Текст книги "Материалы к альтернативной биографии"

Автор книги: Ольга Февралева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 21 страниц)

   Его мучитель уже устал избивать дверь и ошалело пялился на неё.

   – Эй, Хэм, – сказал Джеймс, – Что я сделал с Эмили такого, чего не сделал бы ты?

   Молодчик шарахнулся, глухо вскрикнул, увидев врага невредимым.

   – Стрифорт! Ты – сам дьявол!

   – А ты – сама дурость, приятель. Зачем ты полез в воду? Такой добычей море не делится с такими болванами.

   – Чего ты несёшь!? Чего тут творится!? Где люди!? Все как повымерли!...

   – Они-то живы... Мы с тобой... – нет.

   Хэм отмерил себе на соображение около минуты, потом привалился к двери и, схватившись за голову, испустил вой ужаса, затихнув, сполз в бессилии на порог, а Джеймс подсел к нему.

   – Я тоже не сразу понял. Странно... И курить не хочется...

   – О, бедная Эми! Бедный её дядя!...

   – Он лучший человек на свете. Я бы предпочёл быть ему хоть троюродным племянником, чем родным сыном – самой королеве... И он единственный, кто достоин жить с Эмили, потому что его любовь к ней безгрешна. Ясно тебе?

   Хэм всхрипнул и, скорчив жалобную мину, выговорил:

   – Вроде. Может, ты и прав. Но как же они будут? Он уж старый!... Кто их защитит!...

   – А у меня мать-вдова осталась... И маленький сын... Впрочем, он в хороших руках... – Джеймс поднял с земли оброненный клубок хрустально-искристой пряжи, – Это, надо полагать, нить моей жизни...

   – А по что она?

   – Может, по ней определится моя здешняя участь?

   – Страшно, поди, а? – съехидничал Хэм, с недавних пор считающий всякого лорда воплощением греховности, а в глубине души уже начинающий сам за себя трепетать.

   – Тот, кто мне его дал, сказал, чтоб я не боялся.

   – Это кто ж такой был?

   – Ангел, наверное, точней, его сестрёнка мне вручила эту штуку, а он – напутствовал.

   – А мне чего ничего не дали и не сказали?

   – Понятия не имею.

   – Давай тогда вернёмся что ли к морю и узнаем, что к чему!

   Примиренные смертью соперники покинули дом, бывший для них когда-то вожделенным, и пошли на пристань.

   Из воды выходили новые и новые люди – видимо, вместе с кораблём погибла вся его команда и все пассажиры. Белые дети каждому из несчастных и мокрых дарили светящиеся шары. Совсем близко к кромке суши бродил мальчик годков семи с клубком в руках и озабоченно смотрел в водную даль.

   – Эй, дружок! – обратился к нему Джеймс, – Для кого ты сделал эту катушку?

   Малыш сдвинул красивые тёмные бровки и очень серьёзно произнёс:

   – Мне не слишком приятно ставить вам это на вид, сэр, но ваши манеры оставляют желать лучшего. Во-первых, вы применили к незнакомому вам дворянину фамильярное словцо, во-вторых, словом того же качества вы назвали весьма ценный предмет. Общаться в столь вульгарных тонах ниже моего – да и вашего достоинства!

   Джеймс раскрыл рот, как голодный птенец, и медленно опустился на колени перед поучающим его мальчуганом.

   – Ради Бога! Как тебя зовут!?

   – Подобные вопросы невежливы. Дворянин не должен кому-либо впервые называть своё имя без свидетельства третьего лица. Я не требую, чтоб ваша светлость всякий раз именовала меня милордом, но слово «сэр», надеюсь, не надломит ваш язык.

   – Конечно,... сэр,... – задыхаясь от счастья, Джеймс спрятался губами в холодную ладошку, – Я чрезвычайно рад нашему знакомству, – выдавал он бредовые машинальности, – и верю, что, сколько бы оно не длилось, мы останемся добрыми друзьями.

   – Вот, так гораздо лучше. Но вы через чур экзальтированны, – назидательно, хотя уже не слишком сурово продолжал мальчик, то ли сам не замечая, как сжимает свободной рукой два пальца собеседника, то ли подавая этим некий тайный знак с той стороны игры, – Не помню, чтоб это было модно. Встаньте же, пожалуйста.

