Текст книги "Материалы к альтернативной биографии"

Автор книги: Ольга Февралева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 21 страниц)

   – Я поснимал их. Нынче после трёх синих склянок Лициска взялась по ним прыгать, переполошила всю команду до того, что Макнаббс пригрозил мне чёрной меткой.

   – Лично я ничего не слышал.

   – Потому-то я и предпочитаю стрелять. Вас, сударь, иерихонской трубой не добудишься.

   По истечении трёх минут я восседал за столом, ломящимся от бисквитов, молока, лимонада, сливок, фиников и прочих явств. Усердные клевреты даже водрузили меж ними хрустальную вазу с пурпурным, как открытая рана, гладиолусом. Тарелка, поставленная передо мной, была терракотовой и казалась древне-эллинским экспонатом. На её черном поле выделялись тёплые нагие фигуры молодых воинов. Один стоял, грациозно согнув в локте руку, второй, держась за копье, склонялся к нему. Присмотревшись, я различил в пальцах первого горящую спичку, от коей второй прикуривал. Очнувшись от созерцания посуды, я обнаружил его светлость сидящей напротив себя.

   – Угощайтесь, – любезно предложил он и умолк, преодолевая неловкость, я преступил к трапезе. Отсчитав дюжину вафлей, канувших в моём рте, милорд сказал: «Ну, спрашивайте».

   – Кто такая Лициска?

   – Зверюшка. Вы её видели.

   – И она давеча нализалась психоделических снадобий?

   – Нет, она сама по себе шалунья. Склянки – это время.

   – Какая глубокая метафора!

   – Говорят, её придумал сам Морган.

   – А что он написал из известного?

   – Завещание его знаменито.

   – Элегия?

   – Нет. Обычное завещание с приложением карты островов, где он позарывал награбленное золото.

   – Так он вовсе не был поэтом, – разочаровался я.

   – Может и был, но в тайне. Прославился он как пират.

   Я сугубо смутился, позволив себя так мистифицировать, и снова принялся поедать печенье. Сочинитель «Корсара», через чур, как видно, проникшийся жизнью своего персонажа, ничего не брал с блюд, и прибора ему не положилось, но уста и челюсти его шевелились.

   – А что вы жуёте? – полюбопытствовал я.

   – Вяленые листья табака и лавра.

   – Зачем?

   – Чтоб не есть ничего другого.

   – Вы поститесь по мусульманскому обычаю?

   – Да. Пожалуй, – рассеянно отвечал поэт.

   – Позвольте вам заметить, однако, что таким способом невозможно убить чувство голода. Напротив! Вы, во-первых, усиливаете его острым вкусом пряностей, во-вторых, жеванием сигнализируете желудку производить побольше желудочного сока, чтоб переработать грядущую пищу, но она не поступает, и едкий кислотный секрет разъедает ваш орган изнутри!

   – Откуда вам известны секреты моих органов?

   – Секретом называется биологически активная субстанция, вырабатываемая железами.

   – Какая глубокая метафора ... Вы медик?

   – Я изучал медицину.

   – Отлично. Добро пожаловать в семью...

***

   Это выше и великолепнее всего, о чём я мог мечтать. Увидав однажды этого человека издали, я считал бы, что не напрасно прожил жизнь, и вдруг я не только поступаю к нему на службу, но ужинаю и ночую в его доме!

   Однако странное событие потрясло мой ночной покой. Ровно в двенадцать часов в мою опочивальню вошло семь человек в руках со свечами и картонными карточками, расселось полуколесом у кровати и без предупреждений зачитало по очереди следующие нелепости:

   – Если кажется теперь вам, что вы угодили в сказку, что хозяин ваш – приличный, благородный человек, вы в жестоком заблужденье и, чтоб избежать несчастий, все советы наши крепко намотайте на усы.

   – Если пригласит милорд вас перекинуться с ним в карты, чтоб забавою невинной долгий вечер скоротать, откажитесь лучше сразу под предлогом неуменья, а не то лишитесь глаза, и костей вам не собрать.

   – Если господин откажет вам в покупке новых туфель, не захочет выдать денег на починку сюртука, бесполезно долго клянчить; съешьте в утешенье трюфель и стащите старый галстук у него из сундука.

