Текст книги "Материалы к альтернативной биографии"

Автор книги: Ольга Февралева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 21 страниц)

Текст первый

Зеркало и конфеты

Открытое письмо

Перевод с французского

Пролог

   Плох тот поэт, что не мечтает в прозе подвизнуться, шитобриано-скоттскую манеру перенять, осмыслить принципы заглавий, ужаснуться, но полениться их менять. Вот собственные имена – что проще? И не в ущерб оно художественной мощи.

   Эпиграф – это наше всё. Не спорю. Но нету у меня библиотеки, цитатной трёхпудовой картотеки, и здесь не лондонский музей, а море. Однако прочь сомнения и грусть! Я много помню наизусть.

   Мои амбиции на сей раз не космичны. Я просто расскажу, что было на неделе. Иные сцены будут несколько комичны. Надеюсь, это то, чего хотели вы от меня, громилы-зоилиды?..

   Мне как всегда плевать на самом деле с двенадцатого этажа на вас. Я недоступен для обиды. Не возвратится тот ужасный час, когда издатель проползал кротовьим оком по строкам, где жила сама душа, и говорил в раздумии глубоком, карандашом сточённым за ухом чеша: «Не слишком много ли затей, страстей, красот?.. Хотя стишок ваш, верно, для детей, и сами вы – дитя».

   С тех пор я, право, стал взрослей в сто раз, что подтвердит немедля мой рассказ.

Пьетро.

Около же четвёртой стражи

подошёл к ним, идя по морю

Марк

   На тот корабль я пробрался поздним вечером, спрятался до темноты, дождался отплытия (каробонари всегда отплывают в ночь и причаливают в темноте, опасаясь погони и засады, часто сажая судно на камни или мель, но перенося потерю со смирением ворья, теряющего награбленное) и вышел порыскать. Зрелище чужого сна вселяет в меня бодрость, равно как и, глядя на чужое пированье, я бываю несколько сыт. В темноте я вижу лучше кошки.

   Обшарил карманы земляков, разжился куревом, переподсовывал им чужие вещи, затем отправился к итальянцам. Почти все они были наверху, но в одной каюте горел свет. У порога лежал Борсалино. Он встретил меня безмолвно, позволил поцеловать себя в лоб и перешагнуть. Его подопечный сидел за столом и выводил на самой дешёвой бумаге нечто, требующее частичной расшифровки:

   «Высокочтимый отец! Я верен своим планам, но по вине последнего англичанина (автор никогда никого не называет по имени), с которым я имею дело, мы оказались на родине падшего гения борьбы за свободу (и очень пафосен). Мы – это Б., К., Т., оба В., С-цо с сыном и зятем, Л., Р., Н., С.-Ч., А., младший С-чи (имена у них совершенно ханжеские: Сантино, Сантуццо, Сантуччи, Сантанджелло, Мастранжелла и т.д..), Б-о из Нового города (Неаполя) (он помог нам обзавестись крыльями (угнать корабль)), костоправ Ф. Все кланяются Вам. С нами ещё слуги этого прохиндея. Они-то и нашли меня в Новом с перевёрнутыми лицами и без хозяина, объяснить, конечно, ничего не смогли, но я всё понял и без слов. Крылья мы отрезали у морских драконов (таможенников), пока те спали, и 27 дней скитались, беря на абордаж каждое попавшееся судно под постыднейшим мытарским предлогом и даже требуя деньги во избежание подозрений (аморальная казуистика). Наконец мы настигли французскую торговую эскадру и на флагманском борту встретили нашего гастролёра. Мы были неузнаваемы, да и он отчасти тоже, но он, как всегда не скрыл своего имени, назвал эти корабли своими, рассказал, куда плывёт, а чтобы мы вполне ему поверили, вызвался спеть (почитать стихи – так он маскирует меня: кто ещё будет устраивать концерт для ватаги налётчиков?), к чему незамедлительно и довольно надолго приступил. Я всегда говорил, что его голос оказывает на людей необъяснимое воздействие. Как только он закончил, С-чи притащил все собранные нами деньги и отдал ему. Затем мы распрощались, зная теперь, где его ждать. На месте вывесили на флаг, который он называет Весёлым Руджьером (то есть британский), зная, что это его привлечёт, и расчеты были верны. Тот, кого мы так долго ловили, явился к нам в обществе действительного командира той флотилии, видного и наверняка богатого молодого француза, и я понял, что мы теряем нашего северного друга. Обнаружившись, мы навлекли на себя такой гнев, какого не видели прежде. Ещё как на грех все подаренные деньги оказались фальшивыми, и это его смертельно оскорбило. Хотя мы не знали и вовсе не хотели этим делать никаких намёков по поводу его творчества, к которому всегда относились с пониманием и терпением, он объявил, что порывает с нами окончательно, и распустил даже своих вернейших слуг. Теперь мы возвращаемся в печали, ведь не только большие неприятности, но и большие возможности принёс он нам. Утешаюсь мыслью о том, что теперь во Франции всё начнёт улаживаться (начнутся беспорядки). Тот человек, что вёл корабли, показался мне весьма благонадёжным (безбашенным честолюбцем с бунтарскими наклонностями)...»