   Джеймс вознёсся головой под самую луну. Малышу пришлось запрокинуть голову.

   – Вы, кажется, хотели меня о чём-то спросить?

   – Да, сэр – это касается предмета, что вы держите в руках. У меня, как видите, тоже есть такой...

   – Не такой, а подобный.

   – Подобный... подобный такой предмет...

   – Просто подобный. Сосредоточьтесь.

   – Сейчас. Я знаю, то есть, в курсе...

   – Знаю лучше.

   – Лучше знаю, что вам он не нужен, а подобным как я – как раз да, и вот этот моряк – он...

   – Просто моряк.

   – Ну, да. Он моряк и моряк, но, то есть, однако ему не досталось... подобного... предмета. И, может быть, ваш – он...

   – Кто?

   – Предмет. Предмет вот этот вот вам не жаль для этого – данного моряка?

   От волнения ли на оксфордского выпускника напало, как икота, косноязычие? Или разговоры с Хэмом перенастроили его?...

   – Чудесная речь, сэр. Насколько я понял, вы просите меня отдать этот клубок тому человеку?

   – Ну, да, вроде того.

   Белый мальчик торжественно передал искрящуюся сферу Хэму, затем снова – уже не таясь – схватил Джеймса за руку...

   Когда все жертвы кораблекрушения выбрались, с моря подул горячий ветер, гонящий к порту шхуну под тёмными парусами. Со вступления на её борт начиналось для всех погибших у этого берега долгое странствование по иному миру. Вели её два капитана без единой зато команды. Обоим на вид было по сорок лет, хотя в действительности могло быть и меньше. Один был одет старомодно, другой – просто нелепо. Первый называл второго щенком, второй первого – забулдыгой. Первый был в дохлую пьян, второй в этом не нуждался.

   Кое-как приторочив судно к пристани, они очертело заспорили, кому держать штурвал на обратном пути. Наконец первый завладел колесом и так вандальски крутанул его, что смёл медношитым носом полпирса. Товарищ, хохоча, обругал его бестолочью, спрыгнул с рулевого мостика на среднюю палубу, припал к краю борта и заорал: «Пушки – к бою! Развалять эту помойку к псиной матери!» Тотчас полсотни ядер с оглушительным грохотом вырвались из недр корабля, и пустынный городок заполыхал, загорелась сама земля. «Не бойтесь! – кричал погромщик новопреставленным, – Это всё не настоящее!».

   Тут весь берег ухнул и ушёл под воду. Корабль дёрнуло вперёд – к воронке и вниз, но тотчас отпустило. Море стало чисто, подул попутный ветер.

   Примостившись поближе к носу, чтоб не очень качало, Джеймс вытащил из-за пазухи рукописную книжку и раскрыл.

   Луна сияла так, что читать было совсем не трудно.

   "– Это чудо! Это грандиозно! – Советник светил мне улыбкой в лицо и, похоже, пытался вылепить из моей кисти пасхального зайца, – Я всем буду его хвалить и никому не дам в обиду. Признаться, я ещё не до конца проник во все хитросплетения смыслов, но тем лучше! А ведь я-то думал, что мне всё уже понятно в этом мире, что я сделал всё, что мог. Теперь знаю: мои лучшие творения впереди!

   – Э, да что там! Вы вот ещё Шелли почитайте. Это уж точно прорыв с улётом...

   – Шелли? А как это пишется? ...Так?... Это он или она?

   – На ваше усмотрение.

   Великий немец роняет перо; я не поднимаю во избежание пошлой символики, но пускаюсь в разъяснения, что такое Шелли, и остаюсь ещё на пару дней".

Эпилог второй

   Я посмотрел на моего Мефистофеля.

   Он сидел на краю стола, копошась в какой-то книге. С виду ему от силы четверть века. Он смугл, егозлив, изнежен, злорадно смешлив – настоящий бесёнок. Сначала мне казался особенно кощунственным его юный вид, но потом я размыслил, что дух отрицания, укора и протеста не может выглядеть иначе – ведь и Гёте вывел беса в виде студента... На полу прямо под его качающейся ногой дремлет гигантский чёрный дог по кличке Штромиан или просто Ро. «Мне очень нравится это имя, – говорит хозяин, – но выговаривать его я не в состоянии».

