвнойскую воду и дают им доменьшиться до одной незримой частички, которую выпускают к новой жизни. Если человек не прельщается дарами сада и не становится ребёнком, его отвозят в чёрное море, где его душа растворяется во тьме или оседает на дно тьмы, или поселяется на каких-то островах – я этого не знаю.

   – А что происходит в городе? Ты говоришь, вы болеете, и вас лечат. От чего?

   – От узаконенных живыми пороков их природы: изменчивости чувств, склонности лгать, желания порабощать других, от влечения к жестокости и распутству, называемому семьёй и браком. И ещё здесь рождаются новые души.

   – Одна из них – у тебя в животе?

   – Да. Уже вторая. Мне сказали, что всего их должно быть семь. А некоторым приходится вынашивать и тридцать, и больше.

   – А есть такие, кого это вообще не касается?

   – Есть. И тебя не коснётся. Тебе будет назначено что-то другое... Я хочу спуститься и прилечь. Не ходи за мной. Прощай.

***

   Мы проросли, как белые цветы из-под озарённого снега. Пол над нами уже вскрылся, но мы не торопились. Я рассказал свой сон с восторгом, достойным молодой жизни. Джордж подумал: «Хорошо, что ты не изменился», а вслух спросил:

   – Разве ты прежде не был там? Разве нам может сниться что-то, кроме Ада?

   – Мой Ад и Рай – это ты. Пока ты был жив, я всегда кружил возле тебя, а с ночи твоей смерти – ни на минуту не смыкал глаз. Иногда мне грезились какие-то странные улицы, подвалы, люди-калеки, но я не понимал, что это за места, и бежал мимо всего, ища тебя.

   – Я чувствовал, что меня выслеживают... Все мы кого-то ищем. Засыпая, я оказываюсь на поле вечной битвы за мир – в тот самый час, когда враги отступают, не оставив ни одного невредимого человека. Для сражения отводится срок, за который людям нужно просто не подпустить демонов к своим дверям, но бой всегда ведётся до полного разгрома смертных. Не успевших пасть в схватке, убивают как пленников. Потом над трупами поднимается зелёный туман, заживляющий их раны. В этом тумане я брожу, вынимаю из тел железо, соединяю с ним их отрубки и смотрю во все лица, мечтая найти моего Джека; спрашиваю о нём тех, кто ещё не омертвел, но они в бреду не понимают ничего,... и всё-таки я всегда буду его искать.

   – Может, он уже переселился оттуда?

   – Глупости! Он там пробудет до конца века! Я найду его и закляну браком по любви.

***

   Джордж познакомил меня с тремя своими главными сподвижниками. Первый – суровый католик сеньор Пьетро, оставив половину разума в турецком плену, считает себя погубителем друга и не помнит жизни без отчаяния. Всё его утешение теперь – большой тёмно-серый пёс со свисающими до груди бархатными щеками, да горы вражьих трупов. Он, Пьетро, молвит:

   – Греция – это лучшее, за что сейчас можно отдать жизнь...

   Второй – некто Трелони, англичанин, надутый гордостью за своего дядю, нашедшего какие-то пиратские сокровища.

   – Если, – заявляет он высокомерно, – за ближайшие пять лет нам не удастся отвоевать Грецию, мы попросту её купим.

   Третьего, грека, предводитель называет «сэром Блекхартом». Он посмотрел на меня поверх янтарных очков, задумчиво проговорил:

   – Какое у вас имя – царственное и трагическое. Младший из пятидесяти сыновей Приама был вашим тёзкой. А значит оно – знаете, что? – Многоодарённый.

***

   В двадцать девятом, когда все документы о независимости Греции были подписаны, её ночной герой – Кровавый Георгий выкинул свой последний фокус: потребовал провозглашения его правителем этой страны. Шок был всеобщим, но отказ сулил слишком большие неприятности. Несчастная мировая общественность, сгорая от стыда, завираясь в прессе, готовилась короновать своего изгоя, официально изглоданного червями в недрах английской земли несколько лет назад. Трижды гений! Вот это я понимаю – реванш!

   И уйти он сумел красиво, приурочив церемонию к рассвету.

   Большинство его соратников погибло в тот же час, но некоторые смогли дотянуть до выхода второй части «Фауста» и достройки Кёльнского собора.

   Меня не было в их рядах. Мне было поручено навести и оберегать порядок в гареме.

   Я писал трогательные письма леди Анне, конечно, не оставлял заботами Мэри, не преследовал Клару, не тревожил Терезу. А вот леди Каролина сполна расплатилась и за свою бессовестную писанину, и за то, что нашла в Веллингтоне.

