Текст книги "Материалы к альтернативной биографии"

Автор книги: Ольга Февралева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 21 страниц)

   – Я полтора часа толковал ему о мировой душе, а он возьми да брякни: «Шеллинг. Хм. Вы случайно не родственники?»!

   – Никогда больше не сяду в одну лодку с этим психопатом!

   – Он только и знает, что мотать мне нервы своими солдафонскими байками...

   – Знаешь, что он читает? «Путь паломника»! Люблю – говорит – всякие бродилки!...

***

   – Как по-твоему, – спрашивала я его друга-оппонента, – хищным птицам знакома ревность?

   – Откуда? Они же живут одиноко... Даже когда вокруг куча народу...

   На закате из орлиного гнезда доносилась песня:

Наш кум с кумою на пожар

Бежали тёмной ночию.

Соседский полыхал амбар

И всё такое прочее.

Всё было б очень хорошо,

Дай только полномочия

Спасти картошки им мешок,

Муку, фасоль и прочее.

Но ведь никто его не звал

И не просил помочь её.

При всём при том туда-сюда

И всё такое прочее.

***

   Доктор исчез. Кроме меня, на это никто не реагировал. Клара уехала в город за покупками. Оба поэта словно избегали меня под предлогом того, что не хотят мешать. Оставалось только одно – ждать ночи и идти в разведку, благо что пограничники пропускали меня и указывали путь на вилле.

   Они тоже были в курсе моего романа и находили его очень верным, хотя, конечно, жаль что не в стихах. Освещая мне путь на лестнице, плотный, коротко стриженный косоглазый лакей с золотым клыком, взахлёб рассказывал о своих впечатлениях от первой восточной поэмы: «Нас сперва, конечно, ржач прошиб – ну, с непривычки. Не то, что плохо, а чудно – кучеряво так рассказывать, прости, Господи, нас грешных... А потом попривыкли, вникли малость, и к концу так прям сердце и рвалось! И ведь сколько правды! Что, про лесных разбойников можно сочинять, а про морских – шиш!? Ан нет! Тоже люди, и не хуже вашего! И мне теперь ничего другого, кроме стихов, даром не надо. Даст его светлость, там, Скотта или Тома Джонса, а я: увольте, мне от этой прозы... – как от редьки!.. Против лирики – отстой!»

***

   В апартаментах доктора с потолка свисало полтысячи верёвок разной длины с петлями для удушения. Широкий, длинный, словно операционный стол был стеклянной плитой на тонких железных ножках. На кровати спиной ко мне сидел Джордж, а Уильям лежал на низкой подушке и не мог видеть меня, стоящую в дверях.

   – Немезиду не надо путать с эринией. Эриний три, а Немезида – одна, – просвещал старший, – Валькирии – это не Парки. Парок скандинавы называли Норнами.

   – А меня друзья называли Джоном, – прозвучал слабый голосок.

   – Ну и что? Фауста тоже так звали, а Гёте взял и перекрестил его в Хайнриха.

   – Умоляю, скажите, что со мной происходит? Я умру?

   – Нет, если будете есть яблоки, телячью печёнку, рыбу и пить сладкий чай.

   – Вы меня убиваете!

   – При чём тут я? У вас обычная анемия.

***

   Находил ли он злорадное удовольствие в зрелище чужих страданий, или сочувствие к другому позволяло ему забыть о собственных горестях, но когда у кого-то подле него случались неприятности, он бросался помогать и словом, и делом, и деньгами – и, казалось, это единственное, что доставляет ему радость. То же и с его кошмарными фантазиями. Бог весть, отчего они у него возникали – оттого, что всё в мире казалось ему отвратительным, или он просто так укрощал свою буйную весёлость, или червём подтачивал самодовольство цивилизации. Сполна пользуясь своим влиянием на людей, думал он о последствиях или нет?

   Когда он вышел от доктора, я снова пристала к нему с вопросами об их отношениях.

   – Несчастный говорящий зверёк, – вздохнул Джордж, – Встретившись со мной, придя в мой дом, он так ликовал, будто в рай попал, и я сказал ему: «Нравится – оставайтесь. Берите здесь всё, что плохо лежит; делайте, что вздумается. Можете попробовать лечить меня, а захотите убить – попробуйте и это. Так живут у меня все».

