Текст книги "Материалы к альтернативной биографии"

Автор книги: Ольга Февралева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 21 страниц)

   – А! Очень приятно!

   – Тут имеет сепя афтокраф.

   – Большое спасибо, – и не посмотрел.

   – А это перо феликий муш.

   – Это перо Гёте.

   – Право, это уж лишнее. Я предпочитаю гусиные, и у меня их много.

   Я едва удержался от того, чтоб пырнуть его в бок, и Беттина, очевидно понимавшая по-английски лучше, чем говорившая, надула губы:

   – Фи! Натурально фантазтишный кортец! Наферной, он тумает, что я хотеть са ним ухашивать! Я нахошу фас испорченный мальчик!

   – Она нас перепутала, – перевёл теперь мне Джордж.

   – Я исполнить мой тело и маку фас покинуть, фысокомерный анклитшанин! Прошчайт!

   – Прощайте. Передайте вот это от меня вашему хозяину, – милорд отломил половинку от крекера и протянул посланнице. Она машинально схватила этот унизительный дар, сунула в сумочку и убежала.

   – Что это было? – спросил Байрон, глядя ей вслед, потом на визитку, потом на меня, – При чём тут... Джъ... Хьюте?

   – Может, она его дочь или любовница, и он послал её к вам с этими подарками.

   – Это называется «подарки»?

   – А что вам нужно? Чек на миллион гульденов и сотню невольников-гермафродиотов?

   – Мне показалось, или она действительно назвала меня гордецом?

   – Боюсь, вы не ошиблись

   – Уму не постижимо! Мне жалуют грошовую книжонку с помусоленным огрызком – и я – гордец!? Я кого-то просил о подобной чести? Не припомню!

   – Ну, давайте догоним её и засунем это барахло ей за шиворот.

   – Я не к тому. ... Кхи-от-тъ. ........... Говорят, его повесть, вызвала эпидемию самоубийств от Лайсбона до Уоренборга...

   – Есть чему поучиться.

   – Да подите вы... к Шелли...

   – Как раз собирался, – ухмыльнулся я, стаскивая золочёное пёрышко.

   Моему оппоненту предстоит ещё одна ночь страданий. Мэри останется с ним, а Джордж – со мной. И записки мои я продолжу, держа в пальцах вожделенный для всякого писателя трофей. А гётев автограф я выдрал и сожрал, как каннибал! «Будьте бдительны» – нацарапал старик по-гречески. Ишь, провидец!

***

   Читатель, наверное, задаётся вопросом, откуда я узнал адрес Гёте. О, мне дала его особа почти столь же известная – госпожа де Сталь. Она тоже хотела сойтись с моим неукротимым лордом. Он и с ней пытался быть вежливым, а получалось всё хуже, чем если бы он просто наорал на неё и вытолкал за дверь. После трёх сеансов он стал ей просто омерзителен. Знаете, чем он попытался произвести впечатление? Альтернативным языком цветов, вошедшим в историю под названием Албанской флористической геральдики. Привожу фрагменты:

   Аквилегия – смерть от воды.

   Кислица – врождённая лейкемия.

   Незабудка – не жди прощения.

   Колокольчик – не спрашивай, по ком звонит колокол.

   Фиалка – девственником и помрёшь.

   Роза – дай закурить.

   Барвинок – а выпить не найдётся?

   Чистотел – христопродавец!

   Нарцисс – дешёвая рабочая сила.

   Сирень – долго я буду любоваться этим бардаком?

   Вереск – ты даже на заборе пишешь плохо.

   Сивец – хватит врать.

   Астра – здесь слишком людно.

   Кровохлёбка – без комментариев.

   Эдельвейс – краше только в гроб кладут.

   Очиток – думай, что говоришь.

   Примула – прежде батьки в пекло не лезь.

   Повилика – кончились патроны.

   Настурция – позорное поражение.

   Купена – виселица.

   Ландыш – детская виселица.

   Со мной же почтенная дама сохранила самые лестные отношения до самой смерти.

***

   Со мной ладила даже чудовищная Хантиха, считавшая своего супруга единственным умеющим держать перо, а остальных (в том числе Байрона и Шелли) – фиглярами и самозванцами. О моей внедрённости в литературный мир она не знала. Для неё я был симпатичным деликатным медиком.