   – Если вдруг милорд решится вас оставить без обеда и отправить с порученьем вас на почту или в банк, не теряйте время даром, заскочите в ресторанчик, основательно поешьте: банк от вас не убежит.

   – Если вдруг взбредёт милорду выгнать вас из вашей спальни, выставить вас на ночь глядя на чердак или балкон, не рыдайте, как сиротка, а скорей мушкет хватайте и орите во всю глотку, чтоб он сам катился вон.

   – Если скажет его светлость, что вы олух и бездельник, что от вас одни убытки, грязь и головная боль – оправдаетесь вы тотчас, коль сошлётесь на увечья, слабость общечеловечью и влюблённость в алкоголь.

   – Если его светлость спросит, любите ли вы Шекспира, посещаете ли театры, сочиняете ль стихи, отвечайте: «Да, бывает», даже грамоты не зная и в культурных заведениях не сидевши отродясь.

   Затем они встали и ушли. Я подумал: «Недоумки» и снова заснул.

***

   Серебристый флёр утреннего света струился над моим ложем вперемешку с табачным дымом сидящего подле лорда Байрона, сдержанной улыбкой приветствовавшего моё пробуждение.

   – Мне надо вам сказать что-то важное, Уилл.

   – Мне вам тоже.

   – Валяйте.

   – Прежде – вы.

   – Хорошо. Скажите, я похож на того, кому нужен врач?

   – А я похож на врача?

   – Во сне – не очень... Так кто вы, таинственный посетитель?

   – Тот же, кто вы сами.

   – Это как???...

   – Я писатель.

   – ...... И внутривенных кислородных инъекций вы делать не умеете?

   – Нет.

   – Как же мы с вами будем жить?

   – Как друзья.

   – А вы знаете, как живут друзья?

   – Да что там знать!...

   Он отошёл от меня, не сказав того, что подразумевал важным, но некоторое время спустя наш разговор продолжился по моей на сей раз инициативе.

   – Между нами остался неразрешённым один щекотливый вопрос. В Британии я имел неосторожность подписать контракт на путевой дневник. Надо думать, что мои собственные приключения никого не интересуют...

   – То есть вы подрядились вести календарь наблюдения за мной, – облёк мой высокий компаньон ситуацию в жестокие слова, интонацией их наводя на меня невразумительный страх, – Как же это получается – угнездившись в моём лагере, вы полетели наниматься в шпионы к моим врагам?

   – Врагам? Разве у вас есть враги?...

   – Что!?... Так! Рассказывайте по порядку.

   – С чего же начать?...

   – Что вы знаете обо мне?

   – ... Почти ничего... Я знаю, что весь мир восхищается вами, и я сам...

   – Ладно. Как вас занесло... туда, где вы договорились о дневнике?

   – К издателю М.? Я хотел предложить ему мои сочинения...

   – Где взяли адрес?

   – У вас на столе лежала визитная карточка...

   – И?...

   – Он отказался печатать мои драмы, а я сказал, что вам они понравились... Понравились же?

   – Ну, для начала сойдёт.

   – Он весь подскочил, спросил, откуда я вас знаю; я объяснил, и он...

   – Понятно. ... Сколько вам обещали за работу?

   – Пятьдесят тысяч...

   – А сроку дали?

   – Год и день........

   – ... Почему вы согласились? Просто любопытно.

   – Я подумал, что сделаю хорошее дело, если изложу для современников и потомков вашу жизнь. Ведь вы такой необычайный, изумительный человек... И... что же в этом плохого? Разве вы совершаете нечто такое, что не способно понять преданное вам сердце? Больше скажу: вас следовало бы решительно обязать к самоописанию вашей жизни, но ведь у вас ведь на это не хватило бы времени: вы заняты творческими замыслами! Следовательно, вам нужен посторонний биограф...

   – Я вёл когда-то дневник, но сжёг его.

   – Почему?

   – Слишком личный... Никто не дал бы за него настоящей цены... Впрочем, я и теперь записываю что-то по привычке на ночь глядя... полчаса.

   – Тогда, быть может,......

   – Что?

