Текст книги "Материалы к альтернативной биографии"

Автор книги: Ольга Февралева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 21 страниц)

   В бред ворвалась Клара с отрядом полицейских.

   Шотландские пираты и итальянские повстанцы попрятались, как последние жуки. Единственный законопослушный человек на этом корабле – Мэри – встала между мной и этой оравой, стойко снося брань своей сводной и с ренессансным остроумием отвечая на вопросы фараонов:

   – Сеньора, правда ли на этом платье (Уликой служил побуревший, зачерствевший, словно перекрахмаленный сарафанчик) – кровь вашей племянницы?

   – Да, не стану возражать.

   – Так значит этот господин действительно ударил ножом ребёнка?

   – Нет, он этого не делал.

   – Почему же вы подтверждаете, что эти пятна – от крови девочки?

   – Потому, что у ребёнка и его отца – единая кровь. Если хотите видеть, откуда она истекла, – вот (Она подняла мою перемотанную клешню), взгляните.

   – Кто его так?

   – Он сам.

   – Но зачем?

   – Джордж, зачем?

   – Святые угодники! (Я не вам) Чья это рука?

   – Твоя. / Ваша.

   – Так что хочу я, то и делаю с ней! Правильно?

   – Да, но того же ли мнения вы о вашей дочери?

   – Мои мнения будут такими, какими угодно мне. Что вам до них за дело?

   – Что вы сделали с ребёнком!?

   – Ничего.

   – Покажите его нам.

   Я кивнул Мэри. Она принесла малышку. Та протянула руки к Кларе, закричала, плача: «Мама! Забери меня!», но мерзавка заявила, что ребёнка подменили. Мэри обругала её; она – захамила в ответ. Ор поднялся такой, что хоть святых выноси, но полиция утратила ко мне профессиональный интерес, развернулась, и приведшей отряд чертовке пришлось улепётывать.

   Успокоить девочку смогла только подоспевшая Джейн.

   Мэри же, сама в слезах, пыталась утешить меня.

   Из небытия восстали слуги, принялись меня перевязывать. Кому-то из них подвернулась под руку твоя фляга, и он влил половину из неё мне в рот, а другую – в дырявую ладонь.

   Боль исчезла моментально. Сначала напрочь отшибло память, потом напал смех, потом я стал читать стихи – всё вперемешку, примерно так: «Пойдёмте, следуйте за мной! Пусть переменятся все сказки! Пусть Ариман воздаст хвалу Творцу! Я – лорд, и у меня жена красотка? Всё это плутни королевы Маб! О чём поют глухие струны? Увы, кому во зло моя любовь? Или от вздохов тонут корабли? Любовь – над бурей поднятый маяк – любовь, которая вращает звёзды! А говорят, что котик мой хромает... Мы – я и Аннабелла Ли, в чьих взорах – свет, в чьих косах – мгла... Неужто больше нет других имён? Мне камни, кажется, кричат: „Умри!“ Огарок догорел. Но как осмелюсь я?...»...

Аллегра

...ибо таковых есть Царствие Небесное

Матфей

 

   Я проснулся в гамаке, осмотрел свою вчерашнюю рану и нашёл вместо неё неброский стильный шрам.

   Мэри и Джейн спали на койке, обнявшись, как Кристабель и Джеральдин.

   В ногах у них свернулась калачиком девочка: должно быть, ночью перебралась туда от тесноты.

   Спускаясь с подвесного ложа, я наступил на Борсалино. Он взвизгнул, порычал, отошёл и улёгся в углу.

   Тогда-то я начал это письмо, но более пятнадцати минут над ним не сидел.

   Проснусь моя ближайшая родственница, глянула на меня с испугом, нерешительно вылезла на пол, заглянула под кровать, пошарила глазами по сторонам. Я спросил втретьголоса:

   – Что ты ищешь?

   – Горшочек, – ещё тише ответила она.

   – Зачем? ... А. Понятно. Но, кажется, здесь этого нет. ... Впрочем, есть кружка. Подойдёт?

   На малышку было жалко смотреть: у неё дрожали губки и всё лицо горело.

   – Нет. Я не сумею... Я упаду...

   – Я могу тебя подержать. Не бойся....