   Она пасла парочку неугомонных малышей. Потом их стало больше.

   У меня же родилась новая диверсия.

   Убедившись, что Мэри слишком привязана к своему полудохлому баронету, чтоб променять его на разбитного лорда с разбитым сердцем, я принялся поощрять последнего на борьбу за эту благородную женщину сами знаете, с кем.

   – Мне кажется, – говорил я, – мистер Шелли не сможет быть хорошим супругом. Он слишком любит уединение, тишину и ласку, а семья ничего такого не сулит. Взгляните, в каком бедламе обитает наш, то есть ваш друг Хант! Друге дело – вы. Вы, по-моему, были бы не только примерным мужем...

   – Вы хотели сказать «приблизительным»?

   – Я хотел сказать «безупречным» – мужем... и прекрасным отцом.

   Байрон смотрит мне в рот, как волк – на луну, потом сосредоточенно озирает пол под ногами... Я знаю, какую рану бережу...

   – Вы вообще ладите с детьми – я это сразу заметил.

   – К чему этот разговор?

   – Давайте пригласим сегодня их всех к нам на вечер.

   – Нет. Не хочу... Не сегодня... Впрочем,... пусть.

   Когда Шелли с сёстрами брякнули рындой на крыльце, хантыши уже носились по вилле с пистолетами. Мои предположения сбылись: увидав детей, наш романтик спал с лица и отпрянул к выходу. Мэри тянула суженого за руку к гостям, а он нащупывал дверную ручку.

   Зря я подошёл полюбоваться мизансценой. Увязавшийся за мной Джордж совершил очередное чудо – приобнял труса и быстро заговорил ему на ухо: "Перси, всё в порядке. Они втрое тебя меньше и слабее. Они будут смотреть на тебя, задрав головы, и говорить тебе «сэр». Затем он подозвал ребят, велел им поздороваться с мистером Шелли и проводить его к столу.

   Так сорвался мой план. Под конец ужина бывший детофоб уже улыбался проделкам юных Хантов и с благодарностью поглядывал на хозяина, а, прощаясь, тихо спросил его:

   – Как ты понял?

   – Со мной было то же самое при знакомстве с племянниками.

   Гениальный краснобай задержался у порога ещё на сорок минут, занятых монологом о несчастьях детства. Мэри, видя, что творится с Джорджем от такой темы, утащила своего милого за фалды, но было поздно.

   – Неужели я кажусь человеком, у которого всё хорошо?!!! – взвыл милорд.

   – Да, – ответил я и чуть не оглох от грохота захлопнутых дверей...

***

   Снедаемый жаждой что-то сделать с собой, я схватил со стола пресс-папье и с размаху бросил себе на ногу.

   Через минуту все обитатели виллы были рядом со мной, ревущим от боли на полу.

   – Простите, ваша светлость, – дребендели слуги, словно это он пострадал, – Не углядели!

   – Я нарочно! – всхлипывал я, сквозь слёзы едва различая белое пятно его лица, – Я должен был покарать себя за нанесённое вам оскорбление!

   – Я сам умею рассчитываться с моими оскорбителями, – звучит далёкий, какой-то подземный голос.

   – Нет! вы не смогли бы поднять руку на такого слабого!...

   Даёт мне повиснуть на его шее, гладит по голове.

   – Дааа, умом вы точно не сильны. Нашли к кому... Эй, разойтись! ... Я говорю, нашли к кому приревновать! К этой русалочке!...

   – Нет-нет, я к Перси...

   – Вот и я о нём!

   – Вы от него без памяти!...

   – Меня с ним связывает только Мэри, только этот...долг или как ещё назвать:...? вина, жалость...... Он такой... блаженный! Пишет, говорит ли... – я ведь ничего не понимаю!...

   – Зачем тогда вы неразлучны!?

   – Да его на минуту оставить страшно! На воде его лягушка съест, в лугу – изнасилует первый встречный кролик! Что за смех? Ты не знаешь кроликов! ... И плакать не надо...

   – Ах, я такое жалкое, посредственное, ни к чему не пригодное создание! Что я рядом с вами! Бездарь и всё!...