   Подаю ему лист, выжидаю несколько минут. Он каламбурит:

   – Да, почить в Boze приятней, чем погибнуть аки Aubrey.

   – Вы мной довольны?

   – Вы делаете это для самого себя.

   – Кажется, дело закончено.

   – Ещё нет. Продолжайте.

   – Но я уже не знаю, что...

   – Вы – кто?

   – Несчастный старик...

   – Нет! Вы – писатель! Вот и пишите.

   И я пишу – о том, как четырнадцать лет, скитаясь по всей Европе, заглядывая и на Балканы, и в урезанную Турцию, Альбин растила похищенного Дэниела. Научив его всему и безвозвратно растлив, она решила отвезти воспитанника к его родной матери, ради чего напросилась на борт яхты, принадлежащей некоему лорду, прозываемому иронически Летучим Шотландцем, ибо он дня не мог просидеть дома и, вернувшись из очередного плавания, пускался в новое, дальше прежнего, словно душа Одиссея в него переселилась. Влекли его к себе особенно архипелаги Индийского океана, а конечный причал ему обычно давала Австралия – материк, на который переправилась семья Эмили после гибели Стирфорта. Пишу о том, какой счастливой была встреча, как забылись все обиды и...

   Тут надзиратель отнял у меня бумагу и сказал:

   – Достаточно.

   – Воля ваша. Я давно устал.

   Он собирает рукопись в стопку, прячет в папку.

   – Хм-хм, что же мне с вами дальше делать?...

   – Расскажите наконец о себе и проявите хоть каплю уважения: я вам в деды гожусь!

   – Если учесть, что я на каких-нибудь десять лет младше вашего отца...

   – Что ещё за бред!?

   – Соответственно, когда вы родились, мне уже было больше двадцати...

   – Вы сумасшедший!

   – И я уже тогда был обречён на бессмертие. Я был великим писателем, автором великой книги, но величие не достаётся дёшево.

   – Вы,... – в моей голове замелькали романтические клише, – продали душу?...

   – Я полюбил, да так, как просто грех любить!... Почти век мы были с ним вместе, но вот...

   – С кем?

   – С тем, с кем вы поднялись в Альпы и кого там предали! ......... Нас с ним не разлучило даже то, что вы зовёте смертью!......... Но рано или поздно существование любой души вступает в фазу коллапса. Жизнь есть, она сильна, но личности – нет... Всё, что мне было свято, сгинуло! Я больше никогда не увижу ни глаз, светивших моему перу, ни губ, выпивших мою невинность, ни рук, из которых я черпал, ни ног, которые я осыпал поцелуями!...

   Я вжался в кресло. Это создание не могло с такой откровенностью и страстью, со слезами – лгать...

   – Всё это исчезло навсегда, и Царство Правды стало для меня теперь таким же адом, как жалкий этот свет!

   – Неужто... безвозвратно?...

   – Ну,...... душа опять придёт сюда... Но в совсем другом человеке.

   – В нём наверняка проявится если не всё, то очень многое из дорогого вам... Вам надо только подождать и не терять надежды... впрочем, с вашей школой... Но всё равно отчаяньем горю не поможешь...

   – Моему – не поможешь ничем, и я сложил мои надежды, как жертву на алтарь; я отрёкся от радости, как схимник, и приготовился справлять мой долгий праздник скорби... Вдруг... в этом постыдном мире, недостойном даже своих язв,... раздался ваш сенильный вздор!!!....... Я сам творил порой такое, что не снилось Герострату и Иуде, но до святотатства вашей прозной лирики ещё никто не опускался!

   – Которая же из моих бедных миниатюр показалась вам... кощунственной?

   – «Проклятие», конечно!......... Может, назовёте имя настоящего автора «Отцов и детей»?

   – Всё, что числится под моим именем, создал только я! – ответил я не без гордости.

   Враг заполнил всё моё зрение мраком своих глаз, но не загасил им света моей искренности, потупился, помолчал, но продолжил с удвоенной яростью:

   – После этой... и некоторых других ваших штучек,... вы тоже стали жертвой, которую я заклал в моём опустевшем святилище. Вернуть вам жизнь – только затем, чтоб заживо вас закопать! – вот, что стало моей последней мечтой!.... Вы пролежали там тридцать шесть суток. Что вы чувствовали, расскажите!