   Я жалел об отсутствии перчаток и необходимости касаться этого чистого тельца голыми лапами, но всё прошло благополучно. Кружку заткнул скомканным листом бумаги и выбросил за окно, не чувствуя, впрочем, настоящей брезгливости, даже радуясь этой прививке от синдрома Ченчи.

   Пока я ходил, девочка села на пол и неслышно заплакала, закрывшись ладонями.

   Я поднял её, угнездил у себя на коленях, стал утешать:

   – Не горюй. Это природа. Всем приходится с ней рассчитываться. Даже Манфреду.

   – Кто это?

   – Самый печальный человек на свете.

   Я думал, она спросит, почему Манфред печален, но она всхлипнула:

   – Что я сделала плохого? Почему мама меня прогнала?

   – Уж не знаю, что плохого сделала ты, если она прогнала тебя, а не наоборот! ... Они всегда внушают нам, что от нас больше вреда, чем от грабителей и охотников за головами, тогда как мы ещё не умеем сами обуваться и имени своего не помним.

   – Я помню своё имя – Аллегра.

   – Так вот, Аллегра, плохо поступила она сама. Ей нужно было думать, кого тащить в свою постель. В том, что ты родилась, виновата не ты, а она. Ну, и немножко я... (когда же она спросит, кто я такой?)...... Скажи, а она – мама – тебя раньше как-нибудь обижала?

   Потупившись, трясёт головкой.

   – А что она говорила, когда... прогоняла тебя?

   – Что отдаст разбойнику.

   – Кто такой разбойник?

   – Злодей.

   – И что он с тобой сделает?

   – Убьёт.

   – Что значит «убьёт»?

   – ... Убьёт... до смерти.

   – Что же такое смерть?

   – ... Это когда тебя сначала страшно-страшно больно, а потом... ты никогда ничего больше не увидишь.

   – Вот гуярские бредни! Смерть – это совсем другое! Она может сесть на тебя, как бабочка, и ты даже её не заметишь. Она на не уничтожит твои чувства, а лишь изменит их, и ты словно окажешься на другой планете, где обитают миллиарды людей и Сам Бог.

   – А это кто?

   – Бог? Ну, о Нём разное рассказывают. Я думаю так: Он создал множество ангелов...

   – Которых вешают на рождество?

   – Нет. Других. Больших, живых и сильных. Он поручил им сотворить мир, дал кучу веществ, из которых можно делать что угодно. Ангелы взялись и сляпали весь этот бардак, который мы наблюдаем каждый день. А Бог стал творить Себе особый мир из какого-то иного тайного материала прямо поверх уже сделанного, как художник рисует по холсту или доске. Мы сейчас застряли в колючем волокне, но со временем выберемся...

   – Ты ведь не разбойник?

   – В общем, нет, но как понять, что лучше, жизнь или смерть... Сказано: «Плодитесь и размножайтесь». Я ли не размножился! Меня штампуют стотысячными тиражами! Каждый грамотный человек от двенадцати до тридцати лет лезет вон из кожи, чтобы казаться моим детищем! Неужели этого мало, и нужно нести на своей совести ещё такого милого зверька!?...

Джек

Я и Отец – Одно

Иоанн

   Она сидела на краю стола, свесив ноги. Мы рассматривали друг друга.

   Меньше, чем на кого бы то ни было, она походила на меня: локончики непонятного цвета, круглые щёки, большие глаза и маленький рот, говорящий:

   – Так ты всё-таки меня убьёшь?

   – Видишь ли, от жизни спасает не только смерть. Можно просто измениться. Из меня, конечно, уже ничего, лучше трупа, не получится, но ты ещё успеешь взять себе другое имя, срезать пух с головы, снять эту постыдную кукольную одежонку. Ты знаешь, что ты – девочка?

   – Да.

   – А знаешь, что в этом хорошего?

   – Нет.

   – Совершенно верно! Ничего в этом хорошего нет! Вырастешь – тоже станешь мамой, будешь бить и бранить беззащитных, слабых...

   – Нет! Я буду доброй!