   – Ну, полно. У тебя часто получаются стихи, а на дневник я вообще не нарадуюсь...

   – Положим, руку к писание я набил, но в голове-то у меня всё те же величавости и душераздирания!...

   – Ох, да у кого их нет...

   – И говорить я не умею!

   – Может, просто боишься?

   – А не надо!?

   – Нет.

   – Тогда я вот что скажу! Когда я узнал о тебе и о том, какой ты, я подложил себе в ботинок гроздь и ходил с ним три недели, чуть не довёл себя до гангрены! А сейчас я тебя презираю...

   – И ненавижу, – тихо и спокойно подсказал Джордж, ободрительно кивая.

   – И хочу триста раз умереть за тебя самой лютой смертью!!!!!!!

   – ......Всё?.... Ну, вот. И ни ничего сложного...

   – Ответь!

   – ... Тебе, конечно, есть чего стыдиться. И в уме у тебя блажи много, и стервец ты изрядный, но всё это окуплено твоей горячей кровью.

***

   Мы начинаем жёстко, мстительно, сшибаясь зубами, хрипя угрозы и ругательства, деря друг с друга ткани – мёртвые и живые; потом всё превращается в обмен любезностями с выяснением, кто сильнее любит в себе жертву; под утро, сбившись со счёта, умываемся слезами, исковерканные, неразделимые, как пара мучеников, истолчённых в одной ступе.

   Перечёркнуто. Ниже приписка: «О, прости, благовоспитанный читатель, бедного больного!...».

Глава третья

ЧЕЛОВЕЧНЫЙ

«И он ему сказал». "И он ему

сказал". «И он сказал».

«И он ответил»."

Бротски

 

***

   Многие английские приятели нас навещали. Их въезд на виллу был праздничен, шумен, радостен. Всех очаровывало озеро. Все просились не менее чем на месяц... и не задерживались дольше недели. Уезжали суетливо, неловко, как будто обиженно или напугано, хотя ничего особенного не происходило.

   Джордж искренне огорчался, когда они, отворачиваясь, мямлили: «Простите, нам тут нужно срочно...», но никого не удерживал.

   Погода не радовала. Я всё чаще ощущал необъяснимую слабость, озноб и апатию. У меня пропал аппетит и сон. На левом плече я обнаружил новую трёхточечную метку. Не было сомнений, что все три язвы возникли одновременно. Когда и отчего они появлялись, я не знал. Они почти не болели, но я не мог не связывать их с моим недомоганием и с моим лордом.

   В тот день, когда они с Шелли уплыли на лодке буквально в грозу, я осмотрел всё своё тело и нашёл ещё шесть треугольников. Они совпадали по величине, были геометрически безупречны. Только одни почти стёрлись, другие казались свежее.

   Я возмечтал, чтоб шторм погубил обоих моих мучителей.

   Ночь прошла, а они не вернулись.

   Слуги метались, как угорелые коты, собирались плыть на поиски любимого хозяина. Погрузились в ветхий ботик и отчалили кораблём дураков, оря и паля из мушкетов. Подружка корсара едва не увязалась с ними. Клара бренчала ключами в апартаментах любовника. Я лежал в постели и думал, что мы все сошли с ума.

***

   К полудню наши поэты объявились. Джордж сдал коматозного Перси женщинам, а сам принялся кипятить себе воду, переодеваться, кормить собак, как ни в чём ни бывало. Моё любопытство побороло слабость. Я встал и пристал с расспросами.

   Если всё, что я услышал, не было вымыслом, то дело обстояло так: буря перевернула лодку на середине озера в кромешной тьме. Шелли оказался не более водоплавающим, чем улитка, и героическому Байрону пришлось волочить его на себе до берега. Но и там положение оставалось катастрофическим. Ветер и дождь душу готовы были вытрясти из двух потерянных во мраке смертных. Младший из них не подавал признаков жизни, а старший нашёл перевёрнутую рыбачью лодку, утащил под её свод приятеля и до утра согревал его единственным возможным способом. На рассвете покинув убежище, он, Джордж отыскал и людей, выторговал у них всё необходимое для первой помощи пострадавшему, нанял судёнышко, сняв с себя всё, что хоть сколько-то стоило.