   – Так ты сам сделал его таким, ты – его создал...

   – Я люблю и не боюсь его. Мне лучше оттого, что он где-то тут сидит или бегает. Я обращаюсь к нему, как к себе, не из издёвки, а потому что, наверное, действительно хотел бы быть им,... а он хочет быть мной.

   – А что это значит – быть тобой? Быть – каким? Богатым? Любимым? Презираемым? Страшным? Красивым? Больным? Гениальным? Глупым? Щедрым? Злым? Порочным? Смелым?

   Тут из спальни выскочил в одной сорочке Уилл и завопил Джорджу:

   – А слабо тебе подписаться под моими пьесами, а мне отдать свою?!!!

   – Она ещё не закончена, – провалившимся голосом проикал мой опешивший собеседник.

   – Так заканчивай скорее! – рявкнул наглец и хлопнул дверью.

   – Дааа, – протянул властитель здешних мест, – давно меня так не прикладывали, – и, шатаясь от стены к стене, вышел на балкон. Я семенила следом, с замиранием сердца предлагая сорвать зло на мне, не видя другого способа себя обезопасить.

   Он задрал голову, часто моргая, и закурил, выпуская дым через ноздри...

   – Подарите мне ваш роман. А себе стащите у Перси «Мэб». А заодно передайте, что я готов обменять оду к Наполеону на что-нибудь проренессансное. Клара ещё не сочиняет колыбельных песен? Я могу признать их вместе с ребёнком, а ей вместо чека вручить стихи к сестре! Получится вполне правдоподобно, ведь у неё тоже есть сестра!!...

   Видя, что его вот-вот заколотит, я отважилась на вооружённый экстремизм – вытащила кинжал и приставила лезвием к его горлу:

   – Третью главу Паломничества – немедленно и безвозмездно!

   – Лучше смерть! – гордо прошипел сочинитель, нарочно дёрнул шеей, и по ней к моему ужасу потекла чёрная струйка. Я бросила оружие, убежала в дом, крича: «Помогите! Милорд ранен!»

   Слуги чуть на сбили меня. Они умело обработали царапину чем-то из фляжки, забинтовали шею своему господину, мягко укорили его в неосторожности, ободрили краткой фразой «заживёт» и удалились, увлекая за собой и меня, аргументируя: «Дважды в день он на себя не покушается».

***

   Из комнаты доктора вдруг тоже послышались призывы на помощь. Челядь была к ним глуха, но я по обыкновению решила выяснить, что ещё стряслось.

   Трагикомическая картина! Уильям болтался над своей кроватью, застряв в петле правой рукой. Вероятно, он пытался повеситься, но удавки были слишком высоко (незадачливый самоубийца не вышел ростом). Ему пришлось подпрыгивать на перине и ловить верёвки. Несколько из них он затянул на пустоте, и вот эта – роковая – уподобила его пойманному привидению из детских страшилок.

   – Мисс Мэри! – верещал он, – Вызволите меня!

   – И не подумаю. Покачайтесь так до утра – может, умерите свои артистические амбиции.

   – Моя рука – отомрёт!!!

   – А зачем она вам? Подписываться под чужими произведениями? Рыться в чужих шкафах? Лазить под юбку к беременным женщинам?

   – Я просто исполнял свой долг! Ведь я же врач!

   – Не врач вы, а врун и враг своему благодетелю!

   – Сами вы клеветница и развратница! Спасите!!! Кто-нибудь!!!

   Я позвала Джорджа лишь затем, чтоб позабавить, но маньяк сострадания воскликнул:

   – Мой бедный малютка! Как же вас угораздило?

   – Убейте меня, ваша тьма! Пронзите чем-нибудь это гнилое неблагодарное сердце! Или спасите эту мертвеющую длань! Клянусь вашей вечной славой, она не так запятнана, как думают некоторые!

   Джордж ступил на кровать, деловито взял в рот вполне пиратский тесак, поймал одну из обезвреженных верёвок, вскарабкался, подтягиваясь обеими руками почти до самых стропил и принялся пилить уиллов канат.