   – Сначала я испугался, что задохнусь, но размыслил, что угорание от углекислого газа должно быть безболезненно, как обычное засыпание, и я стал ждать, молясь о том, о чём не успел,... но сознание всё больше прояснялось и бодрость прибывала. Тут я замелит, что не дышу... Я начал думать, в чём причина и что же это может означать, вопрошать Всевышнего... В конце концов решил, что суть случившегося вся и так передо мной, и возник другой вопрос: что мне теперь делать? Я на всякий случай ощупал, простучал гроб... Поворочался и с радостью...

   – С чем???

   – ...обнаружил, что мои ноги почти совсем не болят. Право, я был так счастлив!

   – Дальше!

   – Я стал думать, фантазировать.

   – О чем!?

   – О слепых людях, живущих в непроглядной тьме и ставших теперь моими братьями... Ещё я предался воспоминаниям; потом стал прикидывать, что делают сейчас мои близкие... Бедные! Знали бы они... Наверное, думал я, рано или поздно кто-нибудь потревожит эти недра – люди ведь не в состоянии оставить в покое землю, и мёртвых теперь то и дело вынимают для перезахоронения или экспертиз... Я, конечно, не рассчитывал, что это будет скоро, может быть, через века, когда человечество сконструирует машины для рытья – циклопические, с множеством рук-ковшей, похожих на сложенные в горсти когтистые лапы... Как – думал я – сложатся мои отношения с тем далёким поколением, что я буду делать средь них? Снова ли возьмусь за перо или освою иное поприще? Во всяком случае для медиков будущего я представлю собой феномен интереснейший. Возможно, именно с моей помощью люди научатся побеждать болезни и смерть! Эта мысль согревала меня, замурованного в холодной подземной глубине, внушала смирение и терпение...

   – А как же голод?

   – Он приходил и уходил и никогда не был слишком мучительным...

   – Аа... Ну, конечно – в старости витальные процессы заторможены. Вы ведь и в отключке-то пробыли несколько суток вместо положенных семи-десяти часов. Ну?

   – Больше мне нечего вам рассказать, так что до сих пор ваша месть не слишком удавалась.

   Он испытывающее посмотрел на меня, видимо, собираясь с мыслями; злобы я уже на находил в его глазах.

   – Если бы, – проговорил, – я всё ещё хотел вам мстить, вы оставались бы в могиле, и, поверьте, отчаяние докопалось бы до вас, но чувства мои изменились. Теперь я даже рад, что вышло так...

   – Позвольте же узнать, что вас умилостивило!

   – Я прочитал у вас и о вас всё, что было можно...

   – Что именно?

   – Многое. Многое в «Накануне», потом, разумеется, «Призраки» – очень хорошая вещь! потом в заметке по поводу «Отцов и детей» – там, где кто-то прислал вам письмо о том, что устроил ритуальное сожжение вашего портрета, – я заплакал, да...... Это что-то напомнило мне,... что-то личное...... С того момента вы словно стали мне родным, но на поиск вашего последнего пристанища я потратил много времени, а в пути меня сопровождала книга, изумительней которой я не встречал. Вот она.

   Я содрогнулся до самых костей: то были «Бесы» Достоевского!

   – Она охладила мои сантименты в ваш адрес, но при этом окончательно утвердила в желании вызволить вас.

   – Но этот роман!...... Вот он-то точно – что ни страница, то наглость, грязь и богохульство!

   – Не поспоришь... Зато уж честно. А до чего содержательно! Прямо омут смыслов! Очевидно, чувствуя свою несостоятельность в деле ясного – логического – дискурсивного изложения своих взглядов, автор отточил методику намёков, позволяющую создавать весьма полнозначные при своём лаконизме тексты... Имя Байрона там встречается, насколько помню, дважды. В первый раз – в связи с вами собственно, второй – в связи с вашим метатипом.

   – Кем?

   – Персонажем, списанным с вас.

