Текст книги "Материалы к альтернативной биографии"

Автор книги: Ольга Февралева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 21 страниц)

   – Со своими тварями я так не поступаю: они портятся от воды...

   – Вы понимаете, что я говорю!? Эта вода – грязная! Я в неё не полезу!

   – Грязная?......... Нда, что-то не то...

   Он свистнул в дудочку с Ватерлоо, созвал слуг и спросил их:

   – Кто из вас... ещё не мылся после вчерашнего?

   Откликнулось трое.

   – Ладно. Мечите жребий и ныряйте, пока не остыла. Его высочество отказывается.

   – Нет! – возразил я, – Я не отказываюсь!

   Рассудив, что после посещения любого из этих верзил ванна окончательно придёт в негодность, тогда же как эта вода всё-таки сдобрена благовониями и мылом, прозрачна и ещё тепла, я отважился на данный гигиенический компромисс и снова не без труда выставил за дверь его светлость с его отребьем.

   В шапке из пены в окружении плавающих обломков щётки я лежал и думал, как же мне реагировать на известные поползновения моего работотдателя, которому и как врач я не нужен, и как писатель не интересен. Сбежать? Прибегнуть к защите телохранителей? Или покориться его причудам? Может быть они суть выражения действительно доброго отношения ко мне? В любом случае это будет более его позор, нежели мой, а я, пожалуй, стяжаю даже завить многих любопытных.

   Водные приключения мои не закончились добром. Сначала я полчаса надрывался, требуя свежего полотенца, потом весь дом был перерыт в поисках халата для меня. В том, который нашли, я был окрещён маленьким Муком.

   Я почти не обращал внимания на окружающее веселье, преданный всё тем же вопросам.

***

   К вечеру решение созрело. Я проник в альков его сиятельства. В кои-то веки он заполнял лист письменами. Отсалютовал мне пером.

   – О, вы кстати. Поищите где-нибудь свечку: это совсем прогорела.

   Проглотив обиду, я вышел, еле докричался до прислуги, успевшей поднабраться.

   В кабинете милорда давно уже господствовала тьма, но он, казалось, даже рад был этому:

   – А я было задумался, о чём ещё написать, – прозвучал из мрака его голос.

   Кое-какие огарки мы для него нашли. Я отослал слуг, а сам остался послушать последний монолог Макбета. Дослушав, взял серьёзный тон:

   – Милостивый государь, мы уже давно вместе, но я так и не имел возможности исполнить при вас своих прямых обязанностей.

   – Вы до сих пор не начали дневник?

   – Дневник я веду исправно, но как врач остаюсь не у дел.

   – Врач, исцели самого себя, – ответил этот умник на латыни.

   – Я знал, что рано или поздно вы поставите мне на вид мою вывихнутую ногу, – хранил хладнокровие я, – Если вам хочется ещё поостроумничать, вы можете приоткрыть мои рукописи и, вот эдак сморщившись, изречь, что – да, мне уж лучше заняться медициной! Видите, я достаточно изучил вашу душу. Но вот ваше тело остаётся для меня тайной.

   – Так вы за этим шли?

   Он явно обескуражен и тянет время, не находя достойного ответа!

   – Именно. Потрудитесь раздеться – я вас осмотрю.

   В темноте прищур этих глубоких глаз особенно страшен, но я не боюсь.

   – Завтра.

   – Нет, сейчас.

   – Это приказ?

   – Да. Я врач, а вы – пациент и должны меня слушаться!

   Я решительно гений!

Глава вторая

ВСЕМОГУЩИЙ

   Глендаур

Я духов вызывать из тьмы умею.

   Хотспер

И я, как, впрочем, всякий человек.

Всё дело в том, появятся ли духи.

Шекспир же

***

   Что правда, то правда – в потёмках и таком небывалом потрясении я ничего не мог рассмотреть, а утром моему вниманию предстало два документа. Первый – сам мой подопечный озолотитель, уплетённый арабской вязью от горла до пят. Второй – его собственный текст. Буквы гнутся, как путники, идущие навстречу ветру, вправо; строка оплывает вниз. А в общем простой красивый почерк, незатейливый стиль: «Привет, дорогая» и так далее.