   В этот лицемерный миг на писанину с моего нависшего рукава упала капля, уничтожая «большие возможности». Полуночник вскинул голову, и я схватил его за косу, склонился над его лицом, роняя новые капли с волос (иногда я несколько дней не могу просушить голову после купания, словно море въедается в череп):

   – Добрая ночка, Пьетро! Возмечтал отделаться от меня? – медленно отпустил его, – Письмо лучше поври. Оно компрометирует полмира.

   Он не склонил головы, не отвёл глаз, перекидывая из угла рта в другой неизменную спичку. Он умеет организовать эффектную паузу, придумывая какой-нибудь интересный ответ:

   – ... Не раньше, чем удалимся настолько, чтоб ты не мог догнать своих французов вплавь.

   Я улёгся на его койку переваривать этот волчий комплимент, между делом бросил:

   – Франкессини мёртв.

   – Наконец-то!

   – Знаешь, кто его грохнул?...

   – Кем бы ни был он, им должен был быть ты: ты был обесчещен...

   – Пустяки. Мы дружили ещё в Кембридже.

   – Я не о том!!! Тьфу!... Тьфу!... Чтоб я больше не слышал!... Я о клевете его...

   – А кто ещё не успел меня оклеветать? Ты полистай новинки! Лорд Гленарван – просто ангел по сравнению с кровопийцей Ратвеном, а ведь это сделали люди, которые меня любили. Тут уж сам Бог велел мистеру Пикоку, которому я никто, забавы ради раскавычивать моего несчастного первенца – однако, в безупречно пуританском опусе. А что дальше будет! Ведь бедняга Лавлейс устарел, как Казанова...

   – Я не буду даже пытаться сделать вид, что хочу понять, о чём ты. ...... Кто убил Франкессини?

   – Тот парень, с которым ты меня видел. ... Знаешь, чем он мне похвастался? Личным знакомством со Всемогущим Творцом...

   – Этим ты мог бы позабавить Ф.Р., да его уж нет с нами.

   – Смылся осваивать Полинезию?

   – Схвачен и казнён... Мы могли его вытащить, но он предпочёл потратить семь часов на отказ от исповеди и командовать собственным расстрелом...... Правда, что он тоже был твоим соотечественником?

   – Не знаю. Он предпочитал демонстрировать латиноамериканские корни.

   – Есть мнение, что нас продал он.

   – Я рад, что ты больше не подозреваешь меня.

   – Лучше, чем когда-либо я вижу твою вину! ... Кардинал М. скончался после того, как пытался спасти душу Р... Наш лучший человек из Ватикана!... Я был у его одра. Странно... Он вспоминал тебя – жалел, что ты отказался у него креститься – и тут же говорил о Боге-Отце, о Его страданиях, когда Он взирал на Голгофу...

   – Вот видишь! Грядёт обновление религии... За это надо выпить.

   – В поэмах твоих люди не пьянствуют.

   – Зато в твоих бы только тем и занимались...

   Он словно не слышал уже ни меня, ни себя самого, мечась по каюте и восклицая:

   – Англичане! Кто вас только выдумал!?...

   – Пьетро.

   – Что!?

   – Ты знаешь, я весь твой и отдам жизнь за что полагается... Вот только есть один человечек, которого мне нужно непременно срочно навестить.