   О леди Огасте я узнал много интересного, например, то, что она скончалась в раннем детстве на руках своей мачехи (тёмная история!) и была тайком где-то похоронена. Воздадим, однако, должные почести чаровнице Астарте, посвящённой во все тайны, единственной, заглянувшей в гроб и сказавшей: «Это не он». Начав свою игру отстранённым критичным наблюдателем, она по-настоящему полюбила... И погубила?... Хм... Провожая его из Англии, она не утерпела и раскрыла карты, думая либо спасти, либо добить того, кому была дороже всего на свете, но ничего не получилось. В первом же порту несчастный влюблённый отправил письмо «милой сестре», и потом без вздоха о «бедной дорогой покинутой сестре» не проходило ни дня.

   Подружившись с Мэри, не без влияния последней, Астарта почти насильно повезла на Балканы свою горемычную невестку, чтоб в незабываемое утро рядом с королём Греции встала королева. Свидание длилось лишь минуту. Он успел только сказать ей: «Мы с вами давно не виделись...». Затем открылись двери переполненного алым солнцем алтаря, из него вышла девочка лет четырёх, взяла вампира за мизинец и увела в пожар зари.

***

   Долгие потусторонние мытарства Джордж претерпевал со стойкостью, пленявшей чертей. В самых тяжких муках с его лица не сходила злорадная усмешка.

   Великий грешник, он был вынужден идти в Уалхолл через лес, устрашавший Перси. Там обитают хищники всех родов – вплоть до насекомых и растений, и они мстят тем, кто, живя, забывал в себе человека. Не единожды ядовитые острые лианы впивались в ноги и руки скитальца, отравляли и дурманили его, но он собирался силами, обламывал пронзавшие его стебли, выдёргивал шипы и шёл дальше мимо распятых развратников и обглоданных убийц. Если же он сам не справлялся, звери, помнившие его доброту, помогали ему – перегрызали ветки, зализывали раны.

   На поле вечной брани Джордж оставался долгонько, но всякий раз погибал легко и мгновенно. В один из кратких перерывов между битвами он наконец нашёл своего отца.

   В Иден они отправились вместе, ну, а там мой герой вновь явил собой аномалию: он не прикасался ни к яствам, ни к козоногим резвушкам, белые ризы на нём темнели до черноты, и при всём этом он молодел и демонически хорошел. Всякий раз я находил его на краю высокого берега отрешённо смотрящим в море тьмы. Вскоре он перестал меня узнавать. Я рассудил, что время, обращённое вспять, отнесло его в тот возраст, когда он не был со мной знаком, и, смирившись, я более не тревожил его, только наблюдал издали.

   Черти рвали на себе шерсть: они считали своим долгом выпускать в мир оздоровлённые души, а эта обещала возродиться чудовищем. Уговорам он не внимал; применять какое-либо насилие они не имели права. Они пригласили на помощь своего патриция, бывшего небожителя. Тот обменялся с Джорджем несколькими непонятными словами, после чего велел подчинённым оставить человека в покое. «Он опомнится, – сказал, – Приведите ему матерей. Пусть одна накормит его, другая сосватает, третья опоёт».

   Шёл шестьдесят второй год.

   На чёрную кручу выбрели три старухи. Старшая тянула по земле шлейф седых волос, как невеста – фату. Средняя, высокая и сухощавая, гордо изгибала лебяжью шею, обвязанную чёрным шёлком. Младшая, круглолицая, востроносая, большеглазая, словно в нетерпении сжимала пальцы и что-то искала в складках пеплоса. На их зовы Джордж, кажущийся уже семнадцатилетним, отступил от обрыва и вернулся в сад, где сперва нехотя, потом охотно стал есть, подпустил к себе гибкую красавицу в змеиной коже, прислушался к песням...

   Однажды я проснулся, а когда уснул опять, не смог найти моего господина и брата. Его больше не было. Его душа стала зерном, а плодом будет другой человек............................... ..................................................................

***

   Я вернулся в Швейцарию, каждую ночь гулял по Женевскому озеру, а днём спал в его глубине.

***

   Мир изменился. Не понимая, что случилось с ним в десятых годах девятнадцатого века, он всё-таки уже никогда не сможет смотреть на себя прежними глазами, не посмеет больше гордиться собой, скрывать свои уродства и оправдывать преступления. Быть счастливым стало стыдно. Чистую совесть признали изобретением дьявола.

   Каждый из нас, составивших и подписавших Великую Декларацию Вселенской Скорби, заплатил свою цену и получил свой венец.

   Когда литераторы стали вкладывать во второстепенные уста слова о том, что байронизм смешон, и его время прошло, – наступил его истинный расцвет. Талантливая молодёжь, раболепно лепеча цитаты о бесполезности искусства, то складывала голову в позитивистских авантюрах, то срывалась в артистические крайности – всё по сценарию...

