Текст книги "Материалы к альтернативной биографии"

Автор книги: Ольга Февралева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 21 страниц)

   – Ну, правильно – ведь вы безвылазно возились с этой штуковиной три дня и две ночи, – пояснил Джозеф.

   – Это серьёзная работа! Она требует времени и концентрации ума!... Конечно же я его выставила, но и заниматься больше не могла, и действительно заболела, и – больная! – уехала в Мюнхен... А видите это чудо природы? – кивнула дама на свою служанку, – Её мне тоже навязал американский клещ!

   – Но в Америке она была бы рабыней! – напомнил я.

   – А тут рабыня – я! Куда как весело делать благородные жесты из-под палки!... По большому счёту меня волнуют лишь одни права и свободы – мои собственные,...... потому что благодаря этому выдающемуся джентльмену, сделавшего меня женщиной, я должна сидеть в подполье и сдавать мои диссертации на подпись монополистам истины, для которых могла бы быть товарищем, а не куклой, если бы...

   – Так Бог судил, миледи, – изрёк Джозеф.

   – Ваш муж вас притесняет? – спросил я, в очередной раз попадая пальцев в небо.

   – Мой отец (не к ночи будь помянут!) – вот виновник всех зол моей жизни!

   – Грех вам! – выпалил её постоянный оппонент и вышел, хлопнув дверью, а прежде крепко хватив лбом о притолоку. Под этот грохот меня озарило. Даже вопросов больше не хотелось задавать... Я встретил открытие с покорностью, как нечто неизбежное. Как же иначе? Двух сестёр я знаю – вот и третья, и брат за стеной... До чего же они разные! И как я оказался в точке, где скрестились вдруг эти лучи! Я – избран? Для какой же роли?...

VII

   – Позвольте, я сейчас вас познакомлю с одним моим приятелем, – сказал я и вышел стучаться к Стирфорту. Он открыл насупленный, сонный, упёрся локтем в косяк и проронил:

   – Да-да, галдите лучше открыто, чем поднимать тарарам с завываниями по соседству, словно вы одни в доме.

   – Мы вам мешали?

   – Во-первых, кто эти таинственные мы? Мне мерещились женские голоса. У вас наши дамы или уже кто-то новый?

   «Сказать / не сказать?» – лихорадочно думал я...

   – Это новые. И ваши земляки.

   Джеймс мгновенно взбодрился и неожиданно сам попросил, что я его представил. Я подумал, что он в глубине души надеется, что покинутая Эмили ищет его. Через минуту он стоял перед последней принцессой, но смотрел, не тая детского боязливого любопытства, на чёрную девочку, сидящую с ногами на уже закрытом сундуке и корчащую рожи в брошенное госпожой зеркальце, а я говорил учёной леди:

   – Рекомендую: мой друг Джеймс Стирфорт.

   – Графиня Лавлейс, – назвалась дама, поднявшись. В её голосе мне послышались вызывающие нотки. Джеймс рассеянно поклонился и спросил, кивая на самовар:

   – Что это? Там есть вода?

   – Хотите воды? – приглушённо, словно с угрозой спросила леди.

   – Да.

   Она взяла из шкапа стакан, подставила под носик и повернула вертушок – на дно зигзагом полилась прозрачная струйка.

   – Вам случалось прежде видеть samowar? – удивился я.

   – Элементарная дедукция подсказывает, что сосуд с подобными габаритами и приспособлениями должен содержать жидкость. Пейте, сэр.

   Стирфорт сделал небольшой глоток и вернул стакан графине с чуть слышным «спасибо» по-французски, после чего вышел из комнаты и снова заперся у себя.

   – Однако! – фыркнула леди Лавлейс, – ... Наверное, он боялся посмотреть на мой глупый наряд и засмеяться над ним.

   Тут вошёл Джозеф, а за ним – Макс. Последний галантно склонился к руке британки и сказал:

   – Простите, дорогая Ада, сегодня вернулась из долгого странствия моя дочь, а утром мне пришлось разрешать семейную неурядицу пасынка... Как вы вошли?