   Теперь он сидел у огня на низкой табуретке и грел руки, тяжело дыша, пришёптывая что-то, как во сне. Псы свернулись клубками рядом на полу.

   Я облокотился на каминную полку.

   – .............. Почему вы спасли его?

   – Что?...

   – Захотелось поиграть в благородство? Или может быть вам нравятся его стихи? Или это ради Мэри? Но ведь глупо же! Если бы он сгинул, она бы стала вашей.

   Он почти окунул пальцы в огонь. Казалось, они обуглились.

   – ... Зачем?

   – Прекратите! Все знают о ваших чувствах к ней! Вы тоже ей не безразличны.

   – Её роман почти завершён. Я ей не нужен больше...

   – Это он, ваш Шелли – самое никчёмное на этом свете членистоногое!

   – То же я слышал от него о вас.

   – Гадёныш!

   – Вот-вот. ... И обо мне так говорили.

   – О вас-то кто?

   – Моя мать... и девушка, на которой я хотел жениться. ......... Люди очень злы. ... Не надо им уподобляться.

   – Кому же тогда?

   Ответы буквально валялись под ногами. Стоило коснуться одного из них – он пустился лизать человечью ладонь.

   – Вот им.

   – Отлично. Покажите, как вы это делаете!

   Я протянул руку для поцелуя, уверенный, что посрамлю голословного гуманиста, но он жестом испросил у собаки лапу и, склонившись, припал к ней губам. Зверь тут же провёл языком по его щёке, другой – по другой.

   В приступе бешенства я сбил с камина пепельницу и пустую кружку и убежал к себе.

***

   А сейчас я расскажу, какой инцидент вышел из премьеры первых картин «Манфреда».

   Впрочем, кажется, я что-то напутал с хронологией...

   Или, во всяком случае, должен поведать, как мы выживали вдвоём без слуг двое суток.

   Я по большей части лежал и жаловался на такое чувство, что регулярно теряю кровь. Джордж умильно качал головой и нёс чепуху о том, что даже если это и так, то вреда для меня нет, и я, медик, сам должен понимать, что обновление крови полезно организму.

   – С одной стороны, да, – принуждённо соглашался я, – с другой, от этого ведь можно умереть.

   – Умереть тебе я не позволю.

   Он раз семь повторил, что рад остаться по-настоящему наедине со мной; как хорошо, – говорил, – что я нашёл его, что стал частью его жизни; не давал мне спать до рассвета, рассказывал о своём студенчестве, о смешных и страшных поступках, о каком-то влюблённом однокурснике, который чуть не зарезал его...

   Задремав на несколько минут, я оказался на залитой дождями дороге, похожей на остановившуюся реку. Вокруг расходились в туман пустые поля. Над моей головой медленно низко пролетали чёрные птицы – я видел их отражения в лужах-колеях. Вдалеке различаю смутную фигуру, я с опаской приближаюсь к ней и узнаю Джорджа. Он стоит спиной ко мне, закутанный в тёмный плащ, держа руки, как флейтист. Обежав его я вижу, что он сдирает зубами и жуёт сырое мясо с длинной раздвоенной кости...

   Через три дня эскадра клоунов вернулась без потерь.

   Теперь «Манфред».

***

   Началось всё с «Фауста», конечно, и то не сразу, ведь немецкий язык оказался досадной лакуной в нашей панглосии. Пришлось прибегнуть к помощи кого-то сведущего.

   Методика освоения нового наречия у милорда своя. Она несколько цинична, но не лишена рациональности. Она проходит несколько стадий. На первой находятся слова, созвучные с английскими, а неожиданные значения их очень смешат. На второй заучиваются без разбора все односложные слова. На второй – двусложные с ударным первым слогом. Затем – все остальные слова. Затем – беглое ознакомление с грамматикой. На седьмой день можно уже писать на этом языке стихи.

   Амбивалентное впечатление от «Фауста» на многие ночи лишило Байрона последней возможности уснуть. Он шатался по комнатам в свете луны и негодовал: «Вот до чего дорос европейский гений со времён Марло! Вызвать духа – и спрятаться от него под стол! Продаться Нечистому, чтоб соблазнить сиротку-мещанку! Это таковы ваши германские доктора, что тут-то и предел их дерзаний!?».

