Текст книги "Материалы к альтернативной биографии"

Автор книги: Ольга Февралева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц)

   Насчёт немоты......... Сейчас-сейчас, я не оставлю это изделие без лейбла. Вот: и между нами с Мэри было что-то – что-то такое, чего, насколько мне известно, не творилось ещё ни между кем; об этом никто не знает, а если до кого-то что-то и дойдёт, то он едва ли что-нибудь поймёт, поскольку мы – совсем не то, что остальные.

   А если всё-таки сказать, то что? Как Перси привозил её ко мне с похорон очередного младенца и, ничего не говоря (во всяком случае, я ничего не слышал) оставлял наедине? Тогда мы просто стояли в обнимку... Я думал: вот бы так навечно, но за закрытой дверью позади меня сжимала нож моя любовница, а позади Мэри, за дверью ж, скулил её муж.

   Вот очнулась, опять позволила себя обнять, сразу заплакала, громко, протяжно, бессильно крича, как измученный ребёнок:

   – Я проклята! Наш брак был проклят! Эта несчастная женщина – она ведь погибла из-за нас! Ужасно! Мы её убили, и она мстит! Все мои дети умерли – пятеро!!! Только один успел назвать меня мамой! Я столько выстрадала с ними, столько!.. Ты не представишь!

   – Почему? Я лучше многих знаю, что такое боль...

   – Ты ведь не желал нам зла?

   – Нет, что ты!

   – ... Может, их убило созданное мной чудовище?

   – Тогда стоит признать, что Уилла Полидори прикончил Каин...

   – Давно пора!... Впрочем, это не моё дело...

   – Я точно знаю, что до публикации они совершенно безопасны. Ты ведь не...

   – Я стала отказывать Перси! Я сделала его несчастным...... Он полюбил другую,... даже посвятил её стихи.

   – Как он посмел?!

   – Я отдалилась от него. Всё говорила, что наш союз преступен, потому что скреплен чужим горем и смертью. Однажды он назвал меня малодушной изменницей...

   – Паршивец! Недоумок! А она что за мочалка?

   – Не говори так! Она – замечательная (феминистка никогда не даст соперницу в обиду)...

   – И у этого феномена есть имя?

   – Джейн У.

   – В чём же замечательность?

   – Она умела прикосновением навести на Перси дремоту.

   – Где вы её откопали?

   – Она – жена владельца той злосчастной яхты. Я думаю, он подстроил крушение – от ревности... Он тоже погиб...

   – Романтика!

   – Пусть лучше бы он ушёл от меня к ней, только жил!

   – Согласен! Лишенца У. мы познакомили бы с Кларой, а сами...

   – Господи, Джордж, какие «мы»!? Я уже сказала: у нас ничего не будет. Я не хочу больше всех этих мучений! Отпусти меня!

   – ... Я готов любить тебя, как сестру.

   – Что?!! А! Ну, и как это понимать?!

   – В меру разумения! – ответил я, резче, чем собирался, – ... Да если бы хоть половина того, что обо мне болтают, была правдой, я давно бы уже сидел за решёткой и гнил от сифилиса.

   – Ты сам даёшь всем повод о тебе судачить. Зачем ты целыми вечерами рассказывал нам, как таскался по борделям, сколько женщин перезнал за последнюю неделю?...

   – Затем, что меня коробит от проповедей свободной любви в уютном домашнем кружке! Любовь – это тоска, свобода – ужас. Да! Именно так! Но Перси хоть кол на голове теши!...

   – Не смей его ругать!

   – ... Мэри, ты ведь останешься со мной?

   – До тех пор, пока ты не наёдешь новую подружку?

   – Покуда не разлучит смерть.

   – ... Ты делаешь мне предложения?

   – Пока нет. Пока только прошу – будь спутницей моей жизни. Интимную сторону мы уже обсудили. Имя можешь оставить прежнее или вернуться к девичьему, а то ведь если кто-нибудь при мне поздоровается с тобой как с леди Байрон, я же в обморок упаду... Моим состоянием распоряжайся, как своим...

   – Я сама могу заработать на жизни.

   – Чем?

   – Литературой.

   – Уверена?

   – Почему нет?

   – Ты путаешь предложение с просьбой.

   – Иногда это одно и то же.

   – Для меня – никогда.

   – Но ты уже многое мне предложил.