   Шмякнувшись обратно на перину, доктор сорвал с запястья узел и проворчал:

   – Обязательно было влезать на постель в сапогах?

***

   Нет, он, мой сотрудник, никогда бы не сочинил моей истории. Во-первых, создание жизни было для него грехом, а во-вторых, уж если бы его герой и совершил этот грех, он никогда бы не отрёкся от своего детища, более того, он встал бы против всего мира, защищая то, что сотворил, до последней капли крови – не обязательно своей.

   Позднее в Италии я говорила Джорджу, что хотела бы переделать роман так, чтоб доктор не казался столь жестоким. Он возражал: «Пусть твой доктор хуже Иуды, но он правдоподобен и поучителен в своей подлости. Большинство людей поступает, как он. Пусть же все видят, к чему приводит такое предательство. А демона я уже недели три назад свёл с Конрадом, и, кажется, они поладили. Только чур никому ни слова». «Конрад жив!?» – возликовала я. Поэт ответил: «Э, он нас с тобой переживёт».

***

   Через две ночи случилось небывалое: не я потревожила драматурга теней в его пещерах, а он – меня. Первым проснулся Перси. Он и встретил пришельца на пороге, не расположенный пускать его дальше. Меня выдернул из дрёмы вопрос:

   – Ты что, убил доктора?

   – Да они сами меня скоро в могилу сведут! – отвечал Джордж более чем в полный голос.

   – Кто?

   – Мне нужна Мэри!

   – Ты забываешься. У Мэри есть... я. Она, конечно, вольна посещать тебя, если видит на это какой-то резон, но ты никак не в праве врываться к ней в спальню.

   – Что там у вас? – спросила я, садясь на кровати.

   – Наш сиятельный друг явился по твою душу.

   – Джордж, проходи.

   Он просочился по стене в альков, осел на пол в бессилии, словно разорённый, потерявший кого-то любимого или уличённый в страшном преступлении.

   – Не понимаю, как это могло случиться, – бормотал, – Как им удалось меня найти?

   – Что бы ни произошло, ты можешь доверять Перси не меньше, чем мне.

   Он вынул из-за пазухи какое-то письмо и швырнул на пол. Перси фыркнул, а я подняла конверт.

   Я: Это... от твоей жены?

   Джордж: Другой однофамилицы у меня нет.

   Перси: И ты не сообщал никому своего адреса.

   Джордж: Нет.

   Перси: Найми ещё двух докторов, и они тебя самого отправят по почте!

   Джордж: Уильям клянётся, что я наверняка сам отписал ей о себе, потому что... тоскую... и вообще у меня правое полушарие мозга не знает, что происходит в левом, а спинной живёт совершенно автономно.

   Я: Кажется, ты его ещё не читал.

   Джордж: И не буду. Ты прочти. А ты, Перси, напиши ей за меня ответ.

   Перси (хмуро): Мне без вас есть кому отвечать. Лучше вмени своему графоману обязанности секретаря.

   Я: Чтоб всему миру стало известно, что наш друг поседел на полголовы, пристрастился к гашишу, погряз в свальном грехе, написал четыре нецензурных трагедии, перестал стричь ногти на ногах, утроил жалованием слугам и так далее?

   Перси: Ну, а Клара?...

   Джордж: Она напишет, что мы уже десять лет проживаем в счастливом браке.

   Я: Может, сначала всё-таки прочесть?

   Джордж: Без меня!

   Перси: Сядь! Не малодушничай! Я получаю такие через день... Мэри, вскрывай и читай.

   Я (читаю): Милорд, не имея в душе ни малейшего желания с Вами контактировать, но внемля голосу долга, я всё же пишу к Вам, ибо по-прежнему чувствую ответственность за Вас.

   Не буду распространяться о нашем бедном ребёнке ввиду Вашего крайнего безразличия к оному. Спешу, однако, сознаться в глубоком сострадании к Вам. Понимаю, что из-за меня Вы были вынуждены покинуть нашу непримиримую к нравственной распущенности родину, вне которой Ваш образ жизни неизбежно приобретёт самый гротескный характер, о чём искренне скорблю.