   – Вы прямо как открытая книга, – весело заметил я пробуждающемуся Джорджу.

   – Так почитайте, – сказал он хмуровато.

   – Право, я не знаю языка! – мне хотелось смеяться от непонятной радости, – Что значит вот эта надпись – на запястье?

   – Жизнь – живым, смерть – мёртвым, проклятье – безбожным.

   Я не удержался от хохота:

   – Тут есть ошибка! «Смерть – мертвым» – это пустая фраза. Живые могут перестать жить, безбожные могут блаженствовать, но мёртвым ведь ничего, кроме смерти и не остаётся!

   – А вот и нет. Мёртвые могут воскреснуть.

   – Разве что воле Господа Всемогущего...

   – Не знаю, по чьей, но это случается. Их по-разному называют: зомби, носфераты, вриколаки, вампиры...

   – Чем же они плохи?

   – Они... меняются... там... Они уже не могут смотреть на мир прежними глазами... И...

   – Если они не причиняют вреда нормальным, пусть себе живут.

   – У вас... доброе сердце... Немногие столь снисходительны...

   – Почему вы так серьёзны и говорите так, словно верите в эти сказки!?

   Он сделал досадливую гримасу, потом заставил себя улыбнуться:

   – Вам неплохо удаётся пародировать мою леди Анну, а я как ей, так и вам скажу: всё это сущая правда. В старину люди точно знали, что среди них рождаются и живут подобные им, но не равные, отличные тем, что смерть берёт их – и отпускает. После её посещения их время останавливается – они не стареют и могут жить тысячелетья. Вспомните, ещё в гомеровской поэме один герой – вроде бы убитый – остаётся нетленным. Из страха перед ноосферами или из зависти к ним люди изобрели особые, наверняка истребительные способы погребения и казни: сожжение и обезглавливание. Только так...

   – Только так и можно убить этих существ?

   – ... Да.

   – Кажется, это страшная тайна, – снова засмеялся я, – Обещаю никому её не разглашать!

   Бедный мой гений. Он, как все мы, боится смерти и тешит себя изощрёнными выдумками.

***

   Представляете, мы стали говорить друг другу «ты» – по-итальянски и французски!

   Право, я не знаю, как обо всём этом рассказывать! Что может написать неделю назад невинная невесточка в своём дневничке по поводу брачных утех? У меня были догадки насчёт того, как это бывает, даже довольно различные, но перед тем, что вытворяет этот архиизвращенец, бессильны воображение и язык.

   «Язык вообще бессилен», – говорит разблистатльный автор самых красноречивых многоточий. Вон он, приводит в надлежащий инвалидный вид новую карту. Мы только что вернулись от живописца, написавшего мой нарядный портрет, а завтра отправляемся в Швейцарию. Здесь – цитирую: «камни и листья сделаны из мяса», перевожу: «слишком много соблазнов». Мы даже ссоримся из-за его девчонок. Не очень-то серьёзно. Просто мне жаль этих малюток. Джордж выслушивает мои нотации с францисканской кротостью. А вчера самую кульминацию моей проповеди прервал аплодисментами. Оказывается, я совершенно случайно сказал двустишье: «Ваше поведение едва ли угодит общественно морали».

***

   «Ненавижу города! Зачем это всё – эти часы! Эти... копилки! Нет! Сегодня же ноги моей не будет здесь! Не одной!» – так сотрясал воздух Байрон первый же вечер в Берне.

   Благими намерениями выстелена дорога в Ад. Его необузданная щедрость затеял реверанс цивилизации: открыл счета в здешнем знаменитом банке на имена всех своих спутников, вложил в каждую ячейку по одинаковой сумме и спросил нас, довольны ли мы. Кокни чуть в землю ему не кланялись. Тридцать тысяч золотом! Они, наверное, и не знали, что бывают такие числа! Меня же всего трясло от негодования, и как только мы остались наедине с незадачливым благотворителем, я крикнул:

   – Спасибо! Спасибо вам от всей моей жалкой душонки! Наконец-то я узнал себе цену! Безвестному издателю я дороже, чем вам! Меня вы приравняли к быдлу, которому по сумасбродному капризу швыряете под ноги жемчуг!...