   – Ещё ничего. Я сказал, что готов жить в белом браке, что ты можешь сохранить за собой имя Шелли и будешь владеть моим имуществом.

   – Ты такой буквоед?

   – Я профессионал.

   – А может, дело в том, что тебе нечего предложить?

   – Это не так. Но... я, кончено, волнуюсь.

   – Я заинтригована.

   – Я никому ещё этого не предлагал.

   – Я вся нетерпенье!

   – Подожди. Вот ещё одна просьба: не считай меня противником твоих убеждений. Мне смешны некоторые феминистки, но в самом феминизме я вижу стремление женщин избавиться от того,... что мне в них противно.

   – Прекрасное признание.

   – А теперь... Мэри, предлагаю тебе... зеркало... и пару конфет,... а если понравится,... то можно и больше.

   Она засмеялась и кивнула

   Пока я ходил за атрибутами, разделась до сорочки и залезла под одеяло, но в этом не было никакого соблазна. Голодная, съела сразу половину лакомства, спохватившись, предложила и мне, но я снова превратился в надменного Конрада:

   – Нет, благодарю. Моё зеркало – кинжал; моя конфета – пуля!

   Аплодисменты.

   Сняв корсарскую шляпу, я прикорнул на подушку, подсунув плечо под голову Мэри:

   – Знаешь, чем мы можем заниматься? Сочинять в соавторстве: твои сны; мои связи в издательствах. Надеюсь, нам не придётся долго спорить, кто будет сверху – на обложке, разумеется.

   – Я хочу сначала заняться редактированием рукописей Перси.

   – Помилуй! На это же жизни не хватит.

   – Вы колки, принц.

   – Не дождётесь, леди. Но всё равно спасибо: хуже быть тупым.

   Наконец она задремала.

   Я осторожно высвободил затёкшую руку и приготовился наверстать ночную утрату.

Франкенштейн

Тогда я была при нём художницею

Притчи

 

   К вечеру дождь стал утихать. Когда последние капли упали на крышу, П. закончил свой рассказ, и наши взгляды обратились на Байрона, а он по-прежнему смотрел в окно, поминутно вздыхая. Тогда его заклятый врач спросил:

   – Милорд, а вы нас чем-нибудь напугаете?

   – Конечно, – он порывисто оглянулся, – Слушайте внимательно: в течение двенадцати часов при самой вдохновляющей погоде мне ничегошеньки не пришло в голову... По-моему, это действительно кошмар. Пойду глотну валерианки.

   Прошуршал вдоль стены и исчез. Уильям с Перси переглянулись и захихикали.

   – Бедняга! Как его пробрало! Не пустил бы себе в лоб пару пуль. Мэри, ты сейчас же должна перед ним извиниться.

   На мои возражения доктор с ухмылкой сказал:

   – Он вовсе не так страшен, как кажется.

   Я рассердилась, схватила шаль и выбежала вон.

   Живое стихотворение сидело на обломке древней стены и лицом к озеру. На его левое плечо набегала пурпурная лента зари, на правое – спадал синий полог далёкого ливня. Он курил длинную костяную трубку и громко говорил на непонятном наречии. По интонации было трудно понять его настроение, но я успела убедить себя, что он обижен и теперь жалуется своим духам, накликая беды на мою голову.

   Незамеченная, я стояла в двух шагах от него, комкая в объятьях шаль и не имея ни малейшего представления, как начать разговор.

   Наконец промозглый ветер выручил меня – заставил чихнуть.

   – Будьте здоровы, – не дрогнув молвил мне великий человек. Я простучала зубами «спасибо» и не трогалась с места.

   – Вы что-то хотите?...

   – Д-да......... Я здесь,.. чтоб... попросить вас,... чтобы вы... ну,... не переживали...

   – Ладно, не переживу, – ответил он с улыбкой, которая, естественно, мне показалась безумной и зловещей. Нервы не выдержали, и я закричала жуткий вздор:

   – Между прочим, мы ничего гениального от вас не ждали!... то есть, я хочу сказать не требовали! Вы могли просто вспомнить любую дурацкую детскую байку, и все бы были рады, как в прош... О Боже!!! – в отчаянии швырнула шерстяной ком на землю и закрыла лицо руками, почти рыдая.