   – Кто этот несчастный!?

   – Да Шелли... Он снится мне страшно. С ним что-то стряслось.

   – Ох! Когда же мы делом займёмся?

   – Нам это по пути.

   – Давай, давай пообещай, что встретившись с этим... Челли, не пропадёшь ещё на полгода! Я понимаю, тебе всё равно, где давать шороху, но я – я не могу так!...

   – Нам по пути, – повторил злостный манипулятор, – Всего один день, – и уснул.

Хэрриэт

Имею против тебя, что ты

оставил первую любовь твою

Откровение

   Меня перенесло на швейцарскую виллу, неузнаваемую, превратившуюся в руину, словно её обстреливали из сорока пушек, изнутри всю затканную паутиной. Через выбитые окна заплывал серый туман. Темнота валялась под ногами кучей жухлых листьев.

   Сердце было мне компасом, и вскоре я нашёл Перси. Он лежал на постели, оплетённый тенётами, бледный, как гриб, и прижимал к губам дрожащий палец.

   В такое его обычно превращали приступы невралгии. Порой они настолько изнуряли его, что он начинал молиться, жалко, униженно и в то же время словно делая одолжение, а заметив нас, тотчас выгонял.

   Он мечтал, требовал, делал всё возможное, чтоб его окружали безбожники, но чем звонче и выше были его аргументы, тем крепче становилась в нас вера. Мы расходились по разным комнатам и падали ниц лицом к востоку. Мэри колола себе руки швейной иглой, я – прижигал окурком. В конце концов Мироправители принимали наши жертвы, и Перси засыпал.

   Никогда не забуду дня, когда мы с Мэри обнаружили, что, не сговариваясь, делаем примерно одно и то же в эти тяжкие часы. Она позволила мне лизать её ранки, её слёзы, говорила, что мне, наверное, куда больней. Я отвечал, что мою боль легко унять стаканом бренди, крестил вино, угощал сообщницу, вспоминая о тех типах, что плели терновый венец – вот, наверное, намучились...

   Теперь я не знал, что делать. Молчать?... Этого от меня требуют в каждом втором сне...

   Перси перевёл перепуганные глаза на висящий прямо над ним большой чёрный кокон, чудом держащийся на тонкой нитке. Во мне рос страх. Что это такое!?

   Вдруг громкий и жёсткий голос полоснул по спине: «Спроси меня!».

   Тотчас бесформенный ком со скрежетом выбросил в стороны восемь коленчатых мохнатых лап, оказавшись подобием огромного паука. Перси закричал, пытаясь заслониться руками, а чудище упало на него, вонзило ему в пах роговое жало. Я бросился лицом в ладони.

   Через минуту всё затихло. Паук, приподнявшись над безжизненным телом, осторожно ощупывал когтеподобными губами его голову, больше не пугая меня.

   К одру подступила женщина в мокром сером платье, растрёпанная, неуклюжая. Её лицо было цвета трёхдневного синяка – оливково-зелёное и распухшее, и при этом выражало чуть ли не удовольствие. Не так уж трудно узнать её – первую миссис Шелли, соплюшку из захолустного трактира, которую Перси умыкнул, а потом выставил, ещё и хвастая, что дважды освободил её: в первый раз – от тирана-отца, во второй – от самого себя. Вскоре последовало и третье освобождение – от жизни. Её выловили из какой-то пучины.

   Англичанин, покончивший с собой, – всё равно что испанец, убивший свою жену, француз – изменивший ей, и немец, защитивший диссертацию. Давно думал, куда бы это ввернуть...

   Смерть от воды! Вот предо мной стоит она в самом откровенном облике и со смаком цитирует: «Упование его подсечено, и уверенность его – дом паука».

   Как бы ни старалась госпожа де Сталь, любимым женским чтивом останется Библия.

   – Хэрриэт, – выговорил я. – Что вы делаете?

   – Я верна моему мужу. Я всегда с ним.

   – Зачем вы разбудили эту тварь? Она его убила!

   Утопленница махнула рукой, и паук проворно вскарабкался вверх по волоску.

   – Он учил о свободной любви, а когда мне понравился один паренёк, – обвинил в измене и бросил, отказался от нашего ребёнка...