   – ... Вы сами будете вести этот дневник... от моего имени?...

   – За полтинник!? Вы в своём уме?

   – Но тогда хоть не откажитесь его редактировать. Вдруг какие-то происшествия вы захотите утаить, а другие...

   – Расписать маслом, а третьи – с потолка снять!... Разумеется! Смастерить дневник не сложнее, чем мистерию и оду. Всё у вас получится. Главное помните: мои разоблачения стоят куда дороже.

***

   Приведённый диалог запал мне в душу каким-то грузным обломком; вероятно, это раскололось моё отношение к моему патрону, полное иллюзорных предубеждений. Несомненно, человек он неординарный, но есть в нём явная непоследовательность. Я заставил себя вспомнить всё, что мне когда-либо доводилось узнавать о всевозможных творческих личностях, и убедился, что всякий из них отличался определённым эксцентризмом. Многих из них объединяло недозволительное легкомыслие в отношении к искусству, иные были слишокм строги к себе, иные – ничего, кроме своих сочинений не уважали, однако лорд Байрон не подпадал ни под одну из этих характеристик. Он мало говорил о поэзии. То есть он мало говорил о ней со мной, способным понять его. Вместо этого он то и дело принимался толковать о Вергилие, Милтоне, Тассо в кругу своих мужиковатых прислужников, с которым, очевидно, имел давнюю традицию общения. Моё перо предпочитает ломается и падать из руки, нежели предавать звучащие в той среде реплики, и – видит Бог! – мне прискорбен гений, ниспустившийся до столь броской аудитории.

   В одном из неглупых журналов я прочёл, что в поэтике Байрона заметен диалог культур востока и запада. От себя добавлю, что в его жизни бросался в глаза диалог культуры с бескультурьем. В совершенстве владея моряцким жаргоном, он часами беседовал с корабельщиками, к концу плаванья узко подружился с грубияном-капитаном. Со своей свитой милорд использовал крайне маргинальный язык, отчасти узнанный из источников, о которых лучше не думать, отчасти возникший в фантазии самого поэта как некая пародийная система. Излюбленными словечками шайки были гуяр, гуярство, гуярский, гуярить и т.д.. Относились они к чему-либо негативному, достойному осуждения. Я длительно размышлял над происхождением их корня и вдруг узнал в нём искажённое заглавие одной из Восточных поэм! Незамедлительно я поставил милорду на вид эти метаморфозы и спросил, почему он позволяет подобные вольности. «В своей исконности, – ответил автор, – это слово очень оскорбительно. В нём собрано всё представление о неправедности, так что сам смысл толкает на извраты». Он лично вышеназванными словами пользовался редко, имя в распоряжении синонимы, образованные от названия страны Албании. Насколько я понял, они довольно смягчены и называют не что-то нежелательное, а что-то неожиданное, нетипичное, гротескное.

   Очень больно мне было оттого, что между собой мои телохранители отзывались о своём господине крайне непочтительно, говоря о его светлости таким тоном, будто светлость – это что-то вроде глупости, придумывали ему различные насмешливые титулы... Я и этот факт донёс до сведения милорда, он же лишь фыркнул: «Неужели? Вот обормоты!» и не принял никаких мер. Может, ему нравится такое обхождение?...

***

   Первый наш материковый приют его угрюмство облагодетельствовал, заняв две страницы учётной книги спенсеровыми строфами, истребовав шампанского и напоив им всех посетителей, всю прислугу и даже своих новых четвероногих товарищей, затем добился освобождения из кухонного плена всех уток, всей рыбы, взял под личное покровительство старого кролика, громогласно окрестил гнилым дуплом лучший номер гостиницы и отправился с позволения смазливой горничной ночевать в людскую, предоставив вашему покорному слуге апартаменты и постель. Спозаранку неистовый лирик уже постирался рядом со мной, держа на животе дряблого серого грызуна.

   – Что за беда! – сокрушался он, – Я никак не могу ему объяснить, что вредно вот так попусту жевать! Эй, ушастый! Помрёшь от гастрита!

   Кролик жмурился под гладящей его ладонью и неизменно совершал ритмические колебания нижней частью мордочки, что свойственно его природе.