   Я схватился за сердце, а чёрт раскрыл книгу и прочёл, словно вонзая в меня триста клинков:

   – «Этот Бадзароф это какая-то неясная смесь Нацдроу...»

   – Ноздрёва! – перекрикнул я, – Которого он приплёл тут совершенно наобум!...

   – А кто это вообще?

   – Гуляка, пьяница, драчун и враль!... Гнуснейший тип! И повторяю, он тут не при чём!... Уж если кто и фиктивное лицо, не имеющего ничего общего с реальностью, то это – прости, Господи! – его Ставрогин! Нет и нет!! Такого просто не бывает!!!

   – Ни тот, ни другой, ни третий, ни даже как называемый Байрон – никто из них не реален.

   – Но в основе моего...

   – Едва ли тот провинциальный доктор, которого вы называете прототипом вашего героя, зачитывался госпожой Рэтклифф............ За десять две с половиной тысячи лет человечество породило только одну (да и ту ошибочную) идею собственного совершенствования (в купе с антитезисом – идеей упадка). На самом деле вы всё те же дикари, взирающие на мир сквозь трафарет своего мифа, называемого теперь литературой. Вам невдомёк, что превращение собственного имени в нарицательное – вот страшнейшее преступление перед Творцом, Духом уникальности! Дети обезьян, если бы вы подражали природе! Нет, вы только передразниваете друг друга! Поэту, сказавшему вам: «Вот я, а вас мне не надо» и выточившему столп красоты и величия из монолита собственного духа, вы ставите это в укор! Вам надо пёстрой кладки разнонравия, разноголосья, маскарада!....... Как вы сказали? Как его зовут? Ста...

   – врогин.

   – ......... Странное имя. Оттуда бы ему взяться?

   – ... Пароним на Стирфорта!?...

   – Холодновато. Что ещё скажете о его происхождении?

   – Лермонтовский тип.

   – Холодно. Припомните портрет.

   – ... «Вампир»?

   – Нет ...... Ну, давайте почитаем...: « волосы его были что-то уж очень черны, светлые глаза его что-то уж очень спокойны и ясны,... зубы как жемчужины... казалось бы писаный красавец, а в то же время как будто и отвратителен». А вот для сравнения ( – собеседник взял какую-то другую книгу – ): «члены его были соразмерны, и я подбирал для него красивые черты. Красивые – Боже великий!... Волосы были чёрные, блестящие и длинные, а зубы белые, как жемчуг; но тем страшнее был их контраст с водянистыми глазами, почти неотличимыми по цвету от глазниц...» ... Улавливаете сходство?

   – Да! Но что это?

   – «Франкенштейн».

   – А!...

   – Очень символично! Я долго не мог понять, отчего Джордж так восхищался этой мутной кровослёзной выдумкой, не выдерживающей никакой анатомической критики... Теперь вижу: это ведь иносказание, посвящённое писателю и персонажу, которого тот составляет из кусков других каких-то расчленённых образов... Тут и левая рука Петшорина, и правая – Ратвена, и ухо Онегина, и ребро Мельмота, и манфредов хребет, и гипофиз другого Манфреда, и шевелюра безымянного пугала... Откуда же взяться жизни и гармонии?...

   – А откуда похвалы, коих вы удостоили бесовского принца и весь роман!...

   – Роман отличный! Материал отборный! Если свести воедино образы лорда Стаурогина и его жены, то получится весьма точное изображение Оригинала.

   – Может, сюда приплести уж заодно и капитана Лебядкина? – всё-таки поэт!

   – Капитан – фигура важная. Он – собирательный образ всех наших мелких прихлебателей.

   – Я начинаю догадываться, кто из бесов списан с вас!

   Осклабился, отмахнулся.

   – Мимо. Его импресарио в тайных обществах борцов за свободу были сеньоры Гамба – отец и сын. Меня никто не знает. Я – одно и множества недостающих звеньев истины; я слово, вырванное из разгадки.

   – Умноженное знание есть умноженная скорбь, но и недостаток знания её не умаляет, – проговорил я мысль, пришедшую вдруг на ум.