   – Да посмотрите: он сам – просто глупый мальчишка! Он не понимал, что творит...

   – С ним уже всё решено. Осталось устроить ту, ради которой он меня предал.

   – Только не Мэри!

   – И, может быть, кого-то из его друзей, насмехавшихся над нашим браком...

   – Безмозглая стерва! – прорвало меня, – Ты не понимаешь, кто мы!... Ну, пусть! Он виноват перед тобой, но Мэри лишь польстилась, как ты сама!..

   – Ты тоже её любишь?... Согласишься умереть вместо неё?

   – ... Да.

   Её голос утроился:

   – А знаешь, что ждёт в Царстве Правды распутников, служивших матери всех грехов – похоти? Они попадают на кровавое болото, скачут по топким кочкам, пока не теряют последние силы и не увязают. В жилистой тине стерегут их никем никогда не виденные существа. Они кидают в тело гнусной души своё семя, и оно начинает прорастать, как древесный побег, тянуться вверх, поднимая пронзённый стволом и ветвями труп души. Растение выпивает из него все капли уцелевшего добра, остальное же гниёт и сохнет. В конце концов дерево порождает один единственный плод. В нем созревают тысячи душ, но это души насекомых.

   Я рассыпался от ужаса, но пробормотал:

   – Зачем ты мне это рассказываешь? Я презираю грех и похоть – прежде всего...

   – Скоро ты сможешь это доказать.

Смерть

И возвратится прах в землю,

чем он и был, а дух возвратится

к Богу, Который дал его

Экклезиаст

 

   Описанием моего пробуждения только морить поклонников Рэтклифф.

   Через сорок минут псевдостолбляк миновал. Я различил лица спутников, глотнул чего-то крепко-живительного и, пропустив мимо глаз англичан, объявил итальянцам: «Наше – каморре!» с турецким приветственным жестом.

   Все обиделись и ушли.

   Мне медленно легчало. Я лежал, качаясь на волнах, кажется, безобидно задремал на краткое время, потом придумал себе упражнение вроде подсказанного Петрарке духом Блаженного Августина: вспоминать Перси на ложе смерти, приучать себя к мысли о том, что он может быть мёртв, и этот паук играет при нём роль прометеева орла. К орлам ведь Шелли относился сугубо критически, вот Всевышний Судия и учёл его дурацкие вкусы.

   И моя смерть совсем близка. Я погибну от призрачных рук случайной простолюдинки, хотя трижды предпочёл бы месть лорда Стирфорта или леди Дедли. Да хоть бы однофамилица ударила меня в затылок циркулем! Да хоть бы самая бесноватая дамочка (вот, уже сам перехожу на конспиративный язык) зарезала меня на том балу!... Мало ли было шансов?... Но, с другой стороны, теперь я могу умереть не сам за себя и не за никому не нужную свободу, а за Мэри.

   Две вещи оставались непонятными: как я смогу умереть от воды, но не в море, от которого ты меня заговорил и какая меня ждёт кара, когда я докажу чистоту чувств к моей Альфе-Омеге? Может быть, мне предстоит стать Сизифом и каменеем в одной персоне, бесконечно взбираться на Юнгфрау, чтоб прыгать вниз? Усталость, ужас падения, но эта тоска, которую не выветрит даже полёт, зато уж точно вышибет удар о дно ущелья!...

   А первое, внешнее тело будет таять, как грязная сальная свечка. Останется скелет с перекошенной коленкой и без мизинца на ноге...

   Дальше я стал воображать смерть, похороны и загробную участь близких.

   Пьетро изрешетят пулями и искромсают саблями турки. Он вознесётся на ледяной берег огненного моря планеты Марс. Над его гробом семь бандитов дадут три залпа в воздух, и я скажу: «Что вы наделали – вы подстрелили ангела!».

   Каролина умрёт от какого-нибудь истощения или просто от испуга, поймав себя на том, что уже три минуты ничего и никого не хочет. Мы с герцогом Веллингтоном припадём к стопам вдовца и не встанем, пока не упросим нарушить завещание и не хоронить покойную в костюме леди Годайвы.