   – Надо срочно дать ему что-нибудь съесть, а то осиротит, – озабоченно произнёс милорд, вручая животному осьмушку груши, – Как спалось?

   – Покойно. А вам? – отозвался я.

   – А мне превосходно не спалось.

***

   Благосклонный читатель, неужели действительно всё, что вас волнует – это похождения порочных богачей или социально опасные умоповреждения артистов с растлением малолетних!? «В обоих случаях!» – чеканно уточняет его светлость из смежного кабинета.

   В полдень он строит своих молодцов и препоручает их мне для экскурсии по Антверпену, сам же наотрез отказывается присоединиться к прогулке. Мне пришлось вести сию свору в музей Рубенса, где меня едва не тошнило от воззрений на искусство жалких кокни. На улицах заламаншские варвары высмеивали скульптурные фонтаны, на которые сам я глядел с безмолвным презрением, ибо недостойно публично демонстрировать низменные отправления, хоть бы тела были бронозвы, а истекала из них вода.

   «Сюда бы милорда!» – звучало рефреном из гущи неотесанных британцев, словно мало им было потехи, а мне – нервотрёпки. «Жаль, милорда нет!» – басил Фрэнк, отдуваясь после пятой кружки пива в кабаке под вечер. Прошла молодая толстая официантка – «Эх, вот милорд бы оценил такую брюкву!». Пила эта компания сначала за «папашу Безумного Джека», потом за «доброго дедушку Злого Лорда», потом за «адмирала Непогоду», потом за собственно его промрачненчество, потом за здоровье Мэри, за меня, за Шекспира, Шиллера и всех на свете бардов.

***

   Бог весть, как мы оказались в Брюсселе.

   Его величество на вскидку совершенно не умеет путешествовать. Он делает это как какой-то одержимый, словно его ветром сдувает с места. Время суток, погода – ничто не важно, если ему приспичит сорваться. Он не участвует в сборах. Распорядится только, что де отчаливаем через час или два и, пока команда скидывает в чемоданы всё подряд, сидит с блокнотом или книжкой, курит у окна со скучающим видом, а то и ляжет подремать. Входя же в новое жилище, ставит на пол сумку (он всегда что-нибудь сам несёт – якобы для равновесия) и садится в нерасчехлённое кресло, чтоб почитать или записать что-то, пьёт, умывается (однажды при это забыл снять перчатки), а слуги лихорадочно вытряхивают содержимое из баулов, и не дай Бог им было забыть любимый бело-розовый карандаш милорда или какую-то эксклюзивную зубную щётку. Своё огорчение он выражает многими манерами: от безутешных слёз до звериного рыка: «Раздолбаи! Всех к чертям уволю!!!».

***

   – Скажи мне честно, Хью, – стонал из-под мокрого полотенца аристократичный предводитель оравы охломонов, – у нас уже кончились деньги?

   – Отнюдь не бывало, сэр, – храбрился камердинер, – На пару-тройку дней ещё осталось.

   – Ах, это катастрофа! Смерть и бездна!

   – Прошения просим. Малость увлеклись...

   – Вас, извергов, я не виню. Я сам был расточителен!

   – Полторы тысячи наскребём по углам...

   – Придётся мне идти на улицу торговать автографами.

   – Упаси вас Бог от такого бесчестия! Лучше стишок какой-нибудь придумайте.

   – Не хочу!

   – В картишки поиграйте.

   – Никогда! Эта затея погубила моего отца!

   – Вашему отцу всегда было море по колено, а лужа по уши; он нигде бы, кроме как на ровном месте, шеи себе не сломил. Не карты губят – неудача! – соблазнял льстивый служитель, и, подстречённый данными речами, через две четверти часа лорд Байрон отбыл в казино, чтоб к утру вернуться на крыльях из ассигнаций, теряя монеты из переполненных карманов и голенищ. «Чтоб я ещё хоть раз кому-нибудь представился! – ворчал он, – Барон С. продул мне полмиллиона, за свой счёт напоил и пригласил в гости! Пятеро крупье чуть не убили друг друга, споря за червовый туз, на котором я что-то черкнул».