   Впрочем, и здесь Вас преимущественно окружали люди, пагубно влияющие на Вашу неустойчивую психику, а Ваш ближайший родственник – вообще ходячее недоразумение, способное сбить с толку даже твёрдый и завершённый ум, чего, увы, не скажешь о Вашем.

   Я готова признать, что была не права относительно Ваших литературных занятий, которые без сомнения составляют лучшую из возможных альтернатив основной Вашей склонности – к разврату и дебоширству, но и Вы должны отдавать себе отчёт в том, что данные творения суть отбросы больной фантазии и не сообразного ни с чем мировоззрения. То, что Вы пишете, возможно, полезно для Вас, но остерегитесь публиковаться. Когда Вам понадобятся деньги, я вышлю Вам вдвое больше, чем любое издательство, при условии, что тексты, подготовленные Вами к печати, Вы переправите мне для заслуженного уничтожения.

   Хорошо ли Вы знаете иностранные языки? Говорят, проще всех итальянский.

   Не собираетесь ли посетить Россию. Это было бы интересно.

   Снится ли Вам Англия? Я последнее время много сплю, и время от времени сознание переносит меня к Вам. Признаюсь, в ночных видениях Вы гораздо моложе и красивей, чем в дневных воспоминаниях

   Вашей Клитемнестры.

   Письмо подействовало на Джорджа, как холодная вода на расплавленный металл: он застыл, вытянулся в струнку, оскалился, сверкнул глазами, отчеканил:

   – Если это всё, но что она способна, мне просто стыдно за неё. Простите, что отвлёк столь незначительным предметом.

   И вылетел прочь, хромой ветер.

   Я стремглав кинулась вдогонку. У меня уже был готов монолог: «Мне тоже стыдно! впервые стыдно, что я женщина! а эта чертовка наверняка крутится в кровати, как рыба на сковородке, а по утрам ревёт в три ручья, если ты ей снишься ещё красивее, чем есть!».

   Но он исчез, его нельзя было найти в туманной ночи, остаток которой мы с Перси проколобродили в тревоге за жизнь друга.

***

   На рассвете Перси отключился, чтобы через сорок минут спустя быть разбуженным Кларой и сочинять с ней в соавторстве ответ колкой леди, а к обеду искусный доктор переписал нужным почерком следующее:

   "Спасибо, милочка, что не забываете меня. Ваше письмо как нельзя более ободрило мой противоречивый дух. Я живу в красивейшем месте – в Швейцарии, на самом берегу волшебного озера. Погода изумительна. Днём такое ясное и глубокое небо, что кажется вот-вот разглядишь звёзды, а по ночам налетают милые моему сердцу грозы, превращающие древние дубы в факелы, вырывающие с корнем вековые ели. В свете молний тучи напоминают перевёрнутые горы. Отражаясь в озере, они превращаются в подобие гор, вздымающихся навстречу отражениям реальных гор, утыкающихся в них вершинами. Я бы никогда не обратил внимания на это явление, если бы на него не указал мой новый друг – человек, подобный мне в самых лучших чертах – истинный философ и служитель священной поэзии.

   Я мог бы сказать, что он исцелил мою душу от всех заблуждений молодости, если бы это не сделала прекрасная и мудрая женщина, взявшая меня под своё руководство и покровительство, подарившая мне сокровище своей любви. Она укрепила меня в презрении к суеверию, именуемому религией. Конечно, я был смешон, предлагая ей венчаться хоть в ватиканском соборе Св. Павла. Мы можем быть счастливы и без этих дикарских обрядов. Наши дети никогда не узнают, что такое бог, и вырастут душевно здоровыми людьми, чего не скажешь о вашем сыне.

   Вторая гордость моей жизни – моя поэма переведена на турецкий язык и снискала на востоке ещё больший успех, чем в Европе. Сам султан прислал мне в благодарность ожерелье из жемчуга и бирюзы, которое так к лицу моей возлюбленной!

   Кроме нас здесь живёт ещё много людей, имевших несчастье родиться в Англии, жертв мракобесия и диктатуры конформизма, принимающих с неизменным почтением и радостью Вашего непокорного слугу – такого-то".

***

   «Всю ночь строчил, как угорелый, – доложили мне на вилле, – Полчаса назад ушёл».