   А вот приходит весть о кончине леди Анны. Её убило молнией во время городского гуляния ясным рождественским вечером. А мне какое дело? А такое, что она несла на руках нашу дочь. Я сорвусь на родину, но ни на что не успею и, получив пинка от родни, войду в самую грозовую погоду в самое живописное озеро и подниму к небу руку в железной перчатке, чтоб принять свою смерть посредством воды. На груди у себя напишу: «Ты победил, Саути». Верхом вниз, справа налево и очень мелко.

   Смерть Огасты! Франция. Январь. Передозировка снотворного. Я взломаю пол в алтаре миланского собора, пойду искать её во всех мирах и найду в столице планеты Венера. Это будет увлекательное путешествие, после которого меня наконец начнут узнавать на улице.

   А то однажды в Равенне, кажется, нас с Пьетро вынудили сойтись с каким-то залётным вашим маркизом-либералом. Г. произносит своё имя только под пытками, зато у твоего покорного язык без костей. «Вы знакомы с лордом Байроном?» – спрашиваю француза, подкравшись к нему со спины. «Нет, – отвечает он, – но безумно хочу познакомиться!» Хватает Пьетро за руку, трясёт и восклицает: «Я вас именно таким себе и представлял!». «Нет-нет, сударь, Байрон – это я» – «Вы???...».

   Твою смерть я вижу странной. Ты замерзаешь в своей постели в углу, обросшем инеем, в лиловом мраке под разноцветные всполохи фейерверка за окном. Тебя тоже окружает паутина, унизанная ледяными лепестками. Убор твоей Невесты прекрасен, и тебя достойно нарядят для брака: в самую тонкую, наполовину кружевную сорочку, призакутают в златошитый бархатный плащ на меховой подкладке. Я вижу на твоей руке этот перстень. Значит, мы ещё встретимся? Но как это возможно?

Тереза

Что нам будет делать

с сестрою нашей?

Песнь

 

   Тут – лёгок на помине – вошёл Пьетро и, заметив, что я лежу с бурей чувств на лице, возмущённо спросил:

   – Сочиняешь что-то?

   – Да. Поэму. Я назову её «Смерть всех, кого я знаю».

   Долгий чёрный взгляд.

   – Принести тебе яду?

   – Тебе совсем не интересно?

   – Отчего же. Я бы послушал, какой конец ты придумал для моей сестры...

   – Очень славный. Садись.

   В глазах Пьетро высветились героические грёзы. Постараюсь не разочаровать его.

   – В одно прекрасное утро донна Тереза скажет себе: «Коль скоро я ушла от мужа, то почему бы мне не уйти теперь от отца и брата?». Отправившись к его дряхлой светлости, она заявит: «Любезный батюшка, я намерена отныне выйти из подчинения вам, жить отдельно и всячески отстаивать независимость женщин от мужского ига, добиваться для них всевозможных прав, как этот делают многие достойные дамы севера». Сеньор призадумается, кое-что себе смекнёт и молвит: «Дерзай, дщерь, и да отвлекут твои глупости полицию от моей священной борьбы!».

   В Пьетро благородное негодование спорило с обыкновенным любопытством, а я продолжал:

   – И станет Тереза феминисткой, и, вспомнив о некоем человеке, отправится на его поиски, чтоб далее идти с ним вместе по жизни, ревизировать кабаки, сражаться плечом к плечу с врагами свободы, совершенно добровольно чинить ему перья и размешивать сахар в кофе. Злые люди посоветуют её искать этого загадочного героя в доме Шелли, где новоэменсипированную графиню подстерегает беда по имени Клара К.. Эта невинная некогда дева убеждена, что для соития с мужчиной брак с ним (или хотя бы с кем-то другим) – дело совершенно лишнее, однако ничто не мешает при случае заявить на избранника своё полное право. Так она и сделает, встретив странницу на пороге дома, где сама состоит царственной приживалкой. «Руки прочь от лорда Байрона! – воскликнет она, – Это моя кукла. Пройдёт ещё каких-нибудь пятнадцать лет, и он ко мне вернётся, а вам тут нечего ловить!». Твоя доблестная сестра немедленно вызовет самозванку на дуэль. В секундантки она выпишет себе ту ослепительную брюнетку, по которой сох и крючился Ф.Р.. Клара же пригласит на эту роль богоравную Мэри, леди Шелли. Соперницы встретятся в полночь на развалинах какой-нибудь часовни и с расстояния двух шагов одновременно выстрелят друг дружке в грудь. Пав в кровавые объятия, они обменяются такими фразами: «Простим друг друга, дорогая Клара, ведь мы могли быть сёстрами и одном гареме!» – «Увы, Тереза! Этот гадкий мир был создан не для нас!» с чем обе испустят дух.