***

   Нужно ли говорить, что создавался «Манфред» на моих глазах. Отыщите в архиве автограф. Это я вписал правильные буквы в такие слова, как диградацыя, ифир, оббад, помашч, хемера. Силы мои истощались в обороне орфографии от непримиримого её врага, но на последнем издыхании меня вдруг посетило особое вдохновение.

   Достопамятный второй акт с неудачным самоубийством. В первом варианте Охотника не было, был лишь Пастух. В окончательной редакции от него почти ничего не осталось, но я в свой час приголубил этого персонажа:

Манфред пытается броситься со скалы, но Пастух внезапно хватает его и удерживает

 

Пастух

 

А ну, не смей! Стоять! Ты кто таков?

Кто, нечестивому, тебе дал право

Манить своим трупом в долину волков

И кровью травит у подножия травы?

 

Манфред

 

Ах, скажут: жизнь на волоске...

Да неразрывен волосок!

Я – тот, кто погребён в тоске

С душой мертвее, чем песок,

И нет ни петли, ни крюка мне...

Пастух

 

Тебя послать возить бы воду,

Или дробить для тракта камни,

Да нагишом, да в непогоду!

Иль был бы ты, как я, пастух,

Чтобы нужду терпеть, смиряться и трудиться...

 

Манфред

 

Нужда лишь возмутит мой дух,

Подобный кровожадной горной птице.

Людей голодных и обиженных я скличу

И гневом ярым заражу народ,

И поведу с оружием искать добычу

На графский замок – вон на тот.

(показывает на свой замок)

Не твой ли дом то?

 

Пастух

 

Полно, что ты?

Манфред

 

А был бы! Стало б лишь охоты!

Расшевели в себе отвагу

И нынешнею ночью ж,

Собрав товарищей ватагу,

Вломись туда... Что? Ты не хочешь?

 

Пастух

 

Изыйди, нечисть! Скройся с глаз!

Зачем я только тебя спас!?

   Расцеловав себе руки, я подсунул лист в общую кипу и пустился в пляс по кабинету.

   А он вот этого не сможет!

***

   На следующий вечер состоялась презентация. Всем нравилось. Женщины глотали слёзы. Перси – проливал. Я изображал что-то вроде потрясённости, хотя знал весь текст наизусть. Но вот чтец запнулся. Вовсе прерваться на самом интересном месте он не посмел, стал озвучивать моё вкрапление, и не без удовольствия!

   Через час, когда все разойдутся, я приласкаюсь к нему и скажу, что это просто шутка, что поэма прекрасна, а я – счастливейший из смертных. Он ответит: «Конечно, иначе бы первый акт тоже был вашим».

   Вдруг поднимается Шелли, подходит к Джорджу, нагло отгибает лист в его руке, смотрит в них, на него. Он умолкает, не закончив фрагмента.

   – Перси?

   – Откуда тут рифмы?

   – Хм... Почему бы нет?

   – Ты прочитал нам десять страниц надрывного белого стиха, а на одиннадцатом начинается какой-то... раёшник!

   – Что тебе не нравится?

   – Твоя... неразборчивость! Кого ты к себе подпускаешь!? Бездарных прихлебателей, не умеющих даже льстить, делящих твои ризы прямо на тебе!...

   – Кого ты имеешь в виду?

   – Его!

   Трясущийся бескровный палец тянется в мою сторону.

   – При чём тут мой доктор?

   – Он тебе не доктор!!! – вопит негодяй, – Он – твой грабитель! Он высасывает из тебя душу! Видишь? Он уже давно завладел твоей правой рукой! На очереди твой разум!

   Я пускаюсь на крайность, простираю руки к милорду:

   – Ваше святотатство! Чего оне от мене, убогого, хочут!? Скажите уж йим, что мы люди тёмнеи, гамматикоми не владеим и поэмов отродясь не писывали!

   – Презренный шут!

   – Остыньте, Перси.

   – Никогда! Выбирайте сейчас же: я – или эта тварь!

   Молчание. Кажется, гаснет свет. Я вытягиваюсь во весь рост.