   Допущенная к ещё дымящимся рукописям, я умилилась, видя, какая мне отведена роль, а по ремарке догадалась, где найду сочинителя; схватила бумаги, чтоб по дороге выучить слова, и устремилась в горы.

   У ближайшего водопада я была мало похожа на дочь воздуха... Мой заклинатель, сам запыхавшийся, с мешками под глазами, пил из пригоршней и умывался по другую сторону потока, неширокого, но грохочущего так, что мне пришлось надрывать горло. Но партнёр мой, кажется, без особых усилий перекрывал своим голосом шум воды. Наверное, когда он выступал в палате лордов, мало кому не хотелось спрятаться под кресло или выскочить в окно, а он едва ли привирает, называя себя внуком банши.

   Я показала бумаги, вопросительно кивая. Он покачал головой, приложил к счастливо улыбающимся губам пальцы, словно в ожидании, потом протянул руку вверх и описал четверть круга. В эту минуту лучи солнца пересекли водопад, и появилась радуга. Я спрятала рукопись за спину и зажмурилась, зная, что он, романтичный, но злопамятный, плеснёт мне прямо в лицо, и не скупо...

***

   Какая лукавая сцена! Он впервые заговорил со мной на языке обожания; предписал мне знание и понимание его; заставил предложить ему прочнейший на его взгляд союз – и отклонил им же придуманное предложение.

   Отыграв, мы спустились на лужайку, туда, где пересечь поток было нетрудно, и повалились в траву с моей стороны.

   – ...Джордж,... почему именно на ней?...

   – ...... Первым, что я о ней узнал, были её стихи...

   – ... Хорошие?

   – ...... Да я и не думал, что женщина может делать это!

   – Фрхъ!...... (Беспросветный шовинист!!!!!!)

   – Правда, потом она объявила поэзию дурной привычкой...

   – ...... Кстати,... если бы Манфред не отказал фее, что бы она с ним сделала?

   – Спроси у неё.

***

   Вот и развязка. Я пишу за столом, Перси тихо ходит за моей спиной и говорит.

Осквернённый злодейством, терзаемый укорами совести, где я найду покой, если не в смерти?

   – Мэри, я почти забыл твоё лицо.

Прощай! Покидая тебя, я расстаюсь с последним, которого увидят эти глаза.

   – Ты не хочешь видеть меня, жить со мной?

Если бы ты ещё жил и желал мне отомстить, тебе лучше было бы обречь меня жить, чем предать уничтожению.

   – Да, я не так понимаю тебя, как тебе нужно, не могу помочь тебе в творчестве...

Но всё было иначе; ты стремился уничтожить меня, чтоб я не творил зла...

   – Но как же наши чувства?

Если по каким-то неведомым мне законам, мысль и чувства не угасли в тебе, ты не можешь пожелать мне более жестоких мук, чем те, что я ощущаю.

   – Без тебя я буду несчастнейшим человеком в мире.

Как ни был ты несчастен, мои страдания были ещё сильней.

   – Мы оба пожалеем... Ты плачешь? О чём?

Жало раскаяния не перестаёт растравлять мои раны, пока их навек не закроет смерть.

   – Скоро осень...

Скоро, скоро я умру и уже ничего не буду чувствовать.

   – Я говорил с ним. Он согласен, что так больше не может продолжаться.

Жгучие муки скоро угаснут во мне.

   – Он не хочет никому наносить обид, а сам не уступит своей свободы.

Я гордо взойду на свой погребальный костёр и с ликованием отдамся жадному пламени.

   – Мы расстанемся, как хорошие знакомые, будем переписываться.

Потом костёр погаснет, и ветер развеет мой пепел над водными просторами.

   – Мы все успокоимся, изменчивая жизнь подарит нам новые встречи.

Мой дух уснёт спокойно, а если будет мыслить, то это, конечно, будут совсем иные мысли. Прощай.

   – Прости, что я тебе мешаю. Мне, конечно, лучше уйти. Не засиживайся. Тебе надо спать.

С этими словами он выпрыгнул из окна каюты на ледяной плот, причаленный вплотную к нашему кораблю.