   – Кого вы назвали быдлом? Надеюсь, не тех добрых и честных людей, что не раз спасали мне жизнь?...

   – Тоже мне заслуга! Вы только и твердите, как она – жизнь – вам противна!...

   – Они предпочли возможность жить прилично скитанию со мной...

   – Опомнитесь! Мы оба знаем, что вы повытаскивали этих молодчиков чуть ли не из тюрем, и не было у них никогда никакой возможности жить по-человечески! Единственный, кто принёс вам жертвы – я!...

   – Так вы их принесли – за деньги?

   Я содрогнулся, увидев его злые глаза и, стиснув зубы, выслушал неприводимый укоризненный монолог, имеющий целью внушить мне, что последнюю неделю я лишь удовлетворял свои желания и вообще не способен к чему-то похожему на жертву.

   – А каких вам надо жертв?! Смерти моей что ли хотите?!!

   – Напротив, – отвечал милорд с улыбкой Моны Лизы, замыслившей детоубийство, – Жизнь ваша мне куда желанней.

   – Если вам дорога моя жизнь, сделайте её достойной. Это в ваших силах.

   – Итак, пятьдесят тысяч...

   – Ежемесячно!

   – ... Хорошо. Но только теперь – никаких вопросов и жалоб.

   – А если мне что-то не понравится?

   – Защищайтесь.

***

   Возникла дилемма – что снимать: замок в горах или трёхэтажную виллу на берегу Женевского озера. Мне более по вкусу был бы замок: я побаиваюсь воды. Но его демократичность прибег к открытому голосованию, и стараниями отставных пиратов выбор пал на озеро.

   Вопреки традиции, милорд отправил всю свиту авангардом, а сам задержался под предлогом визита к некому Костюшко (в оригинале – Костяшко), герою борьбы за свободу Польши и Америки.

   – Отчего бы вам не взять с собой меня? – спросил я.

   – Во-первых, мне хочется побыть одному. Во-вторых, этот человек уже стар. Не стоит его беспокоить...

   – Пустяками типа меня! Понятно! Зато вас сей ветеран непременно будет счастлив видеть у своего одра!

   – Конечно.

   – Прекратите считать себя каким-то исключительным существом! Вы такое же человек, как все, и я ничем вас не хуже!

   – О, вы гораздо лучше. Вы бы не подбили глаз дельфину, мешающему вам переплывать Хеллеспонт; не погасили бы выстрелом полярную звезду; не испортили бы настроение всему миру поэмой, за год выдержавшей сорок два переиздания с тиражом, растущим от десяти тысяч в геометрической прогрессии!

***

   В первый же день нашей оседлости на синем берегу среди величавых гор я прочёл в газете некролог о пресловутом Костюшко. Лист выпал из моих рук, а за окном блеснула молния. Погода тотчас испортилась, начался ливень с грозой.

   Команда усердно драила паркеты, не обращая на меня внимания.

   От скуки и странного страха я напился и накурился какого-то дурмана, затем заперся в кабинете, предназначенном милорду, стал учиться копировать его почерк, переписывать своим его наброски, черкать оригиналы, имитировать исправления, потом перемерил все его наряды, разрядил все его пистолеты и вышвырнул пули в окно, все ножи утащил к себе, защёлкнул изнутри все щеколды, придвинул к двери тяжёлый секретер и упал без сил на постель.

***

   Проснувшись в тишине, я чуть не умер от ужаса. Мне показалось, что вся вселенная опустела. Я и не думал, что мой голос может превратиться в такой животный визг. Я вскочил, забегал по комнате, потом ринулся к выходу на балкон, перевесился в через парапет и полетел бы вниз, если бы меня не схватили сзади за воротник и не оттянули назад. Спрятавшись за пазуху к моему спасителю, я позволил увлечь себя в спальню.

   – Бедная моя обезьянка! На час нельзя оставить без присмотра! – ворковал тот, пока я бессвязно рыдал и кусал его одежду.

   – Как вы попали в мою комнату? – удивился я, едва придя в себя и вспомнив, как баррикадировался.