   – Без особого труда. Замочное отверстие поддалось обычно булавке в руке Джозефа, и встроенный криптекс оказался весьма незатейливым. Из 46 656 возможный комбинаций, помимо десятка тысяч наподдающихся идентификации буквенных рядов, выходит 3 804 английских слов, 2 292 германских, 666 греческих, 511 итальянских, 6701 латинское, 321 португальское, 55 польских, 36 русских и 22 007 французских. Из их числа одно – существительное собственное – совпадает с именем вашего ересиарха, остальные не обнаруживают никаких смысловых связей с вашей доктриной или историей. Я провозилась меньше четверти часа. Если бы не дождь, это было бы лишь забавной шарадой... А знаете, я могла бы спроектировать для вас новые, более надёжные замки,... в обмен на одну услугу.

   – Я всегда к вашим услугам, но замки мои меня устраивают. Дверь – не печать, а фильтр. Вы – желанный гость, и вы вошли. Всё хорошо. Спасибо за доброту и находчивость. Теперь, графиня, я провожу вас в ваши собственные комнаты.

   Леди Ада встала, кликнула служанку странным именем «Триша», кивнула на прощание мне и вышла. Джозеф на секунду задержался в комнате, чтоб похвастаться:

   – Их светлости банки бы грабить!

VIII

   Проводив всех, я рухнул на то место, где сидела графиня, залпом проглотил недопитую Стирфортом воду... Альбин называла одну из своих сестёр монстром. Которую же? Честолюбивая, гордая интеллектуалка, мучимая невозможностью достойного самовыражения, вполне могла бы таить в себе злобу на весь мир. Отца она уже ненавидит, о матери говорит почти с презрением, мужа очевидно терпеть не может, так чего же ещё ждать...

   Чтоб заглушить дурные мысли, я вернулся к дневнику этого несчастного человека, всеми проклятого, кроме одной младшей дочери – новой Корделии.

   "– Недавно, – возобновил атаку советник, – мне в руки попалась книга малоизвестного автора, вашего соотечественника, содержащая любопытные соображения на этот счёт.

   Он извлёк из библиотеки нужное и дал мне прочесть такую прелюдию:

   «Эта история могла произойти лишь в том мире, где мужчина ставит себя выше женщины. В том мире, который американцы называют миром настоящих мужчин. В мире этом правят грубая сила, сумрачная гордыня, ложные приоритеты и пещерный идиотизм. Мужчинам нравится воевать потому, что это занятие придает им важности. Потому, что иначе женщины, как мужчинам кажется, вечно будут потешаться над ними. А во время войны женщина при желании может быть умалена до состояния объекта. В этом и заключается основная разница между полами. Мужчина воспринимает объект, женщина – взаимоотношения объектов. Нуждаются ли объекты друг в друге, любят ли, утоляют ли друг друга. Это добавочное измерение души, которого мужчины лишены, делает войну отвратительной и непостижимой в глазах истинных женщин. Хотите знать, что такое война? Война – это психоз, порожденный чьим-то неумением прозревать взаимоотношения вещей»

   – Нда, – сказал я, – замутили...

   – Что вы думаете по этому поводу?

   – К сожалению, я не силён в формальной логике – объекты и всё такое... Человеку так же свойственно воевать, как ошибаться, и, возможно, каждая война – ошибка... Но когда ошибка допускается большинством и регулярно, разве её не превращают в закон?... Психозы – всякие – тоже человеческий атрибут... Глупо верить, что одна половина людей лучше другой потому, что повёрнута не этом, а том. Поверьте мне: свихнуться можно на чём угодно, и безумие женщин в том, что они за отношениями не видят объектов, потому для них хорошо означает стандартно, а одиночество – то же самое, что небытие...

   – В этом есть немалая доля истины.

   – А доля оставшаяся приходится на идею свободу, которая недоступна женщинам, также как, например, понятия тайны и случая... Но и отношений на самом деле они не видят. Они их только придумывают. Их волнуют не те отношения, которые есть, а те, которые должны, по их мнению, быть, и все их страдания происходят от вечного несовпадения желаемого с действительным, ведь действительные отношения уразумению вообще не поддаются.

   – Почему!?

   – Потому что по природе своей они постоянно меняются, а культура учит нас маскировать их: называть другими именами, просто прятать...