***

   Под хлёстким ледяным дождём, сквозь кипящую ветром ночь, теряя разум, как раненый – кровь, чувствуя боль, слыша свои крики, но не веря, что жива, я ползла к вилле, то резко освещаемой молниями, но исчезающей во тьме. Вошла ли я внутрь, или меня внесли, подобрав на пороге? Лучше всего мне запомнился треск разрываемого платья. Тогда я поняла, что не погибну, что меня воскресят, и это было страшно, но постепенно я согрелась, смирилась и доверилась. Я будто проходила в дантовском подземелье то место, где низ превращается в верх, Ад – в Чистилище, и вскоре надо мной замерцали снящиеся звёзды...

***

   Мглистое утро. Усталый, безнадёжный дождь. Я вспомнила, что сделала вчера, и заплакала, вслепую попыталась встать с постели и сквозь слёзы увидела Джорджа, лежащего на полу среди исписанных мятых листов, рухнула на него, стала трясти, крича:

   – Живи! Живи! Прости меня!

   Он проснулся, схватил меня за плечи, поймал мой взгляд своим, и я проглотила язык...

   Мы вернулась в кровать. Я укрылась одеялом, а он – мной.

   – У тебя все умерли?

   – Не все, но все обречены............ Я так и не дала ему имени...

   – Он сам его себе возьмёт – по праву присвоит имя создателя.

   – А ты чем закончил?

   – Пока ничем.

   – Чего же ты ждёшь?

   – Новолуния... Спи.

***

   Я слушала дождь и свои глубинные ощущения, зная, на что обречено моё естество смертью луны, но сознание переродилось. Я знаю чувства матери, кормящей грудью. То же самое испытывала я, представляя, как одежда и плоть собрата пропитываются моей кровью. Как ему, обагрённому, понравится смотреть на себя в зеркало!... Ему и к лицу этот цвет...

   Но теперь он разлюбит меня, а я – его. Человек в нём удовлетворится; человек во мне оскорбится...Но разве любовь подвластна человеческому? Какое отношение к ней имеют ничтожные смертные?... Но Перси!...

***

   – Джордж, та женщина...... я выбираю её путь...

   – ...Смотри....

   – Но я не могу вернуться к жизни! Я не знаю, как!

   – Ты должна это знать лучше всех, – он начинал озлобляться.

   – Я писала лишь о жизни. О смерти я ничего не знаю... Скажи, что ты делаешь, чтоб выходить на улицу, знакомиться с людьми, вести переписку, принимать гостей?...

   – Тебе кажется, что эти дела – и есть признаки жизни?...... Всё, что ты перечислила, для меня – адские круги,... тоскливый, сумасшедший сон, неразбериха, свалка бессмыслицы... Я совершенно не понимаю, как здесь всё устроено... Я не понимаю... времени,... времени вообще... Весь мир словно издевается, смеётся над мной, врёт мне! А какие глупые фокусы выкидывает это небо! То светло, то вдруг темно....... Впрочем, я читал где-то, что так нужно для растений, а растения необходимы всему живому, потому что источают кислород и геральдическую символику... Ещё ими можно отравиться...... Древние называли это «соломенной смертью»,... или не это......... Я так много всего помню. Откуда? По паспорту мне ещё нет тридцати........... Да какая разница! В гробу я видел этот расчудесный мир!!!......... Но – – – это... вот,... – поднял с пола бумаги, – ......... Меня никто не учил, что надо делать. Аэндорский обряд практически не описан... К счастью есть «Одиссея» с руководством по возвращению мёртвых, по пробуждению памяти. Память... чудовищна, но без неё... И мне приходится... Вот зачем......... Но нет! Я не делаю этого!!! Я обманываю мою полудохлую душонку горячей крашеной ржавой солёной водой! Я вылавливаю её из озера смерти крючком с искусственной мухой... И только когда нужно сделать что-то... абсолютное, когда знаешь: вот это, вот так! нет только сил...

   – Ты позволяешь себе выпить крови?