   Пьетро снова окатил меня медленным дегтярным взором и процедил:

   – Ты окончательно рехнулся. Я высажу тебя на первом берегу, а грекам скажу...

   – Ну, что ты скажешь грекам!? – закричал я, сверкая глазами, – Что, умник!!?

   Борсалино возник ниоткуда, подбежал с рычаньем, вскинул лапы мне на колени и принялся вылизывать лицо. Он ничего не мог бы сделать хуже и лучше.

   Пьетро вышел в бессловном гневе.

   Как я всё-таки люблю этот гибрид Тибальта и Лаэрта! Поверь мне, юноша, главное действующее лицо в жизни молодой четы – это шурин. Его присутствие делает брак слишком похожим на адюльтер, чтобы соскучиться. Мы никогда бы не расстались с Анной, если бы у неё был брат, способный уткнуть мне дуло меж глаз за отказ ехать в гости к троюродным тёткам, вечно держащий руку на её подоле, шепчущей ей что-то, знающий, что ей нужно подать за чайным столом.

   Таким бы я сам при полковнике Ли. Таков при мне Пьетро.

   Пусть же думает, что сможет в любой момент взять меня за шиворот и водворить в альков Терезы, но только не рискует это проверять.

Конрад

Можно было бы перечесть

все кости мои, а они смотрят

и делают из меня зрелище

Давид

 

   На шум явилась моя бессменная свита и окружила с общим вопросом, которого я никогда до конца не понимал, но для тебя перевёл бы как «Ну, чего?»:

   – Сэр?

   – Привет, джентльмены. Мы держим курс к мистеру Шелли.

   – Но вы вроде раздружились...

   – Это только моё дело, с кем я дружу, а с кем нет!

   – Оно конечно. / Кто же спорит? / Само собой.

   – Мне снится, что он мёртв... Вы верите в пророческие сны?

   – Мы верим вам. / Вам завсегда всё видней.

   – Вы мне тут дураков не валяйте! Отвечайте прямо!

   – Всё бывает. / Под Богом ходим.

   – Это так ужасно... Но ведь в жизни человека нет ничего естественнее смерти.

   – Что правда то правда. / Хорошо сказали. / Вы об это напишите?

   От их финтежа мне свело скулы, как от кислятины.

   – Нет!.. Я, может быть, об этом поплачу... А для вас у меня задание. Как только прибудем на место и если мои предчувствия окажутся верными, бегите куда угодно и любой ценой раздобудьте... зеркало (небольшое такое, с ручкой) и хороших конфет.

   – Зачем? / Для кого?

   – Кому здесь я должен отчитываться!?

   – Как же мы оставим вас в столь скорбный час?

   Я вскочил.

   – Конечно! Вам не хочется пропустить такое незабываемое шоу, как прощание лорда Байрона с прахом собрата, но – уверяю вас – вы не будете любоваться моим горем, не услышите моих стенаний!...

   – А кто же тогда будет отпаивать вас настойкой пустырника?

   – Сам отопьюсь!... И впредь – если у вас возникнет желание обсудить мои приказы, сделайте это – за горизонтом!!

   Они вышли за дверь с таким невесёлым видом, что я стал ждать чёрной метки.

   Вернулись, однако же, в образе волхвов с востока. Один поставил на стол блюдо с виноградом и вишнями, другой – бутыль и кружку, третий и четвёртый – письменные принадлежности, пятый повесил на спинку стула чистую одежду, шестой зажёг фонарь, седьмой спросил, не нужно ли господину ещё чего-нибудь.

   Конрадову спесь как ветром сдуло. Я растроганно поблагодарил, осторожно заметив, что белый галстук несколько некстати. «Другого не было», – буркнул мой костюмер.

   Где он всё вообще берёт тряпьё? Могилы что ли раскапывает?...