   – Кто мешает вам быть внимательнее? Вот тут ( – он снова обратился к Достоевскому – ) есть эпиграф из Евангелия от Луки... Джордж любил этот эпизод; он говорил: «человек может жить, нося в себе множество злых духов, а зверь – чистая душа – ни одного не потерпит и предпочтёт погибнуть». Но он тоже пропустил кое-что... А вы помните, как повествует об этом происшествии, вернее, об исходной ситуации Матфей?

   – Боюсь, что нет...

   – «Когда Он прибыл в страну Гергесинскую (другие называют её Гадаринской), Его встретили два бесноватых, вышедших из гробов, весьма свирепые, так что никто не смел проходить тем путём». Заметьте – двое! А Лука и Марк одного потеряли... Лука говорит, что одержимый жил в гробах, тогда как Матфей и Марк называют своих аналогичных вышедшими из гробов и подчёркивают их неимоверную физическую силу и неукротимость. Позволю себе предположить, что речь тут идёт о самых настоящих вампирах, восставших мертвецах. Лука, кстати, замечает, что с давнего времени бесновался этот человек – то есть, может быть, уже столетия, ведь век вампира неисчислен.

   Я задумался, потирая бороду, какой же вывод следует из этой цитатной мешанины...

   – Как бы там ни было, чудо-то свершилось. Какая разница, кем были эти несчастные и сколько их там маялось, если они все спаслись?

   Собеседник дрогнул, глаза и рот его распахнулись, чтоб тут же сжаться и сотворить жестокую гримасу:

   – А вы вообразите, что меня здесь больше нет и никогда не будет.

   Я вообразил и почувствовал тряску в ногах. За окошком хлестал дождь со снегом сквозь непроглядную темень; вой ветра нагонял тоску и страх; в могиле было одиноко, но хоть тихо, хоть одно и то же, нечего было терять и бояться, но здесь...

   – Нет-нет, не уходите!

   – Ладно, – он сполз со стола и перебрался на кушетку. Штромиан улёгся ему на ноги и тяжело вздохнул. Маленький кровопивец, паясничая, прочитал наизусть мою «Собаку». Меня пронизало отчаяние, но вдруг что-то сверкнуло в моей голове – злость и нежность одновременно, и, едва он умолк, я начал читать «Морское путешествие».

   Что с ним стряслось от этого – не передать. Он полночи бился в конвульсиях, рыдал и кричал на все лады: «Да! Да!», а ближе к утру приластился ко мне и, пока не заснул, лепетал что-то по-английски, по-итальянски, по-гречески, а я поглаживал его по голове.

   За окном проступили из серости голые ветки клёна. Дождь всё не унимался.

   Я задёрнул занавески, подбросил дров в печурку, ловко и быстро согнув колени, сел перед открытой топкой, погрелся, вернулся к моему губителю и товарищу, сунул руку в его карман и вынул визитную карточку с одной только буквой М, составленной из четырёх скрещённых сабель.

Комментарии

«Зеркало и конфеты»

   Произведение поддаётся относительно точной датировке – это июль или август 1822 года. С другой стороны вызывает недоумение присутствие в нём аллюзий на поэзию второй половины XIX в. и даже начала ХХ в. Возможно, среди иррациональных способностей автора было умение предслышать будущее в сфере лирики. Возможно, слова, сорвавшиеся с его уст, не утихали и носились по воздуху, пока не были уловлены и записаны другими поэтами. Например, героиня стихотворения Э. А. По Аннабелла Ли не может не иметь отношения к Байрону, поскольку наделена именем его жены и фамилией сестры. Возможно и то, что двойник Байрона, о котором речь впереди, снабдил рукопись своими вставками.

   Заголовок отсылает к провокационному афоризму Байрона: «Дайте женщине зеркало и несколько конфет, и она будет довольна», а весь текст переосмысливает это высказывание. Зеркало и конфеты оказываются не безделушками, забавами легкомысленной жизни, но символами: первое – истины, самопознания, вторые – простого и неоспоримого, материализованного счастья.

   Грамматические, лексические и фразеологические неточности, встречающиеся в произведении, можно объяснить том, что автор вынужденно писал на языке, которым не слишком хорошо владел.

   Жанровое определение – «открытое письмо» – многократно подтверждается в тексте обращениями к безымянному адресату. Личность этого неизвестного будет отчасти установлена в романе «На кубке кровь...».