   – То есть вы – такой агностик?...

   – Нет, я допускаю, что некоторые гении способны уловить движение отношений, угадать их качества, определить расстановку субъектов... Ведь иногда участниками событий являются совсем не те, которые маячат перед глазами, а настоящий зачинщик и вождь почти всегда выдаёт за себя кого-то другого. Среднему уму очень сложно во всём этом разобраться.

   – Да, но автор текста приписывает женщинам некую особую интуицию...

   – Интуиция сегодня работает, а завтра нет. Мы не контролируем наши души...... Кстати, нет ничего плохого в том, чтоб видеть объекты. Тут не только жерло войн, но и источник дружбы, которая не озабочена сама собой и облегчает жизнь, в отличие от усложняющей её любви... Любовь (и ненависть) – это отношения, а дружба (и вражда) – что-то совсем другое, правда?

   – Первую пару я скорее назвал бы страстями, а вторую – отношениями в точном смысле... или связями...

   – Я бы сказал – условия. Все остальные слова намекают на пассивность, а это... "

   Стук в дверь оторвал меня от чтения. Я отворил и не сразу узнал Альбин в её восточном наряде, состоящем из лёгкого узорного бешмета, бархатных синих шаровар, туфель с загнутыми носами и полосатого чёрно-бело-синего бурнуса. За широкий жёлтый пояс разбойница заткнула два пистолета. С них и началось моё распознание гостьи.

   – Айвен! Как устроились?... О! Кошак! – мисс Байрон стащила с печной лежанки сонного зверя и стала его тормошить и тискать.

   – Моя комната оформлена в чисто русском стиле...

   – Вижу, что не под Помпеи.

   – ... Альбин.

   – Ну?

   – Вам говорит о чём-нибудь имя Ады Лавлейс?

   – Лавлейс – это такой слащавый рифмоплёт, младший современник Данна или британский дон-жуан из сочинений Ричардсона; Ада – это любимая сестра Каина или же моя сестра, но у неё вроде другая была фамилия.

   – Ваша сестра занимается математикой?

   – Да, это у неё от матери...

   – Вы можете описать её внешность?

   – Прямая, как доска; причёска a-la Артемида; синие чулки...

   – Она здесь! Я только что беседовал с ней.

   – Так-так...

   – Это что-то невероятное! – вы – все – здесь! – вместе!...

   – А с Джеймсом вы не общались с тех пор, как...?

   – Да, его комната по соседству, там. Хотите, пойдём к нему?

   – Нет. Позже... Он, должно быть, зол на меня сейчас. Пусть остынет...

   Новый стук – это слуга леди Ады пришёл вернуть мне русские платья. Войдя и увидев Альбин, он словно позабыл обо всём на свете.

   – Здорово, мистер Макмерфи, – сказала та.

   – Мисс Элли!! – старый камердинер бросился к ней, нагнулся, чтоб поцеловать руку, но девушка взмахнула ею воспрещающее.

   – Вольно. Давно здесь?

   – Да только что. Ох!... какой вы стали!... Ну, прямо!...

   – Отведи-ка меня к твоей подопечной.

   – С радостью! Этот тут рядом!

   – Умоляю: возьмите меня с собой! – воскликнул я, а Альбин усмехнулась:

   – Что умолять? Вы свободный человек – идите, куда хотите.

IX

   Апартаменты леди Лавлейс состояли из двух комнат в стиле ампир, и платье на квартирантке совпадало с модами первых десятилетий нашего века. Она сидела у столика, заваленного тюбиками с красным и чёрным веществом, из одного вычерпывала кисточкой жидкую помаду и накладывала на губы.

   – Привет, дочь Евы, – поприветствовала её, подходя, сестра. Ада вскочила, уставила на неё долгий тревожный взгляд, потом нерешительно проговорила: «Герцог Альба?», и, когда особа в турецком платье весело кивнула, шагнула к ней; они пожали друг другу руки, а потом обнялись как лучшие друзья.

   – Ну, как тебя занесло в оплот гориотинской секты? – спросила Альбин, усаживаясь на кресло и начиная вертеть в руках цилиндрический флакон с тушью для ресниц.