   – Тебе, – говорю ненавистнику, – не страшно выдвигать такие ультиматумы? Неужто можешь ты назвать хотя б одно своё передо мною преимущество? В твоё лицо синюшное нельзя взглянуть без тошноты. Плоды мышленья твоего безбожного – литьё в пустое из порожнего. Поёшь о море – а утонешь в луже. Кому ты нужен!... Да даже то, что прозвучало тут, не ты, а я придумал – шут!

   С этим монологом я обошёл вокруг стола и остановился прямо напротив Байрона, как бы подменяя его собой перед обомлевшими людишками. Они должны были видеть теперь двухголового демона, достойного кисти Блейка.

   – Чудовище! – шипит, хватая под руку своего дружка, Мэри, – Ты умрёшь!

   – Не раньше тебя, ведьма!...

   Не докричав, я вдруг словно вспыхиваю с затылка, моя голова превращается в факел, горящий долю секунды, затем – темнота.

***

   "Она с тобой рядом. Она не ушла. Она по-прежнему твоя. Она велит тебе: «Живи!».

   Эти шёпотные заклинания вьются вокруг меня и пробуждают от беспамятства.

   Ночь. Далёкие зарницы над горами. Огромному Ориону подмигивает с глади озера его двойник.

   У меня есть лишь мгновение, чтоб всё это увидеть. В следующем я срываюсь на подушку.

   Зарницы неспешны. Мягкий свет наплывает на потолок и ускользает, не пугая глаз.

   Если б эта ночь осталась навсегда! Если б исчезла вся суша!

   Как прекрасен был мир во дни Потопа! Лазурный мир без теней. Когда же уходило солнце, и луна была мертва, земля становилась безвидна. Ничто не отделяло воду от воды, небо от неба. Тогда мы не знали зла. Мы не виновны. Они породили сами себя – драконы дна, рвущие друг другу горла. Их кровь превращалась в ил, кости – в камни, а они всё ели и ели друг друга. Теперь даже небо бывает как кровь. Если только не идёт дождь – наша последняя радость.

***

   Не странно ли, что ещё похож на человека и веду себя, как человек? Мне душно, мне омерзительно это, но я одержим человеческим духом.

***

   Я шарю по этому телу, выискивая новые метки. Он мерещатся мне всюду. Я спрашиваю слуг, не замечали ли они таких на себе. – Не замечали. Тупицы!

   Вторгаюсь в адресную книгу, пишу всем, кто был здесь в течение последнего месяца, не испытывали ли они или их дети недомогания и не было ли на их шеях, руках и других членах этих трёх язв, – восемь писем! Кто-нибудь должен ответить. Я не могу отправить их: меня не выпускают из дома. Доверюсь младшему Макмерфи, посланному в город за покупками. Больше надеяться не на кого. Беря бумаги, он обронил:

   – Вы что-то бедный,... прямо как вампир...

   – Вампир? Кто это?

   – Живой покойник.

   Я вспомнил брюссельское утро...

   – А эти вампиры,... за счёт чего они живут?

   – Они кровь из людей по ночам сосут.

***

   Окна плотно закрыты. Камин забит горящими дровами. Слабейший свет режет мне глаза.

   Мой губитель бросает в огонь восемь распечатанных конвертов, подходит, берёт мою немую руку.

   – Уилл, здесь никто не желает вам зла.

   – Я умру?

   – Вы поправитесь. Только, – присел, – нам придётся расстаться.

   Где ты, мой прежний ужас? Только одно сейчас страшно!...

   – Это невозможно!

   – Вам кажется, что мы – одно существо?... Мне тоже. Но это скоро пройдёт. Я постараюсь реже с вами видеться, чтоб вы отвыкли...

   – Я сам вас найду!

   – Оххх... Ну, как вы не поймёте! Так нельзя. Вам надо жить. Я не прощу себе...

   – Лучше смерть!

   – В таком случае, вы видите меня в последний раз.

   – Я от вас не оторвусь!

   – Сегодня меня здесь уже не будет.

   – Предатель! Вы недостойны самого себя!

   – Да... И никто такого не заслуживает,... – выдёргивает свою кисть из моих пальцев.

   – Ты раскаешься!

   – Не больше, чем теперь... Прощай.

***

   Трио Шелли испарилось на третий день. Пиратская свора – на пятый. «Неужели вы вернётесь к нему!? – голосил я им вслед, – Неужели его деньги вам дороже ваших душ!!?», а они и не оглянулись...