   – Не забудьте о моём заказе. От вас и этих предметов зависит, будет у меня ещё одна – последняя; может быть,.. единственная – минута счастья, или нет!

   Мы уже причалили. Пьетро отправился на разведку. Это его мания.

   Я не спал ночь, словно приговорённый к казни. Извёл всю бумагу, осушил пузырь, мечтал, чтоб время шло медленнее, погубил часы (в смысле прибор) – показалось, что у них пять стрелок, выломал две, а остальные исчезли.

   Когда начало рассветать, пальцы уже не держали перо. Клякса на столешнице превратилась в тарантула, и я отбежал подальше, пока он поедал мои рукописи.

   Наконец явился Г. и глухо выговорил:

   – Он утонул. Сегодня похороны. Мужайся...

   Я сполз по стенке на пол.

   Меня тотчас же поставили на ноги, крича в оба уха о том, что мне всё было известно заранее, что я не должен ронять себя (почти смешно), что на меня будут смотреть...

   Инстинкты публичного человека взяли своё.

   Через двадцать минут я соступил на сушу условно твёрдым шагом и с предельно высоко поднятой головой.

Перси

Крепка, как смерть, любовь;

люта, как преисподняя, ревность;

стрелы её – стрелы огненные;

она – пламень...

Песнь

 

   Вообрази унылый пологий берег без травинки и рачка, самое низкое небо – ниже театрального потолка, кучку оборванцев, три женских силуэта поодаль на холмике и в центре – какая-то поленница, на которой простёрт погибший.

   Как он красив! Сколько покоя и величия, какая кротость в чертах. Где же сейчас твоя душа, Перси? А вслух к местным:

   – Что это вы, сеньоры, собираетесь зарыть останки в песке под прибоем? Лучше уж вывесьте на дубе для воронов и буревестников.

   – Мы, – мрачно ответили мне, – предадим покойного огню.

   – Что!? Мало того, что человек потонул, так вы его ещё и сжечь хотите!? Давайте в промежутке ему голову отрежем! ... Сожжение! Раньше надо было думать. Теперь уж новых ересей не ждать, да, Перси?

   – Он знался с нечистыми, – глухо поясняет кто-то, – Не сожжём – вернётся...

   – И то.............

   Агнец тихо лежал на своём жертвеннике. Задумчивый ветер перебирал его кудряшки. Мне вспомнилось северное предание о божьем сыне, который был так прекрасен, что все создания на свете поклялись не причинять ему вреда. Смолчал только ничтожный стебелёк, который и стал потом стрелой в руках слепого убийцы. Наверное, над тем погребальным костром было такое же железное небо. Солнце умерло, всё изнывало от горя, и только бог огня зло радовался, предвкушая обладание всем, что осталось от святыни.

   Постепенно всё внимание обращалось на высокого гостя, от которого собравшиеся мысленно требовали спича.

   Пьетро со своими оцепил на десять шагов вокруг двух бессмертных для их прощания.

   – Какого чёрта, Перси!? Проторчать полжизни у моря, спустить все гонорары на наём яхт – и не научиться плавать! Потонуть, как гвоздь! Какая смерть постыдней этой?... Ну и поделом! Пусть сотня или две седых эстетов и фосфорооких дамочек одарят тебя титулом великого поэта, но я едва ли отыщу того, кто назовёт тебя хорошим парнем! Замутить любые отношения и, умыв руки, вознестись на снежную вершину сознания своей непогрешимости! – на это ты был мастер! Ты осудил манфредова орла, а сам не мог отличить магнетизм от гипноза и подобрать рифму к слову «вертлявый»!... Но пять дней я считал тебя самым близким человеком, самым главным в моей жизни... Мне не удалось спасти твоё жалкое тельце, но душу твою я не отпущу так просто!

   Я снял с шеи цепочку с твоим крестом и осенил им мертвеца:

   – Пусть это золото, некогда согретое сердцем праведника, расплавившись, втечёт в твоё, наполнит его верой, чтоб в новой жизни, какая бы дичь ни взбрела тебе в голову, твоя любовь ко Христу и Его церкви оставалась нерушимой! Чтоб в будущем веке ни друг, ни жена не могли указать на тебя со словами: «Он научил меня сомнению, отлучил меня от Бога»! Чтоб удалились от тебя бесы самодовольства! Ключ на дне – замок на облаках! Никто не снимет этого заклятья!... Разве только тот, кто разберёт хоть строчку в посвящённом мне твоём сонете...