   Он с животным криком скомкал рукописи, отшвырнул их и вцепился ногтями в лоб, но через минуту перевёл дух и продолжил тише и спокойнее:

   – Я много экспериментировал и размышлял. Всё живое постоянно обменивается материей и энергией. Каждый – вампир! Я делаю то же, что и все, но я не жив, поэтом преступен. Я не только эксплуатирую жизнь, но и заражаю её своей мертвенностью. Многие хотят от меня взять, но не понимают, что берут...

   – Не может быть, чтоб ты был такой один.

   – Безусловно, но мне не интересен подобный, и, уверен, это взаимно. Нам нужна не компания, а пища. Не обязательно кровь – любое вещество, участвующее в жизни, творящее её. Да даже просто тепло и движение... Поэтому ты хочешь к Перси: у него сердце бьётся!...

   Сейчас я часто думаю, что совершила ошибку, не поверив ему.

   – Ты можешь сочинить что-нибудь менее безысходное?! Я только хочу освободиться от мыслей о романе и возвратиться к нормальному существованию.

   – Вернись к первоисточнику, вырви свой третий глаз... и отрави его... словами.

   – Что это значит?

   – Это значит – расскажи твой вещий сон.

   – Мой сон..........Но он был совсем не похож на то, что я написала...

   – Тем более.

   – ... Я очутилась в каком-то старом нищем городке, все улицы которого затоплены водой мне по колено. Была ночь, но от молний и зарниц она казалась светлее дня. Я увидела тебя, лежащим прямо на воде посреди площади. Ты был мёртв... Но вот к тебе приближается человек в белой одежде и серебряной маске с шестью крыльями. Он поднимает к небу руку, ловит ею молнию, пропускает по себе, и вода вокруг него загорается синим огнём, который, как позёмка, летит к тебе, охватывает тебя всего, сотрясает,... и ты встаёшь, но совсем другой... Я знаю, что теперь ты совершишь много зла,... будешь убивать людей... Это очень страшно!...

   – При чём тут доктор?

   – Его я не видела вовсе, но как будто помнила, что он погиб от руки,... точнее от... от того, что он сотворил, чего-то странного,... и оно сейчас живо,... и никогда не умрёт.

   – Значит, и этому юродивому суждено создать что-то бессмертное...

   – Я хотела его предупредить, но мне что-то мешало,... пугало...

   – Правильно. Не надо вмешиваться в чужую смерть... Впрочем, это ведь так человечно – пытаться спасти обречённых. Это ваша любимая игра............ Твоё платье сильно пострадало, но высохло. Я дам тебе булавки и плащ. Дойдёшь как-нибудь. После завтрака, конечно...

***

   Три дня я пролежала в безболезненном забытьи, потом поднялась, как ни в чём не бывало, съела тарелку вкуснейшего супа с грибами и попросила Перси проводить меня к озеру.

   Там мы встретили Джорджа, складывающего небольшой багаж на не самый добротный плот. На прибрежных камнях валялось весло, стоял переносной фонарь, и всё это охраняли знакомые псы. Увидев нас, затейник застенчиво улыбнулся и сказал:

   – Не уверен, что на этой циновке мне будет легче плыть, чем без неё, но рискну.

   – Удачи, – оживлённо и участливо пожелал Перси, – Будь вежлив с пограничниками. Документы у тебя в порядке?

   – Посмотри.

   – Э! Кажется ты прихватил чужой паспорт. Огастас Дарвелл – кто это?

   – Джентльмен с большим будущим.

   – Нда... Бумага терпит многое... Постарайся не попасться тому рыбаку, у которого давеча отнял весло и цепь... Мэри,... вы прощайтесь, а я...

   Перси пожал другу руку и почти побежал обратно.

   – Прощаться?...

   – Да. Здесь меня уже вычислили. Вчера пришло ещё одно письмо: я-де превзошёл все её ожидания. Чем???........ К тому же становится холодно. Переберусь куда-нибудь на юг.

   – Вот так!? На этом!? Один!? В ночь!?... А как же твои слуги? А доктор?

   – Доктора берите себе. Он понадобится Кларе. Жить будет в моих покоях, и денег я ему оставил лет на двадцать. Слугам не привыкать. Я всегда так делаю. Пусть со счетами разбираются, приводят логово в порядок; найду другое место – вызову их.

   – Нам напишешь?