   На седьмой я разослал во все крупные европейские редакции плод моего отчаяния. Без подписи. Узнают почерк. Выкинут через час по получении миллиардными тиражами. То будет моя месть! Сначала я буду упьюсь каждым словом каждой рецензии: бездарно, пошло, ходульно, глупо, дико, лживо, бесстыдно, выморочно... Потом он приползёт умолять меня признать авторство и объявить повесть чистым вымыслом. Перовое будет стоить ему пятисот тысяч фунтов или дарственной на родовое поместье и посвящения мне «Манфреда». А уж от вечного страха перед тем, что я могу ответить, если корреспондент престижного толстого журнала спросит меня: «Это правда?» его не избавит никто! И это только начало! Я ещё не сказал им, как можно прикончить вампира.

***

   Я жил и ждал, как джинн, замурованный в потонувшей бутылке. Прошёл месяц, второй, но ничего не происходило. Срок аренды виллы истекал.

   В первую среду ноября в двери постучал молодой мужчина, красотой и статью оставивший бы Аполлона в другом полушарии.

   Он спокойно позволил мне налюбоваться им и через три минуты дождался вопроса:

   – Вы новый жилец?

   – Нет. Я ищу лорда Байрона.

   – Вы его друг?

   – Нет.

***

   Я вручился ему мгновенно и без остатка. Сутки напролёт я рассказывал ему обо всём, что постигло меня, обо всех наших вымыслах и безумствах. Он слушал молча, задумчиво листая мой дневник. Когда исповедь кончилась, спросил:

   – Куда же он теперь направился?

   – В Италию.

   – Что ж, Италия так Италия.

   – Ты поедешь туда? Возьми меня с собой!

   – Я путешествую один,... но... изволь. Поможешь найти.

   – Охотно, но скажи, зачем он тебе?

   – Так. Посмотрю...

   – Ты можешь сделать для меня кое-то?

   – Да.

   – Убей его.

   Он улыбнулся и кивнул.

***

   Я так и не узнал его настоящего имени. Он стал называть себя графом Франкессини, очевидно, реминисцируясь с героем романа Мэри Годвин, копия которого осталась у меня.

   В Женеве я нашёл ходящие по руками нелегальные издания «Вампира», уже переведённые на немецкий и французский! Сознавшись в свой проделке спутнику, я отказался следовать в Италию, но взял с него обещание держать меня в курсе всего, что совершит там. «Запомни, – дал я последние напутствия, – ты должен обязательно отрезать его голову и привезти мне, а труп – сжечь».

   Я снял для моего наёмника половину накоплений. Мы условились встречаться каждый месяц на берегу нашего озера. Не было недели, чтоб я не получал от него весточки.

***

   Под Рождество пришло и другое письмо, связанное с первой неанонимной парижской публикацией «Вампира». Оно было словно написано мне мной самим:

   «Друг мой, в кого Вы только уродились таким дурачком? Я лез вон из родного скелета, чтоб не дать Вам погибнуть, но Ваша настырность превзошла моё воображение. Последнее, что я могу для Вас сделать, это подтвердить авторство, но отступлюсь, если Вам хоть раз вздумается его оспорить. Терпения моего не хватает на Вас. Будьте же благоразумны, Уилл. Займитесь чем-нибудь толковым и не прикасайтесь больше к перу. Вы не представляете, какие беды можете накликать на себя одной опубликованной строкой! Я пытаюсь остановиться, но, кажется, уже не могу. Поверьте и простите».

   Лжец! Он пытается остановится! За полгода выпустил три пьесы, пять фунтов лирической мелочёвки и очередной кусок этого бесконечного «Паломничества». Можно подумать, он там размножился и строчит в десять рук!

   Ясно, почему ему вдруг захотелось присвоить моё детище. Один отзыв радушней другого! Нет, я совсем не дурачок!

   «Ваша светлость, мне очень неловко за возникшее недоразумение. Кажется, я забыл указать своё имя на рукописи. Вам известна моя скромность, а мне – Ваша справедливость. Не может быть и речи, чтоб Вы брали на Себя ответственность за мой опус. Не далее, как к марту я отредактирую повесть и опубликую за надлежащим именем. Остаюсь Вашим преданным другом и ежедневно поминаю Вас в молитвах».