   Вовне как будто ничего не происходило. Я потёрла щёки и посмотрела на Джорджа. Он уже стоял, повернувшись ко мне, и держал мою накидку в приподнятой руке.

   – Сейчас уместна байка про форточку и русских англоманов: сделайте это сами.

   Я отняла у него шаль и закуталась наизнанку...

   – Так что вы хотели?

   – Я... должна сказать вам нечто,... но боюсь, потому что не знаю, утешит это вас или расстроит окончательно.

   – Мэри, вы меня, как говорят германцы, натурально с кем-то путаете. Утешьте лучше тех двоих: они, наверное, сейчас льют слёзы над своими музами. Сэр Персиваль не вызывался сделать из вашего проекта сатирическую поэму?

   – Нет.

   – А сеньор Помидори не требовал, чтоб вы выкинули из головы этот пасквиль на человечество и науку?

   – Нет.

   – А больше вы ничего странного за ними не наблюдали?

   – Вы насмехаетесь надо мной!............. Неужели моя история настолько нелепа?...

   – Дорогая, если вы хотите, чтоб через двести лет, когда моё имя будут помнить только носфераты, ваше знал каждый школьник в Австралии, Японии и Швеции, просто возьмите перо и бумагу.

   – Так вам понравилось!?

   – Что я! Вон солнце не желает уходить, пока не дослушает...

   – Но всё же вы огорчены! Я вижу!...... Ладно! Я скажу вам!...

   – Да не надо. Я и сам понял, какой удостоился чести... Поправьте, если заблужусь. Вы говорили, что драма про маньяка-доктора и его пугало вам приснилась. Но ведь сны – это не то что трезвый, произвольный вымысел, они – фатальны, порождения брака неизбежности с непредсказуемостью. Однако в них нет ничего ретроспективно-необъяснимого. Кто из вашего окружения носит звание доктора? – Сеньор Пандори. – А с кем обычно возится данный учёный муж? – С тёмным лордом Байроном, изобретателем албанского языка. – А как относится наш гений и подвижник к своему пациенту? – Как к не очень любимой игрушке. – Хм, может, поделом? Что ж вообще за человек этот Байрон? – Э! да он и не похож на человека! Вурдалак какой-то недоделанный!.. Ну,... я не ошибся?

   – ........ Нет.

   – Теперь вы думаете, как я поступлю: столкну вас в эту глубь или спрыгну в неё сам? Вы всё ещё подозреваете меня во лживой скрытности? Нет, Мэри. Если я, к примру, потеряю свою тень, с этим придётся мириться всему свету. А вы, уж если очень хотите что-то мне сказать, то во славу истины скажите, что именно случилось вечером – перед тем сном? Расставьте и под точками! Я не прошу пересказать само видение: это нескромно, но что же привело к нему? Мэри, пожалуйста!

   – ... На это вы уж точно обидитесь.... Но в сущности вы сами виноваты: вспомните, куда сбежали в позапрошлую среду... Впрочем, важно не это, а то, что несчастный покинутый доктор примчался к нам и принялся вас обличать в чём можно и нельзя. Перебрав все пороки вашего нрава, он не только не упокоился, но распалился пуще прежнего и заявил,... простите, что при близком рассмотрении... ваше тело так же безобразно, как ваша душа,... что у вас левое ухо без мочки и больше правого, а правое всей раковиной прирастает к голове; что одна ваша рука усыпана чёрными родинками, а другая совершенно бела; что между большими и, как он выразился, указательными пальцами на ваших ногах – перепонки, и зрачки у вас квадратные, и зубы стёртые, словно вы грызёте камни... Тут Перси не сдержался и спросил,...... а хорошо ли вы целуетесь...

   – Как будто он не знает.

Джейн

Для чего же ты расставляешь сеть душе моей?

Первое царство

 

   Вдруг откуда-то послышались срывающие моё сердце звуки гитары. Не зная, уже ли это сон или ещё явь, я встал и пошёл к двери в соседнюю каюту, приоткрыл её и увидел сидящую ко мне спиной женщину в чёрном, в одиночестве импровизирующую.

   Странно. Я был уверено, что эта музыка творится руками мужчины...

   Впрочем, о чём мне, осовелому извращенцу, судить?

   Постучал, уже будучи в одной комнате с гитаристкой.

   – Войдите.