   – Обязательно. И в гости приглашу.

   – ... Ты закончил драму?

   – Нет. Ещё рано... Ну,... прощай.

   – И если?...

   – Но! – Но если не удастся эта твоя (передёрнулся)... нормальная жизнь, и всё, что в ней обычно любят, вытечет сквозь пальцы, вспомни,... что ты в ней чужая! И храни его. Он непременно должен выйти в свет,... когда мы уйдём...

   Скоро волны унесли его, и он исчез в тёмной дали.

   Но от берега до берега раздавалась залихватская песня:

О смертной тени вспоминать

Все могут трепеща лишь,

А я сумел из гроба встать.

Меня не застращаешь.

Хоть мне никто не обещал,

Что где-то и для монстров

Гостеприимный есть причал

И свой блаженный остров,

Хоть миром явно правит зло,

Кругом разврат и хаос,

Не лень мне браться за весло,

Не страшно ставить парус.

Нет, я не буду одинок

Средь тех, кто любит бури,

Кто мчится в драку со всех ног

И бьётся со всей дури.

А если мир настанет вдруг,

Что ж, не беда и это.

Найду друзей среди зверюг:

Зверюги – не эстеты.

Текст третий

Многоодарённый

Мемуары

Перевод с английского

глава первая

ВЕЛИКИЙ

Как же я начну, если заткнусь?

Шекспир

   Темза со своими величественными волнами катилась по долине, неся многочисленные корабли на своих водах в море, ждавшее и нас. Портовые сцены были душераздирающе трогательны. Всякий, кому знакомы пылкая дружба и скорбь разлуки, без труда вообразит, как не хотели выпускать из рук моего высокочтимого спутника его полоумные однокашники, спесивые пиявки его больного сердца. Я держался поодаль, угадывая их отношение ко мне.

   На борту я трижды тщетно уговаривал славного эмигранта не бередить себе душу и глаза зрелищем таяния вдали британского берега. Наконец его светлость свистнул и таким способом подозвал семерых своих слуг, указал им на меня и сказал: «Джентльмены, отныне вы поступаете на должность его телохранителей» и снова отвернулся к вечереющей стихии.

   – Вот ведь до чего ведь дошло! – мрачно проронил старейшина бригады и сердобольно глянул на меня.

***

   Ночь надвигалась. Автор данных строк уединился в тесной каюте и вернулся памятью на неделю назад, когда, влекомый юношеским восторгом и поклонением искусству, дерзновенно проник в жилище светоча поэзии. Двери его были распахнуты настежь, внутри царили немота зачехленных, как привидения, предметов мебели и сбираемого багажа. Мимо всех к выходу пронёсся некий субъект, белый, как смерть. Больше никто не препятствовал непрошеному гостю, поднимающемуся на второй этаж, пересекающему анфиладу и достигающему отдаленной комнаты, подоконник которой использовал наподобие скамейки статный и унылый человек с виду лет тридцати. В том, как он располагал свои ноги, было что-то непонятно странное, при том, что всякий нормальный человек мог бы принять ту же позу. Я (ибо это я и являюсь автором настоящих записок) тихо постучал по дверной притолоке, и из рук моего незнакомца выскочила незамеченная прежде белка, чтоб молниеносно спрятаться на антресолях шкафа, а сам он медленно повернул ко мне свою правильную, даже изящную голову с вопросительно усталым взором.

   – Боже мой! – воскликнул я вне себя, – Это вы!?

   – Несомненно, – прозвучал приятным приглушённым голосом ответ, – Вы журналист или судебный пристав?

   – Ни то ни другое. Я ваш поклонник.

   – Вы уже завтракали?

   – Ещё нет.

   – Не пугайтесь того, что я сейчас сделаю.

   С этими словами мой кумир достал пистолет и выстрелил в мою сторону. Я непринуждённо вздрогнул от изумления и грома, а за моей спиной тотчас приблизились шаги камердинера.

   – Хью, накормите этого пилигрима, – велел ему милорд.

   – Будет сделано, – поклялся тот, – Извольте снизойти в холл, – молвил мне и – снова своему хозяину с мягкой укоризной, – И для кого по всему боту рынды развешаны?