   Пронырливые слуги окружили его фигуру, как осы, и, незамечаемые, выгребали деньги себе за пазухи. «И всё-таки что бы сообразить, чтобы не таскаться на чай к этому типу? – рассуждал вслух покоритель зелёного сукна, – Заболеть?... Но если я заболею летом во Фламандии, то Дания – необитаема!..»

   – Дания – тюрьма! – озлобленно ввернул Падди.

   – Сейчас нигде не продохнуть, – развил Джо.

   – Есть у меня одна давняя задумка, – выговорил Байрон, облегчёно от денег вздыхая.

   – Балда какая-нибудь или станцы? – подобострастно осведомился Хью.

   – Уотерлу.

   – Чего? Утопиться что ли?

   – Не сегодня. Глянем с высоты...

   Расстелив на столе жёваную, драную, пожженную по углам и прострелянную в центре карту Европы, его светлость в окружении приспешников был подобен полководцу, планирующему наступление.

   – Вот тут. Отсюда – пара миль. После завтрака выдвигаемся.

   – Вообще-то это называется Ватерлоо, – заметил я.

   – А я как сказал?

   Слава полиглота справедливо преследовала моего друга. Он бегло и чисто изъяснялся на всех известных мне и некоторых неизвестных языках, но имена собственные были его ахиллесовой пятой: он безбожно их коверкал, особенно романские. Мне приходилось ломать голову часами, отгадывая, кого он имеет в виду под Уолтером или Уайлоном, или Уинсом. Алигьери у него оказывался Элджером, Бруно – Брауном.

   – Что ж это за место?

   – Место последнего сражения Нейплона.

   – С кем?

   – Со всем миром.

   – И кто кого?...

***

   Парой миль его светлость ума назвал бесконечный серпантин по камням и ухабам. Мгновенно сломавшаяся коляска была тут же предана многоэтажному проклятью:

   – Тридцать пять собак и Гроб Господень!

   – Вот вам и вид на жительство в Албании!

   – Распрогуярская тачка!...

   Солнце вкатилось в зенит, гоня нас под ажурную тень кроны дерева, идентификацией которого тотчас занялись отважные бонапартисты. Они не помянули только баобаб.

   – Уилл, а вы что думаете? – спросил меня наш заводила.

   – По-моему, это ясень.

   – Здорово! Мировое древо древних норманнов тоже было ясенем.

   Полились рассказы о скандинавских поверьях, в которых какой-то бог самого себя приколотил к дереву, прозвучала живодёрская загадка про него же, имевшего двух воронов – белого и чёрного – и только один глаз. Потом начались дознания, чем мы могли накликать неурядицы: не возвращался ли кто-нибудь по выходу? не пересекали ли нашу дорогу подозрительный субъект? не стояло ли по левую сторону сухой коряги или пня? не забыли ли плеснуть впереди себя вина? Забыли!? Это ужасно! Всё пропало!

   Диковенное собрание привлекло интерес проходящего мимо мызника с мулом, и он с радостью, узнав, кто перед ним, уступил его милорду в качестве не столько транспорта, сколько собеседника на практически весь оставшийся маршрут. Бедный я снова брёл в хороводе клоунов, невольно внимая их репликам:

   – Тут явно прошли русские. Говорят, у них самые плохие в мире дороги.

   – Дуралей! Они что, дороги свои, как половики, притащили с собой?

   – Нет, земля – она везде одинаковая, а ноги у одних лёгкие, у других – как мотыги...

   – Хорош про ноги!...

   – Самая плохая дорога – это море в шторм.

   – А тихого моря лучше нет. Тащись тут по буеракам...

   – Братцы, а не зарыто ли тут где клада?

***

   До поля брани мы в тот день так и не добрались и ночевали в частном доме, вызывая у хозяев дежавю посещения казаков, с той лишь разницей, что у тех не было собак. Детишки из-за стола утащили милорда показывать свою коллекцию обломков войны, там затеяли азартный торг, завершившийся для них приобретением белой волнистой ракушки, турецкого шнурка, сплетённого из двенадцати ниток разных цветов, мелких английских монет, агатовой бусины величиной с перепелиное яйцо, спички с голубой головкой; он же обзавелся свистулькой из чертополохового черенка, солдатской пуговицей и грубой мятой гравюркой, живописующей переход наполеоновских войск через Неман, которую до полуночи рассматривал через увеличительное стекло с горестными вздохами. Ему долго пришлось это делать, прежде чем слуги, с энтузиазмом разбиравшие по слогам Чосера над масляной лампой в неблизком углу, отлучились от чтива проведать, не угодно ли чего его светлости.