   Оглянулась – это она, незнакомка с берега. Наверное, назвалась служанкой или сестрой Мэри.

   – Простите, что помешал. Люблю гитару.

   – Поиграть ещё?

   Моё вторжение её не растревожило. Я сел на якобы почтительном расстоянии:

   – Нет. Давайте лучше познакомимся. Я – Байрон, лорд Байрон, а вас как зовут?

   – Джейн...

   – До чего красивое имя! А то мне всё встречались какие-то Медоры, Изабеллы... Не та ли вы фея целебного сна, воспетая покойным Шелли?

   – Да, это я.

   – Вы в трауре. ... Мне говорили, ваш муж тоже был другом этой семьи и разделил с Перси его участь. Это правда?

   – Не совсем. Капитан У. погиб, и мне жаль его, но мужем моим он не был.

   – Тогда мне тоже его жаль.

   Что это? флирт?...

   – Вас это совершенно не касается.

   – ... Вы учились искусству гипноза или это природный дар?

   – И то и другое.

   – Много у вас пациентов?

   – Сейчас ни одного.

   – Возьмитесь за меня.

   – Вы только что объяснялись в любви миссис Шелли.

   – Я помню и – заметьте – не объясняюсь в любви вам. Мне просто нужна ваша помощь. Меня всю жизнь мучает бессонница.

   Неохотно подошла, положила руку мне на лоб, избегая смотреть в глаза.

   – Над вами совершались прежде какие-то магические ритуалы?

   – Мне кажется, на меня неоднократно наводили порчу.

   Аккуратно оттянула мне левое нижнее веко:

   – Посмотрите вверх, медленно проведите глазом слева направо и обратно.

   Я постарался это исполнить. Она резко отступила.

   – Что там?

   – Вы сами наводите порчу! Ваши несчастья копируются в жизнь других людей.

   – А мои... ну...

   Не находил слова. Радости? Успехи? Всё не то!

   – Этого у вас не бывает.

   – Неправда!

   – Тогда оно несовместимо с обычной человеческой душой.

   – Значит, я живу во зле и ради зла!? Нет, хватит! Я не верю в это больше! Я требую оправдания! Бог сотворил и оберёг меня до трети века не для погибели, не ради разрушения чужого счастья. Оправдания!!!

   – Это слишком сложно для меня... Ну, может быть вы... транслируете зло... как раз в ту область, где оно должно быть уничтожено, побеждено. Вам случалось удивляться поступкам ваших ближних?

   – Постоянно.

   – Например?

   Я не успел: вошёл слуга и сказал, что меня ищет какая-то женщина. Вот новость-то!

   Джейн хмыкнула и взяла гитару.

Люди

У дверей лежит грех;

он влечёт тебя к себе,

но ты господствуй над ним.

Бытие

   Ничего хорошего я, конечно, не ждал, но чтоб так...............!

   На палубе стояла баба с ребёнком на руках. Я представился и поздоровался:

   – Здравствуйте, мамаша.

   – Здравствуйте, папаша, – ответила она, ставя дитя (девочку) и протягивая мне конверт.

   Клара отказывалась от нашей дочери.

   «Отродье»! – неужели это слово мне не померещилось?

   Что бы там ни было, крышу мою унесло дальше, чем когда-либо.

   Вот, что творилась дальше, ели верить очевидцам. Я схватил детёныша в охапку, велел не выпускать на берег ведьму, притащил отчаянно пищавшего зверька к моим женщинам, заставил их снять с него платьишко и убираться подобру-поздорову, потом сунул левую руку в кисейно-дырявый мешочек, так что ладонь расправляла изнутри нагрудник и всадил в него нож, пригвозжая самого себя к столу. Слышал, как трещат кости, но боль глохла за злобой. Выдернул клинок, обтёр руку об руку, словно моя их, взвился наверх, комкая в кровавом кулаке одёжку, швырнул её в лицо той полудохлой гадюке:

   – Передай это ### #### ##### ### ###### #### !!!!!!

   Заголосила:

   – Убийца!!! Изверг!!!

   Я замахнулся на неё ножом, но подскочили добрые люди. Одни отняли у психопата оружие, другие выдворили посланницу.

   Британцы тут же затеяли перепалку с итальянцами, которые, как им казалось, грубо повели себя с их лордом.

   Гвалт прекратил выстрелом в воздух Пьетро.