   – Я стоял на соседнем балконе.

   – Разве он близко?

   – Как оказалось. Прилягте-ка снова. Я пришлю к вам кого-нибудь с едой: вам немедленно надо поесть.

   – А вы завтракали?

   – Я? Да...... Давно...

   Принимая тарелку горячей каши с изюмом, я спросил принесшего её мне слугу быстрым шёпотом:

   – А он когда-нибудь ест?

   – А как же?

   – Вы лично видели его, что-то едящим?

   – Нет. Он не любит, чтоб смотрели.

   – Это не кажется вам странным?

   – Да что за лорд без странностей! В том ихнее правило и есть, чтоб всё наперекосяк...

***

   Вечером мы (наконец-то вдвоём) пошли на ужин к британцам, с которыми Джордж встретился утром по дороге к новому дому. Знаменитые люди. Один – поэт Шелли, Перси Биши. С ним его гражданская жена Мэри Годвин и её сводная сестра Клара Клермонт (прямо тавтология какая-то). Шелли имеет вид невзрачный. Он щупл, длиннонос, бледен; на его голове мелко вьются редкие волосёнки; голос у него неприятный, как у сойки. Мэри изображает из себя таинственную пэри, но вообще её лицо непропорционально: лоб с залысиной, подбородок запал, глаза навыкате. Клара – дородная позитивная девица. Вся эта троица не верит в Бога и ратует за всяческие свободы, особенно любви и совести.

   Теперь, снисходительный читатель, вам предстоит удостовериться, что лорд Байрон способен закрутить роман со всем, что движется.

   Его отношения с Кларой были довольно последовательны. Она ещё в Англии навестила его и попыталась утешить в горести развода. Она развлекала его феминистскими идеями, как Шахерезада, и в благодарность получила возможность уйти с Пикадилли живой. Тут, в Швейцарии, она пришла к естественному для любящей женщины итогу – беременности. Джордж воспринял это почти как джентльмен, хотя убеждён, что ничего, кроме плевка в лицо, от своих детей ждать не может, да и сам бы с удовольствием засветил своему родителю в ухо. Тема семьи могла иметь сколь угодное развитие, но это скучно.

   Перси нас интриговал запутанными афоризмами и нестандартными ритмами. На словах он был очень смел, самомнение его переходило все границы. Его светлость терпеливо потешался над похвальбой юного романтика, меня же она через пять дней достала. Грешно ненавидеть полумёртвого забитого невралгика, но я объявил настоящую войну мистеру Шелли и вёл её вполне успешно.

   Самой извращённой была связь Джорджа с Мэри. Днём он лишь снисходительно косился на то, как она нежной лианкой льнула к Перси; она и вовсе не решалась поднять глаза на милорда. Но в ожидании полуночи наша вилла озарялась огнями, хозяин выходил на балкон с длинным охотничьим ружьём и зорко караулил тропинку, по которой двигалась неясная тень – бесстрашная и беззаконная подружка корсара с кинжалом под тёмно-пёстрой шалью. Возникни кто-нибудь ещё на этой дорожке – он будет убит наповал. Как только истая романтичка переступает порог, все светильники гаснут. Полутороногий кавалер приветствует её безмолвным поклоном. Она отвечает тем же. Затем сумрачная чета удаляется в кабинет, где творится тайное. Она списывает с него черноволосого светлоокого монстра, скроенного нечестивым доктором, он с неё – фею с радугами в косах, возлюбленную депрессивного чернокнижника. Они не касаются друг друга, только с упоением беседуют. Слуги называют Мэри «леди» и угождают ей всячески.

   Я же прозябаю в положении пятого лишнего. Клара ко мне чуть благосклонна. Перси невыносим. Мэри – что с неё взять? Она – муза. Правда, челядь, едва ли не строит матримональные планы, весело поговаривая: «Эх, пропал наш! / Я как увидал её – сразу понял: вот она погибель милорду! / Отобьёт он её, как пить дать!».

   Ерунда! Он больше никогда не женится! Это я вам обещаю!

***

   Я развернул мои ревнивые манёвры быстро и широко. Почерк Байрона я знал уже лучше, чем собственный, и во избежание путаницы всё писал только одной рукой – его рукой.