   – Вы помните мой портрет в албанском прикиде? – спросил он их.

   – Да, сэр.

   – Помните, что там у меня за спиной?

   Мужланы захихикали:

   – На портретах за спинами нечего не бывает. Они же плоские.

   – Ах, и верно... Как странно. Как много мнимого в нашей жизни...

   – Ох, да. И усы вы себе карандашом тогда нарисовали...

   – Не правда!... Но дело в другом. Видите тут, – показал им картинку, – этот зигзаг. Такой же был и на моём портрете!

   – Кажись да...

   – Что, по-вашему, он значит?

   – Так молния же это.

   – Молния!? Где вы видели такие молнии!!? Молния – это белая небесная омела, нисходящая сефира! Почему они не рисуют под всадниками кошек?!...

   – Бес их знает. Без ума творят... Чего о дураках думать? Почитайте нам лучше.

   Они с поклоном подали книгу, расселись вокруг и развесили уши. Милорд небрежно глянул на обложку: «Ага. Кентерберрийские байки, или Классические сюжеты для чайников». Сначала он просмаковал трагедию Уголино, потом, вдохновившись, довёл до самоубийства Гризельду и до слёз – своих лоботрясов, затем было устроено соревнование, кто громче всех стонет во сне. В конце концов я просто завопил во всё горло. Мои спутники повскакивали, кинулись меня утешать, заставили глотнуть крепкой горькой настойки, а как только они разошлись по лежанкам, пропел петух.

***

   Наконец я получил возможность лицезреть лорда Байрона, что-то вкушающим, и то это выглядело странно. Он попросил у хозяйки свежего, так называемого парного молока, отошёл ото всех, приложил край стакана к губам и замер, а через пять минут вернул пустой сосуд, хотя я не видел, чтоб он наклонял его вверх, как всякий пьющий.

   Полдня мы бродили по весьма банальной равнине.

   – Этакое Уотерлу и под Ноттингемом имеется, – вполголоса констатировала челядь.

   Один только предводитель имел такое выражение, словно видит груды костей и реку крови, впрочем, у него оно бывало и глядя в окно на базарную площадь. Он бормотал, как сивилла Кассандра, о том, что за ужасы творились тут. Мне хотелось спросить, что он подмешал себе в молоко. Исчерпавшись, он отстранился, отвернулся и неподвижно встал на одном месте на полчаса. Слуги издали взирали на него, как бездомные ребята на рождественскую ёлку. Я снова вынужден приводить их идиотские речи:

   – Надо же! Стоит – и ведь думает себе чего-то! Одно слово – великий человек!... Вот ты, Гарри, о чём-нибудь думаешь, когда ничего не делаешь?

   – Бывает. Да я сейчас всё больше читаю. Намедни вот Бекфорда начал. Ничего. Интересно.

   – А я вчерась рифму придумал к слову кожа.

   – Какую? Рожа?

   – Не. Тоже.

   – А ещё можно Боже и ложе.

   – Похоже.

   – В прихожей!

   – Дороже!

   – Кого же!

   – Чего же!

   – Уройся, плагиатчк!...

   – Может,... – начал я.

   – Годится! Молодец, док!

   – Может окликнуть его?

   – Ни в коем случае! Морожу!

   – До дрожи!

   – Вожжи!

   Я не вытерпел и подбежал к Байрону. Он не замечал меня, устремляя в пространство взгляд, полный гордого презрения. Вдруг с его уст сорвались такие слова:

   – Веллингтон! .......... И что она в нём нашла?

   Моё терпение лопнуло. Я схватил этого лжеромантика за плечо и резко повернул к себе. В первую минуту изумления он глянул куда-то выше себя, словно потревожить его мог посметь только ангел, потом ошеломлённо смерил глазами меня.