   Он не понимал, о чём мы так сказать говорили с пришелицей, но видел девочку, потом её платье в крови. Он подошёл ко мне, тёмно-бледный, как старая доска, с вопросом благодарного зрителя: «Ты действительно убил ребёнка?».

   В нём пробудился человек. Он был готов повесть мне на шею пушечное ядро и выкинуть меня связанным в море или вздёрнуть на рею. В образе вчерашнего друга и брата передо мной стоял лютый враг.

   На меня накатила паника. На миг я сам поверил, что зарезал свою пятилетнюю дочку. Речь мне изменила. Ещё минута, и Пьетро ударил бы меня, его люди сцепились бы с моими и полетели бы головы... Положение спас парень-итальянец, державший меня за локоть. Заметив, что кровь не засыхает, а течёт капелью меж моих пальцев, он воскликнул:

   – Ваша светлость, он ранен!

   – ...Так, – я почувствовал, как ещё сильнее зачесались кулаки графа Г., – Значит это всё – очередной спектакль!?

   – Нет, Пьетро, – я поднял к его носу горящую руку, – Это кровь, а не вишнёвый сок.

   – ... Но зачем ты это сделал?...

   – Чтоб смыть оскорбление.

   Исчерпывающий ответ для Г.. Он отступил, обескураженный.

   Сменивший его пёс, принялся зализывать рану. Меня усадили. Кого-то послали за врачом. Пока тот накладывал повязку, Пьетро спускался в дамские покои, удостоверился, что девочка невредима, вернулся ко мне, демоническим взмахом отослал всех своих, долго молчал,... наконец процедил:

   – Ты же не будешь всю жизнь прикидываться незлопамятным...

   – Мне казалось, я имею право на то, чтоб самые близкие люди не видели во мне подонка!

   – ... Пожалуй, я подарю тебе Борсалино. Он тебя... полюбил...

   Мы помним, как этот озлобленный мальчишка пытался наложить на себя руки из-за одного подозрения моей обиды. Одинокий, обделённый почти всем, что утешает нас в жизни, он теперь готов расстаться с собакой (я бы лучше себе ухо отрезал!), но и это не предел его – великодушия или аскетизма – не знаю.

   – Слушай,... расскажи, там,... стих какой-нибудь...

   – Ты просишь, чтоб я прочёл тебе стихотворение!? Уау! Это так неожиданно!

   – Взфф!... Ъ!...

   – Ладно, а что именно ты хотел бы послушать?

   – Всё равно. Последнее.

   – Последнее!? Типун тебе! Я и в гробу срифмую что-нибудь! ... Библейская тематика устроит?

   – Более чем.

Поэт

И возмущал его злой дух от Господа

Первое царство

 

   Это было всё, что я помнил от поэмы, выброшенной Марианной из окна венецианской гостиницы, – история Давида, бедного певца, любимого Богом и гонимого депрессивным маньяком царём Саулом, презираемого снобкой-супругой, но жалеемого царевичем Ионафаном, с которым они побратались, смешав свои крови в чаше и распив.

   Вскоре начали твориться беды. Царский наследник погиб, а его безродному другу достались престол и держава. Но кто сел на трон? Отравленный.

   Новые песни Давида полны то ненависти к воображаемым врагам, то злорадства, то беспросветной, безнадёжной скорби.

   В жизни же он беспутен: жён берёт обманом; дети вырастают извращенцами, насилующими и убивающими друг друга.

   Преемник Соломон – справедливейший судья и братоубийца; гениальный поэт, забывший Бога ради женщин, воспевший любовь и заявивший, что жизнь – бессмысленна – приводит народ к небывалому процветанию и обрекает его на катастрофу.

   И по сей день скитаются по свету его потомки, в чьих жилах смешена светлая чистая кровь боговдохновенного пастуха-арфиста и тёмная мутная – бесноватого тирана, не отличавшего добра от зла.

   Один из них сейчас читает сотне сбежавшихся без приглашения людей непонятную легенду, и его слушают благоговейно, словно мессию, хотя час назад хотели казнить, а через час, возможно, таки-сделают это.

   Он смотрит вокруг и думает, что равно справедливы любовь и ненависть к нему, но ни та, ни другая не избавит от чёрной тоски.

   Всеобщий слезоточивый катарсис.