   Что должно оттолкнуть Шелли от моего друга? О, это ясно, как белый день!

   Хватаю бумагу и пишу:

   "Ваше привосходительство господин тайный советник всего разумного мира Джон-Вулфхэнк Хотт! Луччая струна британской лиры преведствует Ваз! Мы проживаем ныне на вилле Дайодед, что в Швицерии близ Джиневры. Естьли Вы слишком занеты, чтоб навестить Нас, пришлите что-нибудь с чем-нибудь в знак Вашево глубокого пачтения, например, книшку с афтографом или пищее перо для утоления фетишистских наклонностей вАшего неприменённого друга -

   лорда Байрона!"

   Если господин Гёте сочтёт автора этих строк законченным придурком, оно никому не повредит. Если же откликнется – Шелли лопнет от зависти!

   Затем я обошёл окрестные харчесвни и предупредил о том – о сём, раскошелился немного на ловушки для моего тщеславного соперника. А что? Я тоже люблю развлекаться!

***

   Экскурсия в горы – отличная идея!

   Видели бы вы его светлость в походном наряде! Кремовый сюртук на алой подкладке, толстый кожаный жилет со вшитыми кобурами, массивная портупея вдоль в последний раз белых штанов, перчатки без пальцев, перстни с аметистом, рубином, гематитом, серебряные цепочки и заклёпки на сапогах, в петлице цветок аквилегии, на голове – бежевая треуголка, из которой свисает искусственная косичка с янтарными бусинами. В одной руке он держал полупустой рюкзак, в другой – уже известное читателю ружьё. Неразлучные псы были наряжены в попоны, изображающие английский флаг.

   Шелли плаксиво засмеялся, увидев его. Серьёзная Клара выразила неодобрение. Мэри, видавшая и не такие виды, молчала.

   Молчал и я, крадясь позади всех и слушая верещание Перси о сущности и ипостасях красоты, и, кажется, я был единственным, кто ему внимал. Перелом для младшего лирика наступил с моим вопросом к Джорджу о какой-то травке. Тот мгновенно вспомнил (или придумал) её название на трёх языках, а также пару легенд об этом крошечном создании Альп. С той минуты он не закрывал рта. Мы узнали, что он с детства и по гроб жизни виноват перед родом прямокрылых, потому что считал безобразными ручных сверчков своего полоумного деда и выгонял их из своей тарелки. Тут же всплыли библейские рассказы о саранче и друидские заговоры от неё. Потом, увидев пчелу, он пересказал миф об Аристее и Эвридике, из коего следовали философские выводы о том, что любовь не отчего освобождать, кроме похоти (прозвучал пифагорейско-платонический гимн); смерть, как и жизнь, обратима, а дух зверей – от тли до быка – свят, как ангельский. Браво, ваше благочестие! У Перси острая аллергия на теологию.

   А вот и трактир! Заходим, садимся, берём меню. Хороший выбор салатов и вин. И на каждой странице броское примечание: «Для ветеранов Аустерлица, Бородино, Ватерлоо – скидка 50%. Для лорда Байрона – всё бесплатно».

   Сама ходячая сенсация в недоумении, но вскоре предполагает, что кто-то, верно, распустил слухи о том, как мало она вообще ест.

   – Какая разница, – в нетерпении зашептала Клара, – закажи всего побольше от себя, а мы съедим.

   – Вот это всеобщий подход к моей персоне, – пожаловался мне оглушённый своей славой.

   – Угу, – посочувствовал я, кивая, хотя, кажется, и в мой огород отлетал метеорит.

   – Надеюсь, у тебя собой паспорт, – продолжала будущая мать.

   – Нет. Зачем он мне в горах?

   – Чтоб тебя можно было опознать, если бы ты свалился в пропасть.

   Джорджа передёрнуло. У него свои тараканы. Но Мэри привела его в чувства кратким ласковым взглядом. Тут подошёл кельнер.

   – Насколько я могу судить, – пропел он, изгибаясь штопором, – господа – англичане?

   – Да-да! – живо отозвалась голодная Клара.

   – Нет ли среди вас лорда Байрона?