***

   «...Не делайте этого!!! То, на что Вы готовы обречь себя, хуже смерти! Вы ещё можете быть свободны. Забудьте и Вашу новеллу, и меня...».

   «Не надейтесь! Я тоже хочу проснуться знаменитым! Мне нужно моё бессмертие, и я его получу. Не пишите мне больше. Мне нечего Вам сказать. Впрочем, если хотите, чтоб я не открывал миру своего лица до нового года, перечислите на мой счёт, столько сотен тысяч, сколько Вам не жалко. Насчёт пресс-конференций не тревожьтесь. Раньше, чем через десять лет я не подпущу к себе ни одного щелкопёра. Выдержу мою харизму, как благородное вино. Будьте здоровы»

***

   Что ж он медлит, мой ассасин? И денег не поступает на счёт.

   Вы не оставляете мне выбора. Я должен чем-то жить. Я ваш, мои законные гонорары!

   По дороге на почту с признанием века в кармане достаю из ящика его новое письмо, читаю в карете:

   "Сударь, у меня очень мало времени и, возможно, Вы уж совершили самую непоправимую в Вашей жизни ошибку, но прислушайтесь к этим поздним предупреждениям. Знаменитым Вы проснётесь в настоящее пекле. Благодарные читатели – это сказка для школьников, долбящих правописание. Каждый берущий в руки наши книги, ненавидит нас так, словно мы выгнали его из отчего дома; не мне Вам рассказывать...

   Не в обиду! Вы не хуже других. Вы даже не открыли никакой Америки.

   Я давно понял, как именно этот мир решил расправиться со мной. Когда мне было столько лет, сколько Вам сейчас, я вообразил себя писателем и играл в эту игру, не замечая, что перестаю быть человеком. Мои ближние кинулись слагать обо мне пасквили и наводнили ими книжные прилавки. Меня, как Кухулина, убили моим же оружием. Для современников я стал прототипом, для потомков буду персонажем, и весьма одиозным

   Уверен, им понравится эта стратегия надругательства над тем, что претендует пережить их. Кто не рад накарябать своё имя на стене знаменитого дворца или храма! В нашем случае хамы-туристы выдают себя за архитекторов, и отчасти они правы...

   Ваша повесть – позор для меня, но мне к нему не привыкать. Я думаю о том, что будет с Вами, когда они поймут, что из Вас тоже можно соорудить себе мемориал, когда о Вас начнут сочинять похабные небылицы! Не дай Вам Бог дожить до этих дней!

   Деньги Вы получите независимо от того, как поступите, только чуть позже: мне случились на днях крупные расходы.

   Берегите себя"

***

   Я решил над ним смиловаться – позволить ему умереть автором «Вампира». Франкессини уже внедрился в общество карбонариев, приобрёл в нём авторитет своей беспощадностью. Он хочет сдать их всех от имени Байрона. Уже прислал мне текст доноса. Сегодня я отредактирую его и оформлю, завтра отправлю в Италию, а через неделю всё будет кончено для него и начнётся – для меня.

   Уверенный в успехе моего друга, я обнародовался, не дождавшись его вестей.

***

   На обложку с моим именем никто смог смотреть без недоумения, даже я сам. Оно казалось нелепым претенциозным псевдонимом. Произошло что-то вроде тихого скандала. Публика разделилась на тех, кто не верил в моё авторство; тех, кто не верил в моё существование; тех, кто проклинал меня за клевету на их кумира и тех, кто нашёл, что повесть на самом деле слаба и может понравиться только чахоточной пасторской дочери.

   Карбонарии несдобровали, но этот пройдоха выбрался сухим из воды и осчастливил вселенную парой среднеформатных поэм, четвёртым этапом «Паломничества» и новым крупным проектом.

   Франкессини исчез. Я был уверен, что его вычислили и прикончили повстанцы, или того хуже... Странно – я не понимал до конца, как опасен вампир. Или мой страх не вязался с воспоминаниями о человеке, сентиментально преданном домашним моськам, сорящем золотом и трясущемся над каждым медяком, способном переплыть штормящее море и спотыкающемся на ровном месте.