   – Сорбонна проводит симпозиум по прикладной математике. Мать и тётка уверяли, что в этом частном клубе меня не достанет ни один газетчик... К тому же у них есть надежды относительно здешнего белого мага – якобы он может сделать со мной нечто полезное... А ты тут какими судьбами?

   – Мы столкнулись в Швейцарии: я, вот этот россиянин, ещё один парень и дочь Макса Полина. Она пригласила нас сюда, по пути вкратце рассказал, что они за люди. Оказывается, давние друзья нашей семьи... Мне немного надоело скитаться одному... Как там отчизна? Что леди Шелли? Донна Анна?

   – Твой русский друг в курсе всего?

   – Да, он свой в доску. Почитатель. И неглуп. Сам собирается в литературу. Айвен, ну, садитесь к нам. Джо, выпить за встречу найдётся?

   – Поищем, – отозвался слуга.

   Леди Ада чуть отодвинулась от меня вместе с креслом, но не отказалась удовлетворить любопытству сестры:

   – Мэри часто бывает у нас. Они с моей матушкой готовят разные благотворительные проекты и пишут автобиографическую мистерию по мотивам книги «Есфирь».

   – Ого! Расскажи!

   – Это драма о свободе и воле, любви и соперничестве. Действие начинается на пиру Артаксеркса, когда царь говорит гостям, что в его доме они могут делать всё, что пожелают, что здесь нет места никакому принуждению. Параллельно начинается пир в гареме, где царит великолепная Астинь, и тут болтают тысячи гостий, а хозяйка молча слушает льстивые речи о том, как она прекрасна и добра; какая-то еврейка вспоминает сказания допотопных веков, когда дочери человеческие становились супругами ангелов, и заверяет всех, что к праматери рода Астини сватались тридцать небожителей, и тридцать алмазных сердец разбила та красавица. Тем временем царь с подданными чествуют своих идолов, из которых самый почитаемый – образ богини Астарты. Её культ требует опьянения, бесстыдства, и, чтоб достойно послужить своему кумиру перед всем народом, Артаксеркс велит позвать царицу; та же, как известно, отказывается прийти. Она любит мужа, но ей претит его разнузданность и пристрастие ко всякого рода демонстрациям, которое она объявляет безрассудным тщеславием.

   Своим поступком Астинь срывает праздник; царь в бешенстве и горе, он не знает, как поступить, и прежде чем он что-либо придумывает сам, его окружают наушники. Одни говорят об извечной обязанности женщин подчиняться мужчинам (для этих царица совершила непростительное преступление); другие заводят речь о порядке вообще, который строится на власти и подвластности; кто-то заступается за Астинь, напоминая царю, что тот провозгласил свободу и безнаказанность, чем и воспользовалась царица. Выслушав всех, Артаксеркс, просит оставить его одного и долго размышляет в храме. Он вовсе не хочет наказывать Астинь и радуется, что так предусмотрительно заранее оправдал все вольности, но вдруг его взгляд падает на идол, которому он так и не принёс положенной жертвы, и в нём пробуждается страх. Он решает и клянётся больше никогда не встречаться со своевольной женщиной, презревшей свою великую покровительницу, а значит навлёкшую на себя проклятье небес.

   Второе действие целиком происходит в гареме, где опальная одинокая Астинь в скромных покоях вспоминает свою молодость, перебирает свитки любимых книг и готовится дожить свой век безропотно, служа богами и младшим сёстрам. Вдруг входит евнух и передаёт письмо от Артаксеркса, полное жалоб и упрёков в том, что его навсегда лишили счастья. Сообщая о созыве новых претенденток на венец, царь заверяет, что ни одну девицу царь не предпочтёт жестокой красавице, которая пренебрегла им. Астинь воспринимает послание сначала с сочувствием, потом – с иронией и тут же диктует суровый ответ, в котором насмехается над талантом адресата во всём винить кого угодно, только не себя, хотя по логике вещей ответственности больше тем, чем больше власти, а власти больше у царя, который у неё самой, у самого себя и отнял счастье, а теперь ещё затеял дикий фарс с невестами...