   – Есть! Вот он!

   Официант надел очки и пристально посмотрел на Джорджа.

   – Это действительно вы?

   – Ну, что вы, – стушевался живой классик, – Мои друзья шутят.

   – Это нетрудно проверить.

   Человек с полотенцем обернулся к посетителям:

   – Господа, у кого имеется при себе портрет лорда Байрона?

   Отказов не было. Просыпались только реплики: «А у вас здесь что, своего нет!? / Я думал, это приличное заведение!...». Каждый вынул из кармана, корзинки, корсажа икону романтизма. Сличение повергло официанта в печаль: невозможно было поверить, что эти тридцать семь гравюр и эмалей посвящены одной и той же личности, а сходство аутентичнейшей из них с нашим спутником было мизерно.

   – Как известно, наш первый льготник, имеет особую прискорбную примету, – не унимался ресторанный служака, – Вашей милости стоит сделать несколько шагов, и всё станет ясно.

   – Пусть лучше почитает что-нибудь! – закричали из-за столиков.

   – Может, я просто заплачу за обед? – затравленно предложил избранник судьбы.

   Поднялся адский гвалт, требовавший выступления.

   – Ну, давайте, позажигайте! – шепнул я Джорджу.

   Он встал, и стало тихо, как под водой. Нетвёрдыми движениями расстегнул сюртук, ослабил галстук, на цыпочках пробрался к стойке, положил на неё разведённый в стороны руки и начал, поводя взором с невидящей равномерностью маякового луча:

   – Каждый уважающий себя писатель современности должен хоть одно произведение посвятить трагически жившему и погибшему Томасу Чъттртону, вот и я обращаюсь к нему с таким стихом:

Ты говоришь, что родился поэтом,

Но беден ты, и не блистать твоей звезде.

Что за беда? Скорее обратись к газетам:

Работники нужны везде!

Гаси с утра и зажигай под вечер фонари

На площадях, на остановках мой кареты,

Или в закусочной лапшу вари

И сочиняй свои сонеты.

А если мало кажется подённой меди,

То, дерзости у беса испросив,

Пойди к богатой одинокой леди,

Скажи: «Возьми меня. Я молод и красив».

Иль обучись искусству краж

Во тьме преступничьей берлоги,

Иль кормит пусть тебя шантаж,

Или торгашей запуганных налоги.

Нам не понять теперь ни стать, ни суть:

Ты оказался глупым или слишком мудрым,

Коль предпочёл всем навек уснуть

От опиума жёлтым утром.

   – Уж лучше так, чем хоронить свой гений в гнилой трухе газетных объявлений! – прокричал я. Джордж козырнул мне по-флотски, и началось столпотворение. Фанатики чуть не разорвали нашего кормильца на части. Дамочка, к руке которой он слегка прикоснулся губами, упала в обморок.

   Что-то тяжёлое внезапно опустилось на моё сердце. Даже нравственная агония бедняги Шелли не радовала меня, даже собственный удачный экспромт...

   Наш стол засыпали цветами и уставили лучшими блюдами. За всё это было уплачено из моего кармана, а меня финансировал мой хозяин. Порочный круг...

   Шепчет что-то официанту, дожидается стакана, отходит и цедит, не опрокидывая.

   – Почему вы никогда ничего не едите? – решительно спросил я, подойдя к нему.

   Он глянул как-то пьяно, роговица его глаз выцвела до плохого нефрита, а белки испещряли красные жилки. Я попятился и выбежал на улицу.

***

   На обратном пути мы зашли в другой трактир. Здесь не было посетителей, и нас накормили без особых церемоний, но перед самым нашим уходом владелец заведения с поклоном попросил у Джорджа сохранить память о визите такого славного человека, переименовать в его честь отель или что-нибудь в этом роде. Это доконало Шелли. Он посмотрел на собрата с откровенной злобой, словно спрашивая: «И что дальше, мерзавец?!».

   – Разумное желание, – посыпалась с уст милорда свинцовая стружка, – Давайте встретимся завтра в два по полудни у нотариуса З. и составим договор об условиях использования вами моего брэнда. Заранее могу предупредить, что моё имя стоит от трёх тысяч франков в год, имена моих героев – от двух, героинь – одну. Если это не слишком для вас дорого, до скорого свидания.