   ... мы оказались на родине падшего гения борьбы за свободу – действие начинает у берегов Корсики, родины Наполеона.

   Франкессини – известный авантюрист начала XIX в., фигурирует под этим, несомненно вымышленным именем в нескольких романах Бальзака.

   Гленарван (или Гленарвон) – герой одноимённого романа Каролины Лэм, где она описывает свои неудачные отношения с Байроном. Не путать с персонажем Ж. Верна.

   Ратвен – списанный с Байрона герой повести Дж.У. Полидори «Вампир». См. «Многоодарённый».

   Пикок, Томас Лав – вывел Байрона в талантливой сатире на готическое направление романтизма «Аббатство кошмаров» под именем мистера Траура, который в посвящённой ему главе цитирует «Паломничество Чайльд-Гарольда». Возможно, в первом издании эти цитаты не были никак обозначены; впоследствии сатирик выделил их кавычками и курсивом.

   Лавлейс – скорее всего, имеется в виду герой романа С. Ричардсона «Кларисса Гарлоу, или история молодой леди», более известный как Ловелас. Интересно, что эту фамилию будет носить будущий зять Байрона.

   Ф.Р. – личность не установлена.

   Лорд Стирфорт – очевидно, отец одного из героев романа «На кубке кровь...».

   Леди Дедли – современницами Байрона были три дочери лорда Дедли – Арабелла, Мирабелла и Леонелла. Вероятно, речь идёт об одной из них.

   Однофамилица – леди Анна-Изабелла Байрон, жена автора. Циркуль – намёк на её увлечение точными науками.

   Бесноватая дамочка – Каролина Лэм, вечно пугавшая автора проявлениями своего пылкого темперамента.

   Юнгфрау – альпийская вершина, с которой пытается сброситься Манфред, герой одноимённой драматической поэмы Байрона.

   Герцог Веллингтон – по некоторым версиям, тоже был любовником леди Лэм.

   Леди Анна – см. Однофамилица. В её двойном имени как бы заключены обе героини драмы Тирсо де Молина «Севильский озорник, или каменный гость», в которой дебютировал Дон Жуан, – соблазнённая Изабелла и непорочная Анна. То, что автор предпочитает называть жену именно Анной, исподволь свидетельствует об уважении к ней – вопреки демонстрируемой (пожалуй, слишком громко для искренности) неприязни.

   Саути, Роберт – английский поэт, современник Байрона, не пользующийся его расположением.

   Огаста (или Августа) Ли – сводная сестра Байрона и его возлюбленная.

   Г. – фамилия Пьетро – Гамба.

   Донна Тереза – Тереза Гвиччиоли.

   Клара (или Клер) Клермонт – см. «Подлинная история...» и «Многодарённый».

   Леди Шелли – излишне титулуя Мэри, автор утверждает её равенство с собой.

   Тибальт и Лаэрт – шекспировские персонажи: кузен Джульетты и брат Офелии.

   Конрад – герой поэмы Байрона «Корсар». См. «Подлинная история...».

   ... условно твёрдым шагом – автор ни себе, ни читателю не даёт забыть о своей хромоте, трагически не вяжущееся с его красотой и воинственностью.

   Северное предание – скандинавская легенда о гибели Бальдра.

   Каин – герой одноимённой мистерии Байрона.

   Вы колки, принц – реплика Офелии, дающая возможность Гамлету ответить непристойным намёком.

   Заклятый врач – Дж. У. Полидори. См. «Подлинная история...» и «Многодарённый».

   ...жалуется своим духам – в эру доверия – то есть до ХХ века – люди часто заходили слишком далеко, отождествляя автора с его творениями. Здесь Мэри приписывает Байрону магические умения Манфреда.

   байка про форточку и русских англоманов – основана на созвучии «дует» – «do it».

   Если я, к примру, потеряю свою тень... – намёк на Петера Шлемиля, ставшего в повести А. Шамиссо изгоем по указанной причине.

   «Любимая, в постель нам не пора ли?» – цитата из комедии У. Шекспира «Укрощение строптивой».

   Тёзочка – Мэри Чаворт.

   «Солнце бессонных» – стихотворение Байрона.

   Финдлей – в одноимённой балладе Р. Бёрнса ведёт себя совсем иначе.