   Тем не менее вскоре гарем наводняют молодые красотки, и каждой из них старший смотритель даёт рабыню. Видя, как прелестна еврейка Есфирь, другие невесты подкупают распорядителя, чтоб он приставил с ней в качестве служанки свергнутую царицу. Они надеются, что та, ревнуя, изуродует девушку, чем и себя поставит в более тяжёлое положение, и их избавит от соперницы. Но Астинь умна и хитра. Сперва она устраивает еврейке нравственный экзамен, спрашивая, готова ли та ради короны отречься от бога отцов, согласится ли ублажать друзей царя, если тот велит. Есфирь отвечает: «Никогда!», и Астинь наряжает её в те уборы, в которых когда-то сама блистала невестой; заплетает по-своему её волосы, умащивает её своими любимыми благовониями, учит её танцевать и петь. Разумеется, на смотре Артаксеркс не видит никого, кроме подражательницы Астини, а когда он слышит её имя (которое сам не может выговорить иначе, чем Эштер), то находит его более всех похожим на имя его богини и этим официально объясняет свой выбор.

   Через несколько дней в храме Астарты снова праздник. Царь благодарит свою богиню за возрождение его любви, а один из приближенных – Аман – спрашивает, отчего это новая царица не приходит в святилище, не послать ли за нею? Вопрос смущает Артаксеркса; он не сразу отвечает, что Есфири нездоровится и он не хочет её тревожить.

   Третье действие посвящено стычке Амана с Мардохеем, где повторяется мотив непокорности... Есфирь и Астинь благоденствуют в гареме; они ходят всюду вместе в одинаковых роскошных нарядах и разговаривают о государственных делах; царица ничего не делает, не посоветовавшись со своей старшей мудрой наперсницей. Когда же приходит страшная весть и просьба о заступничестве от Мардохея, Есфирь перепугана – она знает, что царь, после покушения на его жизнь, заранее приговаривает к смерти всякого, кто явится к нему незваным; но бесстрашная Астинь воодушевляет её рассказом о том, как, оберегая свою лишь честь, рискнула жизнью и не раскаялась в том ни на миг. Действие завершается во дворце. Артаксеркс беседует с Аманом, по чьей просьбе он уже месяц не встречается с Есфирью, жалуется, что истосковался по любимой, но Аман напоминает, что её дядя – мятежник и мог подговорить воспитанницу на убийство мужа, ведь евреи беспрекословно повинуются страшим родичам. Внезапно докладывают о приходе царицы. Царь в смятении и двойном ужасе: за свою жизнь и за жизнь возлюбленной. Кажется, он должен выбрать, кому из них двоих сейчас погибнуть – и решается принять Есфирь, приказывает всем оставить их наедине...

   Леди Ада, едва начав свой рассказ, встала и заходила у стола, сопровождая речь выразительными жестами. Когда она остановилась, мы наперебой затребовали продолжения, но она сказал:

   – Это всё. Большего пока не сочинили.

   – А что, душевно! – одобрила Альбин; я закивал:

   – Ничуть не хуже «Каина»!

   – Не мудрено, – ответила Ада с высокомерной гримаской.

   – Однако, нелегко им будет всё это прилично закруглить.

   – Зачем прилично закруглять то, что от самого начала неприлично?

   – А впрочем, если авторы знакомы с чёрным юмором... Ведь это в духе Джи-Джи-Би: предложить одной половине народа истребить другую, а другой – защищаться.

   – Чистое безумие!

   – Нет, новое провозглашение свободы и равенства – с выводом на свет перед людьми их тайных злых желаний и указанием на последствия, то есть эзопово воззвание к благоразумию и миру!

   – Хм... Вроде действия с отрицательными... Сходится. Ты можешь это записать? я передам маме.

   – Я лучше пошлю письмо Мэри. Мне много надо ей сказать...

   – Добро. Но как же быть с Аманом? Он списан с мистера Х., и как-то маловероятно, чтоб наш герой отправил на виселицу лучшего друга... Или?...

   – Пусть в конце он нападёт на Мардохея, а тот, согласно высочайшему позволению, прикончит злопыхателя.

   – Нда, результативно... Ты тоже что-нибудь пишешь?