   Последние судороги раздавленного Шелли выразились в ругательствах, типа лицемер, филистер и выжига, которыми он осыпал Байрона до самого дома.

   Поделом им обоим. Но один из них был всё же весьма доволен мной за этот день и ночью искусно развеял мои грустные мысли.

***

   Чтение вслух – добротная респектабельная забава. Если, конечно, вам не попадётся под руку Колридж или Хоффманн. Некоторые таланты могут, однако, и на страницы Ричардсона напустить отборного хоррора:

   – «... при ея свечении на зловещей поляне Стоунхенджа узрел я сэра Уоргейфа. Что ещё затевает сей богомерзкий джентльмен!? Не алчет ли он невинной крови мистера Грендиссона и позора его прелестной обожаемой сестрицы!? Нет, он пал ещё ниже. Он обратился к ворожбе. Он скликает языческих демонов и велит им устроить так, чтоб благонравная девица Дженни Байрон вместо счастия с этим ханжой вкусила горчайшего разочарования, узнала о своём благоверном триста чудовищных тайн, а также чтоб все ея потомки были столь глупыми и неудачливыми женихами, сколь жестокой невестой была она!»

   – Что за удовольствие читать чужое, когда можно сочинить своё? – прервал импровизации Джорджа только вчера воскресший и ещё ничего не соображающий Перси.

   – Что ж, давайте придумаем по новой страшилке и расскажем, – согласился милорд.

   Мы разделили бумагу, чернила и разошлись по отдельным кабинетам.

   Я уронил на свой лист слезу и больше ни на что не был способен. Вдруг ко мне постучался мой повелитель и прошептал:

   – Ну, как получается?

   – Нет, – скорбно сознался я.

   – Аналогично. Как быть?

   – Да никак! – воспрял я, – Бьюсь об заклад, что у тех троих тоже ничего путного не выйдет.

   – Ау, Уилл! Мы кто? Римский сенат? или консилиум? Мы же писатели! Если у нас не получится, то у кого же?...

   – Мне тут видится только один путь – вообразить какого-нибудь настоящего врага и измочалить его в пух и прах.

   – Что вы! Грех на душу!

   – Как хотите. А я уже кое-то придумал.

***

   «Чума на оба ваши дома!!!» – воскликнул бы добрый Боккаччо, выслушай он наши непутёвые взвинченные новеллы. Клара рассказал всем давно известную историю лорда О., застрелившегося от счастья. Перси вытянул за уши из Тартара гесиодовых уродцев и поместил их в зарю своей биографии – хороший приём для деморализации главного противника. Я рассказал анекдот о даме, чья голова превратилась в череп оттого, что она подсмотрела в замочную скважину какое-то таинство. К сожалению, мисс Годвин не поняла намёка. Ей самой хватило ума пересказать свой кошмарный сон.

   Джордж сподобился на притчу из жизни древнего короля, которого льстивые подданные склоняли к абсолютизации власти. Монарх тот притворился охмелевшим от гордыни, велел вынести свой трон на берег моря и на глаза у всех приказал морю идти к нему, но волны по-прежнему плескались вдали. День прошёл впустую, потом другой, и король сказал своим людям: «Видите, власть человека никогда не может быть безграничной». Тут начался прилив и унёс с собой трон...

***

   Время раскрыло мне глаза на причину увлечения моего патрона девушками из народа: он с ними отдыхал от интеллигентных дам, преследовавших его, как либертины – куртизанку. После свидания с каждой из них он три ночи спал одетым и вооружённым, если спал. Если нашествие синих чулок выпадало на утро, обильное дармовое чаепитие оборачивалось распятием Байрона за его к ним неприязнь и эгоизм. Он, стоик, даже привык к этим мотивам, как будто намеренно держал собеседниц в обозначенной колее и эпатировал их, как циркач пугает детей для их же удовольствия.

   – Вы действительно знались с пиратами? – спрашивала рыжебровая ирландка, задерживая томный взор на левом клыке отложенного воротника.