   Стоя у изголовья, возложил крест на грудь уходящего, склонился к зеленоватому, как заветренная ветчина, виску, шепча:

   – Ну, вот и всё. Прощай, малыш. Не бойся паука. В его жале не яд, а снадобье от твоей болезни.

   Долг перед товарищем был исполнен. Теперь мой путь лежал к Мэри.

   Она стояла в середине. Справа от неё – Клара, слева – незнакомка в трауре же, смотрящая безучастно. Клара порывалась мне навстречу, но не сделала ни шага, не сказала ни слова. Мэри же бросилась в мои объятия, превращая моё имя в самый горестный всхлип.

   – Мэри, – отозвался я проникновенно, мягко прижимая её к себе, – ...наконец-то мы одни.

   Она в мгновенно вспыхнувшем бешенстве вырвалась, оттолкнула меня и со всего размаху влепила пощёчину. Я, галантно коснувшись ушибленного места, проговорил:

   – Да, теперь красноречие долго ко мне не вернётся.

   Сделал несколько несуразно-вычурных жестов и припечатал:

   – Я люблю тебя.

   Со стороны Клары донеслось что-то нечленораздельно-яростное; её пятно стало таять. Я не отводил глаз от Мэри, кричащей:

   – Скольким женщинам ты это говорил!?

   – Шести. Ты седьмая.

   – Что же ты говорил остальным пятистам!?

   – «Да», – и развёл руками.

   – А вот такого слова ты не знаешь? – так услышь его от меня: НЕТ!!!

   – Что – «нет»?

   – Нет! Я не буду с тобой спать!!!

   Где предел их грубости!? Вот теперь я чувствую, что меня ударили и я не устою...

   Но вдруг на лицо Мэри налетел отсвет разгоревшегося, словно взорвавшегося, костра. Она пошатнулась и потеряла сознание.

   Поймать её, поднять на руки – это был триумф, о котором и не мечталось.

 

Мэри

Большие воды не могут потушить любви

Песнь

 

   Я уложил Мэри на ставшую моей кровать на корабле, расстегнул её блузку, выбрал булавки и прочий мусор из её длинных тёмных волос.

   Обморок сделал её, крошечную, такой тяжёлой. Впрочем, она чуть-чуть поправилась. Мне стоила многих сил эта ноша.

   У неё маленький хитрый острый подбородок, высокий лоб, а вообще она похожа мордочкой на большеглазого сомнабуличного ежа.

   Мы встретились в самую невыносимую пору моей совершеннолетней жизни, когда я каждое утро начинал с клятв о том, что никогда больше не улыбнусь, никогда ничто не назову красивым и хорошим, и, главное, никогда больше не влюблюсь. Я делал это торжественно и публично, но однажды моя публика дерзнула меня перебить. «Сэр! – воскликнул старик Джо, – Прекратите наконец. Вы ж уж неделю как по уши!...».

   Если собрать воедино ужас пятидесяти молодых здоровых и богатых женщин, приговорённых к сожжению заживо, то, возможно, получилась бы значительная доля моего тогдашнего. Даже поверив к вечеру в семисторонние убеждения, что истинно любящего Бог защитит от любых проклятий, я не мог успокоиться, ведь сама любовь – хуже чумы...

   Что может быть преступнее воскрешения мёртвого? Кто беззащитнее него? У него нет сил, чтоб воспротивиться хотя бы словом и откупиться ему нечем... Не миновала меня сия чаша. Как я ни упирался, vita nuova набирала обороты. Я нашёл нужный стиль. Я отбросил всякую алчность, крутил романы направо и налево, разочаровывался, слал подальше всю эту сомнительную половину человечества, ударялся в какие-то авантюры, замуровывался в лирике, но стоило вспомнить, что есть она, и тут же молоделось вполовину, дышалось чаще и легче.

   Наверное, Огаста научила меня так любить – без устали, без ревности, без надежд, упрямо и немо, просто живя в каком-то особом свете...