   – Нет. Пусть природа отдыхает.

   – Полно! Природа неутомима. Ты просто боишься публики.

   Альбин пожала плечами и встала из-за стола.

   – Мы, пожалуй, пойдём.

   Вдруг мы услышали словно откуда-то с потолка голос, похожий на полинин, молвивший: «Друзья, прошу всех на ужин в комнату двадцать».

   – Что это было!? – изумился я.

   – Какая-нибудь техническая новинка, – спокойно сказала Ада, – Не ждите меня: мне нужно закончить макияж.

Х

   Я был уверен, что ужинать мы будем внизу за круглым столом, воображал, как Макс, встав с бокалом шампанского в руке, произнесёт торжественно и трогательно приветствие гостям, наполнившим его одинокий дом жизнью, юностью, а сердце его – радостью.

   Но вот мы вошли в указанные покои... Они походили убранством на древний египетский храм. Каменные стены были выложены мозаиками, составляющими картины и письмена. Самым красивым было такое изображение: золотой круг, от которого вправо и влево простирались крылья и спускались, изгибаясь, две змеи, был в середине; головы змей ровнялись с профилями двух женщин, словно надевая на них полумаски, так что око змеи становилось и оком женщины; одна была в светлом одеянии и на голове имела золотую корону виде расходящегося кверху тока, другая была черноволоса, и платье на ней было скромней и темней; осенённые крыльями, повернувшись к женщинам, держа каждую из них за руку, стояли тут же мужчины – один с головой длинноносой птицы, другой с остроухой, остроносой собачьей головой; первый был наряжен в белое и увенчан высокой золотой шапкой, но его подругой была тёмная женщина; второй же, избранник царственной жены, не имел украшений и весь был словно тень. Первая пара стояла справа, вторая – слева от диска. Ещё под ногами женщин сидели какие-то человечки, но их трудно было разглядеть...

   В потолок зала упирались булавовидные колонны. Свет исходил от горящих в напольных чашах огней. Они же источали пряный аромат сжигаемых благовоний, а угар уходил куда-то. Посреди комнаты был накрыт довольно обычный стол без скатерти, обставленный очень простыми деревянными стульями с невысокой спинкой.

   Полина в платье из белого мелкомятого льна с широким драгоценным поясом подошла к нам, указала, где сесть.

   – Что это за картина? – спросил я, кивая на стену.

   – Это наша интерпретация Бехдетской эмблемы. Диск символизирует верховное божество – Отца; женщины-змеи – его дочери Нехбет и Уаджет...

   – Кристабель и Джеральдин, – вполголоса проговорила мисс Байрон.

   – Бог с головой ибиса – Тот, создатель языка и письменности; с головой шакала – Анубис, проводник и защитник мёртвых, мастер бальзмаирования...

   Я хотел спросить о главном: что же означают эти фигуры здесь, но вошёл Джеймс с малышом и почти сразу за ним – леди Ада со своей свитой.

   – Ага, – сказал сын Альбиона, – это были не глюки...

   – Ну и чудеса! – прошептал Джозеф, оглядывая комнату.

   – Где же хозяин? – спросила графиня, – Представьте меня кто-нибудь!... Только не ты! Лучше вы, – обратилась она к Стирфорту, а тот признался.

   – Я не помню вашего имени.

   – Что ж, придётся вам, мистер Чхувргьеньеф.

   – Господа, – произнёс я, – графиня Лавлейс, урождённая Байрон.

   – Просто Ада, – поправила новая гостья, одним мрачным быстрым взглядом давая мне понять, что я испортил ей весь вечер.

   – Полина де Трай, – назвалась наша давняя подруга.

   – А это мой сын Дэниел, – сказал Джеймс, отгибая пелёну от личика младенца.

   – А сами... ваша милость... чьих будут? – спросил его взволнованно Джозеф.

   – Стирфорт, лорд Стирфорт.

   – Мъ-хъ... Очень... приятно,... сэр.

   Джеймс зажёг на своём лице самую приветливую улыбу и подал слуге руку, но когда тот взял её, вцепился самыми ногтями.