   – Элис,...

   – Матильда.

   – Матильда, если бы я написал что-то от имени женщины, вы сочли бы меня трансвеститкой?

   Гостья сладострастно потягивается в кресле:

   – Вы никогда бы не написали ничего подобного.

   – Почему?

   – Потому что вы нас совершенно не понимаете.

   – Вас в принципе невозможно понять.

   – Потому что мы глупы?

   – Я бы сказал, невменяемы...

   – И вы, – гостья задыхается и почти сползает на пол, – нас всех без исключения ненавидите?

   – Ну, что вы! Я верен леди Байрон...

***

   С женщинами мы воевали, как русские с Бонапартом.

   Наглотавшись шпилек за ужином, дамы в большинстве своём отказывались от страстной ночи, а утром духу их не было на вилле. Те же, что оказывались покрепче, допускались в самую спальню, прокуренную, пролёжанную псами, до потолка забрызганную вином и чернилами. Мы всей командой, затаившись под лестницей, считали минуты. Не проходило и десяти, как претендентка выскакивала с бранью и слезами. Джордж выходил за ней сконфуженный и извинялся от всего своего раздраконенного сердца... Пожалуй, даже искренне. Феноменально бестолковый в людях, он влюбился бы в первую куклу, способную промолчать четверть часа, так что байронистки падали жертвами исключительно собственной болтливости.

   Огнекудрая вахнака, по её собственным словам, хотевшая милорда с пятнадцати лет, слышала: «Как же вы могли терпеть так долго!?». «Будьте нежней со мной!» – просила сочная блондинка – избранник уточнял: «Нежней, чем кто?»...

   Для прощания с разочарованками были заготовлены две стандартные фразы. Первая имела оттенок почтительности: «Глубоко сожалею, что причинил боль вашей ладони»; вторая выражала апогей презрения: «Вы сами выплеснули желе вашего сердца на этот утёс».

***

   В то утро я с помощью двух зеркал рассмотрел на своей спине странные красные пятнышки, похожие не прыщи или комариные укусы. Странность в том, что они образовывали вершины правильного треугольника. Но природа полна курьёзов. Язвочки почти не беспокоили меня, и я о них забыл, тем более, что к нам пожаловала долгожданная визитёрша.

   Я наблюдал с балкона. Джордж на крыльце поил изо рта молоком старого ворона, подобранного недавно на дороге. Тут возле виллы остановился двуколка и на землю ступила молодая женщина с приятным лицом, искажённым хронической экзальтацией. Она подсеменила к его светлости и воскликнула:

   – Хо! Как у фас это получайтся – целофаться с страшный форон!?

   Неисправимый мистификатор незаметно взглотнул, сдвинул брови и ответил:

   – Я держу в зубах куски сырого мяса.

   – Не-у-ше-ли!?

   – Нет, сударыня, – бледная физиономия расправилась, приняла более типичное выражение, – Очевидно, мудрая птица просто чует телетворный дух от моего растерзанного сердца.

   – Ах так! Токта я с фосторком упештаюсь, что фишу снаменитый лорт Пайрон!

   – Нда, что-то вроде этого...

   – Меня софут Прентано, Елисапета Прентано. Тля фас просто Петтина или Петти. Я приехал к фам по поручений Кётхе. Он пыл отшен рат фаш письмо! А это фаш том? Как прекрастно!

   – Вы завтракали?

   – Не откашусь! Фы фесьма люпесен!

   – Песни потом. Пойдёмте в столовую. Уилл! – крикнул, заметив меня, – Хватит прохлаждаться! Давайте подстрахуйте меня!

   Ворон каркнул и хлопнул крылами.

***

   Ознакомившись с визитной карточкой немки, Джордж стал называть её «мисс Брендон», а Беттина, отчаявшись восстановить ономастическую справедливость, перешла к делу. Она достала из ридикюля первую часть «Фауста» в карманном формате и перо с позолоченным черенком.

   – Фот этот он просит перетать фам.

   – Кто?

   – Йохан-Фольфканк Кётхе, афтар «Фёртар», «Экмонт» унт «Фауст».

   – Гёте, автор «Вёртера», – перевёл я.