   Пьетро обнимает меня, и я сильнее семи прежних раз чувствую, что именно он уполномочен свыше разлучить меня с жизнью.

Анна

Нашёл я, что горше смерти женщина

Экклезиаст

   – Зачем ты это сделал? – спросила Мэри.

   – Я хотел уничтожения. Я хотел убить её как мать. У неё нет больше ребёнка. Пусть знает это.

   – Значит, девочка останется у тебя?

   – У нас. Это будет наше дитя, зачатое без грехи и рождённое без боли...

   – А твоя рука?

   – Ерунда. Займусь чем-нибудь и забуду о ней. Она только поможет мне не спать. ... Где Джейн?

   – Кажется, узнаёт об ужине. ...... Она тебе понравилась?... Ты ведь принципиальный полигам?

   – Я могу всё объяснить. Вот представь, что мы – настоящие супруги. Так. Вот мы сидим вдвоём в саду на закате. Розы, соловьи и всё такое прочее. Наконец я говорю: «Любимая, в постель нам не пора ли?». Казалось бы невинный вопрос, верно? Но ты вдруг отворачиваешься и говоришь, что у тебя сильно болит голова, хотя минуту назад беззаботно улыбалась и гладила меня по затылку. Ну, что ж, я не повёрнутый какой-нибудь, ночуй себе одна в покое. Но сам я не сомкну глаз, грызомый всякими домыслами. Они всё диче и диче. Часы идут как годы заточения в одиночной камере. Новый день я встречаю с единственным желанием – узнать, почему ты меня отвергаешь. Но ты отвечаешь стыдливо-уклоничиво, начинаешь как-то неестественно посмеиваться, не подпускаешь меня к себе близко. Может быть, я стал страшен? Я смотрю в зеркало и вижу – да – какого-то урода. Я стреляю ему в лоб, велю убрать из дома все зеркала, но ты не позволяешь. Я бегу и запираюсь в кабинете, начинаю пить вино, чтоб развеять это... отвращение от себя, сознание, что я никогда не буду никем любим. Так проходит пара дней. Затем мне начинают являться какие-то фантазии, я перевожу их на язык, сажусь записывать и пропадаю с головой и всем остальным, только прошу ещё, ещё бумаги и чернил, как воздуха и воды. И вдруг являешься ты и говоришь о какой-то прогулке. Изыйди, святотатка! Прочь, профанка, из святого места ненависти к миру! Нет! Ты называешь меня помешанным, грозишь пожаловаться матери, таки-вырываешь меня из моего астрала, но всё лучшее остаётся там. Сюда лишь падает осадок злобы. Дух ненависти сжимается и становится горящим, пульсирующим куском мяса здесь, внутри. Ты отнимаешь у меня рукопись, раздираешь их, ломаешь мои перья, разбиваешь о стену чернильницу. В отместку я так же поступаю с твоими платьями, побрякушками, духами. Ты находишь один из пятидесяти моих пистолетов и приставляешь к моей голове, но я уворачиваюсь, беру тебя на две мушки. Мы смотрим друг другу в дула и клянём друг друга на чём свет стоит, а устав, выбегаем из дома через противоположные двери, поджигаем его с двух углов и пропадаем навсегда...... А если бы... ты была не одна, если бы вас было, допустим,... десять, то хоть кто-нибудь да приголубил меня в тот вечер...... Что же ты молчишь? Ты обиделась?... Да неужели!? Эта вон тоже всё не обижалась, а потом взяла и спихнула меня с зиккурата своей жизни!... И что мне теперь... А помнишь твою тёзочку? Она послала меня прямо с порога, выскочила за какого-то козла, который вытирал об неё ноги... Я ездил к ней потом, сказал ей: «Мэри, я всё ещё твой», а она...: «Убирайся, вы все одинаковы!»... Мы!... А са!... О Боже!!! Кто ты?!!...

   Смотрю на неё, смотрю – – – кто она? Какая страшная! Только бы не шевелилась, ведьма-оборотень! Я вижу её насквозь. Неужели я сам привёл её в мой дом?! Неужели я сказал ей: «люблю»?! Я хватаю её за волосы и бью головой о стену. Я весь в крови. Я бегу за дверь, и за другую, третью, четвёртую, пятую, сбиваюсь со счёта, выбегаю наконец-то – в ночь под дождь. Ничего не вижу, ползу, цепляясь за стену, такую каменную! Пальцы прилипают к ней и отрываются от руки. Я больше никогда ничего не напишу!.....................