   – Что случилось, Уилл?

   – Чем вы тут занимаетесь? Размышляете о крушении прекраснейшей из человеческих судеб или вспоминаете свои шашни!? Зачем вы здесь!? Пошли бы в гости к барону С., наставили ему рога, соблазнили его дочь, переспали бы со всеми его служанками, объяснились в пламенной любви его бабушке! Вы вообще о чём-нибудь, кроме женщин, думаете!? Ваши дармоеды развлекаются игрой в буриме! Я за время нашего знакомства написал полторы поэмы! А вы когда последний раз подарили миру хоть строчку!? Кто из нас здесь Байрон?!!!

   Его лицо стало пепельным, глаза потемнели. Он снова поднял голову и без всякой интонации проговорил:

   – Какая скверная погода.

   За моей спиной затрещали изготавливаемые ружья. Я оледенел от ужаса! Неужели меня сейчас расстреляют!?

   – Милорд, – прозвучал голос Джо, – извольте показать свои руки, ничего в них не брать и отойти на три шага назад.

   Оказывается, мои телохранители вспомнили о своих обязанностях. Но и строгость их, и повиновение Байрона – очередной фарс в этом цирке кошмаров! Куда же я попал!? Чем я восхищался!? Где он, мой идол!? Вместо него я вижу какого-то долговязого нескладно-инфантильного позёра! Какой жестокий обман!

   – Прочь! – крикнул я и стремглав помчался в неизвестном направлении.

***

   Я бежал по рыхлой чёрной пашне, пока не наступил на что-то округлое и не поскользнулся. Липкая земля проникла мне в сапоги, в рукава и даже за шиворот, пристала к увлажнённому слезами лицу. Я был жалок и готов провалиться пропадом. Бессильный свой гнев обратил я на камень, виновный в моём падении, – пнул его; а он, катнувшись, оказался человеческим черепом.

***

   Меня нашёл Сетанта – лопоухий пёс. За ним подошли и британцы, принялись уговаривать возвращаться с ними, уверяли, что его светлость ничуть не сердится. Сам он тем временем раздобыл где-то лошака для меня, что оказалось очень кстати: я подвернул ступню.

   На обратном пути его беспросветлость с высоты своего седла рассказывал наёмникам о греческих дьяволицах Форкиадах и теперешнем положении Бонапарта. Ретивый парень предложили взять хороший корабль, доплыть до Святой Елены и освободить бывшего императора, «или хотя бы просто проведать» – добавил умеренный старик. Идея развеселила милорда. Он пустился вскачь и затянул какую-то безумную песню, если только это мул не взбесился от его вопля.

***

   Постель приняла меня в верхнем платье и сапогах, скорчившись, я прикорнул и отдался каменному сну, опустошённый усталостью и стыдом. Мне грезился горизонт, заросший голыми кустарниками; они перевёрнуты, они словно в инее, они сверкают на всё грозно-лиловое небо, они неподвижны. Хотелось подойти к ним вплотную, коснуться; я пытался, но моё тело оцепенело, ноги словно увязли в трясине...

   Пробудился укутанным шерстяным пушистым пледом, в ознобе, с тихой болью в голове. Прислушался. За окнами стучали колёса экипажей, доносились чужие далёкие голоса. Я зажмурился и попытался задуматься,... но ничего не получалось... Взял тетрадь... Рука дрожит. Кто увидит оригинальный автограф – поверит. А вот тут – заметьте – две капли моих слёз. Жаль, что бессердечный типографский санок не передаст вполне моих терзаний!

   Ещё час или два, и мне предложат паковать вещи, но я ещё успею занести в мои записки некоторые общие сведения о моём... объекте? Пусть будет объектом, раз не может быть идеалом.