   – А сейчас каково? – зашипел он, – Лестно? Удивительно?... Вы думаете, что я – очень милый простой человек?

   – Я думаю, нервничаете вы слишком, – стойко ответил бывалый камердинер, – А удивляться мне нечему: не вчера родился и с вашим братом поякшался...

   – Нет у меня братьев! – отрубил Стирфорт и швырнул Джозефу его руку; тот потёр ладонь и усмехнулся добродушно. Ребёнок, которого Джеймс прижимал к груди левой рукой, захныкал, напуганный резкими голосами и движениями. Наш гневливец вмиг присмирел, присел к столу, укачивая малыша.

   – Где вы учились обращаться с детьми? – спросила его Ада.

   – В Швейцарии.

   – Как называется учреждение и в каком городе оно находится?

   – Нуждой оно называется, – ответила за друга Альбин, – И у него филиал за каждым забором.

   – Тем более в горах, где только воздух, камни и лёд, – подхватил Джеймс.

   Тут Полина предложила начать трапезу.

   – А что же ваш отец? – спросил я, – Разве он к нам не присоединится?

   – Нет, он ужинает один.

   – Но мне... нужно с ним обо многом переговорить!... Я мог бы оставить вас ради встречи с ним? Вы не рассердитесь?

   – Я – нет, – объявил язвительный Стирфорт, а Полина промолвила:

   – На третьем этаже тридцать шестая комната – это библиотека, соединённая с личными покоями Макса. Там вы его найдёте. Но прежде, может, всё-таки съедите что-нибудь?

   Я наскоро сжевал несколько жареных креветок, фиников, персик, артишок, глотнул белого вина и, едва пожелав друзьям доброго вечера, помчался наверх.

XI

   Посреди внушительной готической библиотеки, как полагается, сумрачной, хотя с низковатым для этого стиля потолком сидел за столом этот странный белый господин и действительно ужинал.

   – Добрый вечер! – сказал я, входя в незапертую дверь, – Приятного аппетита... И тысяча извинений! Поверьте, я не мог не потревожить вас: я совершенно растерян!...

   – Я сейчас закончу, а вы, – Макс указал вилкой на кресло в углу, у двери, – обдумайте ваши вопросы.

   Спустя четверть часа граф де Трай сказал, что готов со мной побеседовать.

   – Сударь! – начал я, – Как получилось, что ваше имя совпадает с именем литературного героя – причём столь... неблагонравного?

   – Об этом лучше спросить писателя. Однако, надо признаться, что в благонравии я мало преуспел, и были моменты, когда я предпочёл бы быть таким, как мой беллетристический двойник – не таким, каков я по сути...

   – А что вас связывает с лордом Байроном?

   – Любовь.

   – Вы были лично знакомы?

   – Да. Около недели перед его окончательным отъездом из Англии я жил в его доме, но общались мы только по ночам, в темноте, так что потом не смогли бы узнать друг друга в лицо, и полного имени своего я ему не назвал.

   – Почему?

   – Я не хотел представать ему как личность. Я пытался изобразить собою его совесть.

   – Не слишком ли...

   – Амбициозно и жестоко? Да, пожалуй... Он был так разбит... Я потерял счёт его просьбам об убийстве уже на первом свидании, но мне он нужен был живым...

   – Я бы тоже сделал всё, чтобы спасти гения, который может обогатить мир новыми сокровищами поэзии и...

   – Об этом я думал меньше всего. Мне было интересно, сколько власти я могу иметь над человеком, ненавидящим всякую власть; я затеял эту игру ради выяснения пределов своего могущества.

   – О какой же любви вы говорите, если намеренно и методично причиняли другому страдания, унижали его?...

   – О своей. Я так люблю. Мне не нужны ни преданность, ни нежность, ни благодарность – только покорность, и только после долгой борьбы.

   Проговаривая это, Макс водил пальцами единственной руки по глади столешницы и напряженно следил за их скольжением, словно то была не часть его существа, а что-то чужеродное. Мне сделалось не по себе наедине с ним, заготовленные вопросы выскочили из памяти, но собеседник уже не нуждался в них.