Джордж

 

Она пошла и возвестила

Марк

 

   Он прилёг, обнял левую руку правой и ответил: «Я могу всё объяснить. Вот представь, что мы – настоящие супруги. Так. Вот мы сидим вдвоём в саду на закате. Розы, соловьи и всё такое прочее». Вдруг умолк, глаза его закрылись.

   Несколько минут он был неподвижен, потом заметался, зацарапал подстилку, оскалил стиснутые зубы, хрипло застонал, словно от нестерпимой боли.

   Я позвала на помощь слуг. Они почти вытолкали меня из каюты.

   Приникнув к двери я слышала его крики и умоляла Того, Кто может помочь ему, сделать это поскорее.

   Когда внутри стало тихо, люди вышли и посоветовали не тревожить его, но я ослушалась.

   Он сидел на кровати прижавшись любом к стене и трясясь, как от озноба. Его ноги казались переломанными и вывихнутыми из всех суставов. Одной рукой он цеплялся за обтёсанные брёвна, другой – забинтованной – обнимал самого себя за шею.

   Подкравшись ближе, я расслышала его лепет: «Мой маленький, мой бедный птенчик! Успокойся, не бойся, не плачь. Я никому не дам тебя в обиду».

   Наверное, от отчаянной жалости я решилась тронуть его за плечо.

   Он отшатнулся, ощерился, как дикий пёс, прошипел:

   – Не смей касаться меня, женщина!!!

   Я вспомнила, как однажды в Швейцарии хотела погладить его собаку, но она чуть не укусила меня, а он сказал: «Никогда не заноси над зверем руку. Протягивай её снизу, как будто чем-то угощаешь».

   Для большей верности взяла конфету и поднесла ему так, как он тогда учил. Он уставился на шоколадную ракушку, нахмурился и выпалил: «Нет! Не хочу!». Посмотрел на меня сурово, искоса, но левый угол его рта обнадёживающе дрогнул: «Вот наемся лучше чеснока – и помру молодым!».

   Старый добрый коронный заскок!

   – В твоём лице род вампиров потерял бы самого уникального представителя – теплокровного, отражающегося в зеркале, не боящегося солнца, одарённого музами и любимого людьми.

   – Значит, не стану есть чеснок.

   Я подсела к нему, ласково глядя на его опущенные веки.

   – Ты меня узнал?

   – Да. По волосам. Это самое особенное в нас. Подумай только: каждый волосок имеет свой неповторимый цвет и длину, а число их на твоей голове знает только Господь Бог. Дело в том, что в луковичке, из которой растёт волос, живёт ангел. Для него это вроде телепатической антенны, чтоб связываться с Небом и сообщать Туда о тебе. Опытные вампиры умеют перехватывать эти сигналы, беря волосы человека в рот. Ещё так можно читать чужие мысли.

   – А ты умеешь это делать? Прочти мои, – я выбрала прядь и поднесла к его губам.

   Взял, склонил голову, словно прислушиваясь к вкусу, отвёл языком в сторону и сказал:

   – Ты хочешь спросить.

   – Верно.

   – Но не о том, как меня называли в детстве.

   – Нет-нет.

   – И не о том, как я потерял невинность.

   – Отнюдь.

   – И не о том, люблю ли я по-прежнему свою жену.

   – Боже упаси!

   – Ты хочешь знать, чем я болею.

   – В яблочко!

   Вздохнул, вынул изо рта мои волосы. Странно: их кончики как будто поседели.

   – Почти не ем. Почти не сплю. Не могу... А усну – такие ужасы снятся, что не пересказать. Если провести на ногах трое суток, непременно случится нарколептический приступ, вот как только что. Раз в сорок лет меня валит падучая, а в прошлом году случился солнечный удар – в ночь с 3 на 4 мая...

   – И так миру открылось «Солнце бессонных»?

   – Угу.

   – Нет худа без добра.

   – Добро из четырёх строк ценой в две недели головной боли – это уже сквернейшая диспропорция. Впрочем, я недавно сочинил другое, длинное.