   Он одевается обычно в светлое, набивает карманы всякой пустяковой мелочью, жить не может без того, чтоб собрать вокруг себя как можно больше человек и устроить кавардак. Если он не спит, его дом ходит ходуном; спя же, он то и дело дёргается, бормочет, перекатывается с места на место, потому частенько просыпается на полу и не редко – далеко от кровати. Он не любит использовать вещи по назначению. Самые простые предметы иногда долго удивлённо рассматривает. Для него нет ничего милей животных. Когда он умрёт, лесные волки будут его оплакивать, ужи снимут жёлтые галстуки в знак траура, бабочки поседеют... Да, со зверями он очень добр, но тот же тип хорошего отношения он переносит на людей; это мало кому может понравиться. И то сказать: лишь с избранными приближёнными он обращается как со своими ненаглядными собаками. На остальных он смотрит, как нежная барышня – на толстых шершавых пауков: брезгливостью прикрывая подкаты паники...

***

   Нельзя сказать, что он входит всюду без стука, но сначала он входит, потом – стучит.

   – Вот как, – сказал, – вы работаете!

   – Мне не спится, – сдавленно ответил я.

   – Это от усталости. Вы не привыкли к походам. Оказывается, у морской болезни есть сухопутный аналог...

   – Вы так любите красивые и мудрёные фразы...

   – Разве красивые?...

   – И напрашиваться на комплименты!

   – Ну, у вас-то не допросишься. ... Обижены на меня?

   – Вовсе нет. Это я виноват: я нарушил субординацию, забыл, что являюсь лишь наёмным служащим, позволил себе, ничтожному, судить вас...

   – Меня судили куда более ничтожные...

   – Чем кто?

   – Чем вы.

   – Так я для вас ничтожество!?

   – Нет, для себя: вы сами так себя назвали.

   – Я лишь предполагал ваше мнение, – и, как видно, не ошибся: вы презираете меня!

   – С чего бы вдруг?...

   – Я... я плохо пишу!

   – Как умеете, так и пишете.

   – Но умею – плохо!

   – Я тут не разбираюсь...

   – Что!? Вы издеваетесь!? Вы – один из выдающихся писателей!....

   – Вот именно.

   – Как так?

   – Мне самому часто не нравится мои сочинения. ... Наверное, я страшно заблуждаюсь.

   – Или не вы!

   Посмотрел на меня, как на чихнувшего клопа, усмехнулся:

   – Этак мы до обеда не помиримся.

   – Зачем нам мириться!? Дайте мне расчет – и живите спокойно!

   – Нет. Я не хочу спокойно жить. Вы мне всё больше нравитесь. Но вам, пожалуй, надо успокоиться. Будете миндальный коржик с какао на молоке?

   – Я должен сперва принять ванну.

   – Чувство долга всегда похвально. Распоряжусь, чтоб нагрели воды. Приходите через десять минут.

   Я ему нравлюсь! Выскочка, пресытившийся лаврами! (Это я о нём) Я для него – шут! Шут может и обругать короля – ведь он дурачок – шут, разумеется... О, Господи! У меня ничего не получается! Чёртовы местоимения! Проклятый английский!

   Ну, ничего. Я ведь только учусь. Я ещё зарою тут собаку!

***

   Повреждённая нога причиняла мне сильную боль с каждым шагом, и, соответственно, я боялся показаться на глаза великому хромому, предвкушая какое-либо ёрничество, однако, встретив меня еле ковыляющим у ванной, милорд сказал только, что лохань уже полна воды напополам с розовым маслом и пенным шампунем. Я расстегнул первую пуговицу и испытывающее взглянул на моего благодетеля. Тот стоял, присев на край стола для умывального таза, и бросал на меня двусмысленно-хищные взоры. После трёхкратной просьбы он оставил меня наедине с ванной. Я (прошу прощения) разоблачился и, прежде чем погрузиться, отодвинул комья пены. Что же я увидел!? Белое дно обыденной купели было осыпано крупным чёрным песком, а по поверхности воды торжественно и безмятежно плавал прямой, как заноза, длинный бурый волос. «О Боже! – вскричал я, – Что за чертовщина!».

   Я был уверен, что Байрон стоит за дверью. Может, так оно и было, но, прежде чем он в неё постучал (а она была заперта) я успел снова одеться и надломить деревянную щётку, колотя ею по тазу и стенам, а так же изрядно натрудить горло.

   – Ну, что у вас? – спросил он, заглядывая, – Левиафан?

   – Не знаю, какую из ваших тварей вы мыли тут до меня!