   Мойна – поступает наоборот в балладе У. Скотта.

   ...исхода нет, всё будет так – какое-то предчувствие стихотворения А. Блока «Ночь, улица, фонарь, аптека...»

   Из вереска не то что мёд... – предчувствие баллады Р.Л. Стивенсона «Вересковый мёд».

   Астрата – см. «На кубке кровь...»; имя богини совпадает с именем возлюбленной сестры Манфреда.

   всё вперемешку – здесь скомпилированы поэтически строфы самого Байрона, Данте Алигьери, У. Шекспира, Дж. Донна, Э.-А. По, Т.-С. Элиота, А. Блока.

   Кристабель и Джеральдин – героини поэмы С.Т. Колриджа «Кристабель».

   синдром Ченчи – вожделение к дочери, названо по трагедии П.Б. Шелли «Ченчи».

   Безумец Джек – отец Байрона.

   Леди Кэтрин – мать Байрона.

   ...проснётся мёртвым – обыгрывается ставшее расхожим, но изначально именно байроновское выражение «проснулся знаменитым».

   Твой бледный луч доходит к нам сюда – строка, перешедшая в это стихотворение из раннего, одноимённого и серьёзного.

   ...как дьякон орарём – подобное сравнение встретится в стихотворении А. Блока «Новая Америка».

   ...лукавила Джульетта – принимая от Ромео уверения в любви, шекспировская героиня прости не клясться луной, поскольку та изменчива.

«Подлинная история лорда Ратвена и доктора Франкенштейна»

   Эта маленькая интимная повесть написала М. Шелли уже в сороковые или пятидесятые годы XIX века. Заголовок, скорее всего, был дан кем-то другим – более заинтересованным литературной деятельностью героев.

   Мы встретились... – события происходят летом 1816 года.

   Ф. Бэкон – английский философ XVI в.

   Стерн, Лоренс – оригинальнейший английский писатель XVIII в. В его романе «Жизнь и мнения Тристрама Шенди» один из персонажей чертит тростью каракулю, которая в последствии станет эпиграфом к роману О. де Бальзака «Шагреневая кожа».

   Нет поэта, кроме милорда... – обыгрывается мусульманский «символ веры»: «Нет Бога, кроме Аллаха, и Магомет – пророк Его».

   Хам – сын Ноя, подсмотревший за своим пьяным и голым отцом.

   «...картины любишь...» – здесь и далее цитируется комедия У. Шекспира «Укрощение строптивой».

   Трагическая история юноши... – сюжет повести Дж.У. Полидори «Вампир».

   Томас Лермонт – раннесредневековый шотландский поэт, общий предок Байрона и М.Ю. Лермонтова.

   «как сияет солнце...» – снова цитируется комедия У. Шекспира «Укрощение строптивой»

   «Замок Отранто» – готический роман Г. Уолпола.

   «Путь паломника» – аллегорический религиозный роман Дж. Беньяна, писателя XVII в.

   хищные птицы – с ними сравнивает себя Манфред.

   «Наш кум с кумою...» – пародируется стихотворение Р. Бёрнса «Честная бедность».

   Первая восточная поэма – «Корсар»

   Паломничество – Чайлд-Гарольда, надо думать.

   Ходячее недоразумение – леди Анна честит свою золовку и соперницу Огасту.

   Спасибо, милочка... – подложное письмо Клары содержит вопиющие ошибки: ватиканский собор посвящён Св. Петру, а у супругов Байронов родилась дочь, а не сын.

   какая роль мне отведена – Мэри узнаёт себя в Фее Альп, которой исповедуется Манфред.

   ... осквернённый злодейством и т.д. – заключительные фразы романа «Франкенштейн»

   соломенная смерть – в идиоматике викингов – постыдная смерть от болезни или старости, противопоставленная смерти в бою как единственно достойной.

   Аэндррский обряд – в библейском эпизоде (1 Цар 28:7-25) волшебница вызывает дух пророка Самуила.

   Одиссея – одиннадцатая песнь «Одиссеи» содержит ещё одно описание спиритического сеанса: герой приманивает призраков кровью жертвенного животного. Мертвецы пьют кровь, и в них просыпаются сознание и способность говорить.