   Ни один влиятельный персонаж последнего времени не может быть назван не-байроническим. Этот типаж (или, вернее, архетип) стал кислородом культуры. В моей коллекции более ста тысяч очевидно зависимых от него текстов. Они, конечно, не похожи друг на друга, поскольку лучи одной звезды расходятся в разные стороны. Никто не читает его собственных вещей, как никто не читал Евангелия в десятом веке. В том нет нужды. Его имя знают все и все понимают, что за ним стоит.

   Дюжина самодельных карманных портретов в ресторанчике на пути к Юнгфрау – чепуха на фоне тридцатиметровых баннеров, развешанных по всей планете. Одно и то же лицо – на афишах, в рекламах сигарет, часов, одеколона, костюмов, автомобилей!

   Траур, над которым стебался мистер Пикок, стал стандартом официального наряда мужчины или женщины.

   Хватает, конечно, и ереси. Не вполне понятно, из каких соображений мистер Фаулз нарёк славнейшим именем какую-то сомнительную школу в винноцветных окрестностях Афин... Я к тому, что больше подошла бы ветеринарная клиника. А ещё раньше Фицджеральд... Потом Элиот... Впрочем, для этого божьего человека и «Гамлет» – неудачная пьеса.

   Всепримиряющий феномен кино вернул в объятия друг друга нас, ранимых и ревнивых фантазёров. Недавно вышел умопомрачительный фильм, где доктор Франкенштейн сляпал своего монстра по заказу бессердечного графа-вампира для трёх его бесноватых девчонок. Замыслы у этой компании были самыми гнусными, но благородное чудовище перешло на сторону таинственного, трагического, оклеветанного, эксплуатируемого и неотразимо возвышенного борца с тёмными силами, которому помогали также маленький, но неглупый ватиканский лаборант и воинственная возлюбленная красавица. Ею, бедняжкой, пришлось пожертвовать. Таков романтический канон...

***

   Моё бессмертие скромно, однако благосклонный читатель без труда сможет найти в Интернете не только срок моего земного бытия, но и мой тот самый портрет.

   И пророчество о позорящей меня книге (или даже книгах) исполнилось, но та, где, кроме нас, вампирами оказывается не только треть балканского населения, но и половина лондонского, и все обязаны высасывать до смерти как запоздалых прохожих на улице, так и своих ближайших родственников, а ещё пожирать сердца и мозги себе подобных... Даже заикаться об этой чернухе ниже моего достоинства!

   Другая, конечно, не менее тошнотворна, но она хотя бы посвящена по преимуществу мне. Имею сказать дражайшему аффтару, что сказка про Уинни-Пуха отображает быт английских романтиков лучше, чем его опус! Несколько нравственных уроков я всё же из него вынес. Во-первых, лунатик Шелли мог и хуже относиться ко мне, во-вторых, его бред о раздираемых ризах оказался вещим, в-третьих, человеческий мозг таки-способен уяснить, что ни один текст не создаётся одним человеком. Но, право, синьоры Эко, Борхес, Барт вкупе с подобными пишут об этом проще и точнее! И потом из этого вовсе не следует, что кто-то один, неизвестный, поставлял замыслы всем прославленным. Например, я принял участие в «Жизни Дэвида Копперфилда», вставил пару шестерёнок в «Заводной апельсин», но о «Герое нашего времени» ничего не знал аж до шестидесятых. Милейшее произведение: «Есть минуты, когда я понимаю Вампира». Ничего ты не понимаешь, но всё равно спасибо, кузен. А этот «Онегин» – вообще что-то невероятное. У меня волосы на голове шевелились!...

   Что же до вашего постдекадентского эротизма, коллега, то он наивен по сравнению с теми оргиями нервов, что творились на вилле Диодати. Как сейчас вижу: вдохновенный Шелли четвёртый час крутит шарманку всеобщей свободной любви и никак не может остановится. Клара обгрызает края саксонской кофейной чашки. Мэри за пяльцами украшает батист пятнами своей крови. Джордж, не сводя с оратора слепых глаз, незаметным движением вынимает из галстука булавку и вонзает себе в бедро по самую жемчужину. Его прекрасное бледное лицо не меняет выражения, только зрачки сжимаются в точки. Тут я вырываю Перси из воображаемых объятий всего мира и спрашиваю, а решился ли бы он сегодняшней ночью допустить кого-нибудь третьим. Свергнутый бросает на меня взгляд василиска, потом с мольбой о пощаде переводит глаза на собрата и, дрожа подбородком, произносит: «Почему бы нет». Мэри струит в защиту друга свой волшебный взор, Клара угрожающе царапает обшивку кресла, и Джордж, надавливая на жемчужину, отвечает осипшим от страсти голосом: "Да кому это надо?