   – Я знаю цену своим чувствам и всегда готов к расплате... Мы расстались почти как враги. В мою жизнь тут же сошла лавина бедствий; я чудом выпутался... Потом, спустя годы, мой побратим сблизился с ним в своей экспедиции на восток. Я не вмешивался в их отношения, но помогал в контактах с семьёй Джорджа: Эжен не знал английского языка...... Теперь, когда их обоих нет с нами, мы – осиротевшие – стараемся крепче держаться друг за друга.

   – А эта женщина – Медора... Кто она вам?

   – Вовсе не любовница.

   – Но у неё действительно тот же отец, что у леди Ады и Альбин?

   – По всей видимости.

   – И он же ей одновременно дядя!?........ А кто отец её ребёнка?

   – Она говорит, что её обесчестил её деверь, причём по воле его жены, свояков и тестя, которые её, Медору, ненавидят...

   – Чудовищно!

   – Ещё она говорит, что она и этот Генри страстно полюбили друг друга с первого взгляда, но злодейки-сёстры, негодяй-отец и интриганка-мать разлучили их.

   – Но как же?...

   – Это наиболее вразумительные экземпляры из вороха её, мягко говоря, противоречивых признаний. Обо всей этой сумятице мне написала леди Огаста, попросила разобраться. Вся её семья пребывала в крайнем обалдении: старший сын проиграл семьдесят тысяч фунтов, младший подцепил дурную болезнь, замужнюю дочь вынули из петли, незамужняя слегла с воспалением лёгких, отец с зятем ушли в запой... Пока я ставил на ноги этих несчастных, виновница скандала, отосланная к безотказной леди Анне, по словам последней, высосала из неё всю кровь и душу вытрясла, после чего сбежала с маленькой Мэри неизвестно куда. Сказать по чести, от исчезновения Медоры все мои знакомые британцы вздохнули облегчённо, мне же ничего не осталось, как вернуться во Францию... Некоторое время спустя вдова Эжена, принявшая постриг в монастыре, что неподалёку, сообщила мне о поступлении в тамошний детский приют английской девочки, мать которой, заявляя, что ей нечем кормить ребёнка, устроила сцену, затмевающую собрание трагедий Расина. Монахини приняли её за одержимую злым духом и связали, но ночью она как-то освободилась и скрылась. Через неделю, когда Медора снова забрела в обитель, я ждал её там, чтоб увести в этот дом вместе с дочкой. На сообщение о находке, матроны байронова клана откликнулись мольбами об удержании Медоры здесь, и вот уже почти год, как я маюсь с ней.

   – Ну, сегодня она вырвалась из-под вашей опеки...

   – Она так поступает еженедельно. Всякий раз отправляюсь её искать. Пойду и сейчас.

   – Где же вы её находите?

   – Вам лучше не знать.

   Макс попросил меня надеть на его руку перчатку со множеством железных пластинок и шипов на внешней стороне, сам закутался в плащ, взял трость и вышел.

XII

   На дворе почти совсем стемнело; дождь не прекращался. Я перелистывал дневник, потом заметил в шкапе книги, вытянул одну из ряда – его оказался том «Библиотеки для чтения», содержащий перевод второй части романа «Утраченные иллюзии» – о злоключениях и разочарованиях молодого поэта в столице, прельстившей его почестями, богатством, любовью прекрасных женщин – и давшей дурную славу продажного журналиста, жалкий хлеб, купленный ценою совести, и сердце комедиантки... В оригинале названием повести было «Провинциальная знаменитость в Париже», но переводчик озаглавил её «Провинциальный Байрон»... Моему недоумению не было конца. Причём тут Байрон!? Герой романа оказался довольно мелочным, беспринципным, эгоистичным и, несмотря на молодость, консервативным человеком; в своих сочинениях он воспевал какие-то цветочки и оправдывал кровопролитие Варфоломеевой ночи, пытался всячески потрафить существующей власти... Потом Байрон был настоящий аристократ, а этот – сын аптекаря, самозванец в высшем свете. Очевидно, злокозненный переводчик намеренно вписал сюда великое имя – чтоб очернить, скомпрометировать его! Я отбросил книжку и захлопнул дверцу шкапа, но мне даже находиться в одном помещении с этим пасквилем было тошно.