   Он прочёл мне своё новое творение, но отказался записать. Потом я попросила что-нибудь сегодняшнее, зная, что он сочиняет даже во сне. Отстранился, качнул головой:

   – Я не могу,... – сказал Финдлей,... и Мойна не вступила в брак... Сколь ты ни злись, сколь слёз не лей, исхода нет, всё будет так... Из вереска не то что мёд – и дёготь будет не хорош. Другой любовь свою найдёт. Ты ж и насмешки не найдёшь...

   Тут я быстро сунула ему в рот конфету. Он так вздрогнул, что я испугалась: не поперхнулся бы. Всё его лицо застыло маской недоумения с оттенком обиды; на левой щеке всплыл бугорок. Джордж боязливо потрогал его, словно набитую шишку, потом раскусил, стал медленно-медленно жевать.

   Потеряв последний страх, я погладила его по волосам, слегка почесала за ухом.

   – Мэри... – ... – ... – ... – ... чисто между прочим – – – – – ты меня любишь?

   – Люблю. Но эта любовь – бескрыла.

   – ... Ничего. Бескрылая любовь лучше безрукой и безногой дружбы. Я мечтал о любви. Следуя завету «возлюби ближнего, как самого себя», я стал мизантропом; пытаясь компенсироваться эросом, – погубил свою репутацию. Но не душу! Нет! Это – самое главное, что ты должна им обо мне сказать...

   А дальше я сам.

   Как там наша племянница? Почему я называю её так? Потому, во-первых, что мы с тобой – брат и сестра, а во-вторых, что она – из нашего племени – племени беззаконных изгнанников! Проведай её поскорее. Спасибо, милая.

Астарта

Я скажу тебе тайну жены сей и зверя

Откровение

 

   Вошла Джейн и спросила:

   – Зачем вы это сделали?

   – Так. Люблю готику.

   – Любишь готику?!... – она разинула глаза, готовясь проглотить ими мои, схватила меня за этот треклятый белый галстук, дёрнула к себе и впилась зубами в мою верхнюю губу.

   Тут мои собратья обычно ставят точку на ближайший час. Что ж, им, верно, не приходилось стелиться на грязном дощатом полу в кромешной темноте, чувствовать, как во всём теле боль, истекающая от рук и ног, пытается взять штурмом оба мозга, но вновь и вновь отбрасывается куда-то в рукава и подмётки, гонимая волнами восторга; им не случалось переживать то, что ведомо лишь святым мученикам: сквозь этот мрак – сияние, и в нём соединение со всеми когда-либо любимыми людьми, которые суть Некто Единственный; верно нет, если они могут об этом молчать.

   Спустя несколько мнимых лет я увидел Джейн со свечой в руке, произносящую:

   – Хочешь ещё чего-нибудь?

   – Разве я уже чего-то хотел?

   – Ясно. Хочешь поскандалить.

   – Ничуть. Я понимаю, как трудно на твоём месте сказать что-то толковое.

   – На твоём – тоже!

   – Согласен. ... Я не кричал?

   – Нет. ... А я?

   – Я не слышал.

   Беседа выравнивалась:

   – У меня были подозрения, что от мужчин, дающих в руки женщины хлыст, тебя отделяет только гордость.

   – А я не сразу отнёс тебя к числу дамочек, вышивающих на своих платках: «Хочу ребёнка от лорда Байрона!».

   – Я бесплодна.

   – Тем страшней смотреть на твой платок.

   – ... А если бы вдруг нас застала миссис Шелли?

   – Застала? Разве не сама она тебя ко мне послала – хм! – с особым поручением?

   – Чтооо!!?

   – Я бы на её месте поступил так. Мы с ней договорились в совместной жизни хранить целомудрие, но это ведь не отменяет естественных потребностей. С её великодушием...

   – Ах ты подлец!...

   – По крайней мере, это был бы мой отмаз. А ты бы что ответила, когда тебя спросили, с какого перепугу ты на меня полезла? ... Наверное, что это лучший способ диагностики психического состояния. Ты ведь так говорила Мэри о вас с Перси?

   – Ублюдок! Тебя только могила вылечит! И знаешь, как ты попадёшь в неё? – Прямо из сна! Ты уснёшь и не проснёшься! Это тебе на роду написано! Душа твоя предчувствует: вот отчего твоя бессонница! Судьбы не изменить!

   – Да, это готика.

   Блудливая гадалка вскочила и умчалась, а меня подмяла лихорадка.