   – Они все считают себя добрыми – эти чёртовы мегеры! Так что либо ты сейчас же поклянёшься постричься, переодеться, переименоваться, забыть все уроки шитья и посвятить жизнь борьбе за свободу и справедливость, либо я тебя убью! Понятно?

   – ... Н-нет... Меня не учили шитью. Я ещё маленькая...

   Вдруг рванулась вперёд, повисла на мне, со слезами вскрикивая: «Ну, убей меня! Убей меня скорее! Я не хочу здесь быть!»...

   Мои руки покрыли её всю, правая ладонь оберегала горячий затылок, губы бормотали что-то покаянно-нежное, а в горле словно застрял бриллиантовый крест.

   На столе передо мной сидел призрак ангела в голубом саване. Он поднял к моим глазам зеркало, как нож, рукояткой кверху, и я увидел в стекле умилённое, счастливо-возволнованное лицо бедного безумца Джека.

   Он обнимает своего малыша. Он никогда его не покинет, и не будет этих тридцати кошмарных лет, этих шрамов и снов. Леди Кэтрин станет королевой сказочной страны. Весь мир исполнится добра. Во имя Отца и Сына, и Святого Духа. Аминь.

Эпилог

   Вечер. Я сижу за столом и пишу.

   За моей спиной Мэри купается в бочке из под пива и поёт какую-то балладу под аккомпанемент Джейн, кружащей по каюте с гитарой. Борсалино ходит за ней, как нянька, своим ворчаньем, наверно, ставя в пример такого тихого на сей раз меня.

   Готовые бумаги лежат у ног моего Сокровища, которое совершает таинственные манипуляции с твоим перстнем, патронами и измочаленными перьями.

   За день работы я изрядно ослабел, но никакие силы мне и не понадобятся в течение ближайшей недели.

   Это других в пути подстерегают опасности, а со мной, когда я движусь, не происходит ничего страшней дождя.

   Зато стоит лишь на полчаса зависнуть где-нибудь – и начинается чёрт знает что. Пьетро часто говорит: «Под ногами у тебя земля горит».

   Но и он, никто другой ещё не в состоянии вообразить великолепие и ужас того утра, когда лорд Байрон проснётся мёртвым.

Приложение

   Ну почему вы, мужчины, так расточительны? Написать мемуары – и сжечь! Потратить день и две ночи на поэму – и выбросить её в окно! Сочинить стихотворение – и лениться его записать! Вспомни форточку: сделай это!

   Так и быть. Вот оно – второе «Солнце бессонных»:

Бессонных солнце, дрыхнущих беда!

Твой бледный луч доходит к нам сюда.

В твоём сиянии на крыше два вампира

Разыгрывают сцены из Шейкспира.

Над ними бродит Каин с фонарём

И машет им, как дьякон орарём.

Зовёт к себе он в гости Джона Китса:

С ним не соскучишься ни в церкви, ни в больнице.

Воспел он, кроме мильтонских мощей,

Ещё сто тысяч всяческих вещей:

Букеты, статуэтки, урны, вазы -

Всего и не припомнишь сразу!

Хотя, стих не об этом пустозвонце...

О чём же? Ах, ну, да – бессонных солнце!...

Там бегает бессмертный сенбернар,

Из пасти его льётся белый пар,

И я не сомневаюсь в том ни мало,

Что этот пар и образует гало,

Хотя любой индус или китаец

Вам скажет: там живёт бессмертный заяц.

Пусть говорят. Я думаю иначе.

Мне чудится в луне душа собачья.

Всех меньше и бессмысленней, но ближе,

Она лучом лицо земли уснувшей лижет.

Ей непонятен бог и чужд мамона;

Она упряма и неугомонна.

Она всем нам в пример пути верна -

Бессонных солнце, светлая луна!

Клянитесь ею! Крепче нет обета.

По-девичьи лукавила Джульетта.

За нею вслед не мыслите небрежно.

Рожденье, рост и полнолунье – неизбежно,

А там – ущерб и тьма. Всему свой день и час.

Хотя о тьме – потом, не в этот раз

О том, чего не скрасит стих и не осилит проза.

Лишь ты, свет лунный, – дирижёр невроза.

Ты превращаешь солнце в чёрное дупло,

Смех – в ужас и в мороз – тепло,

И сквозь лазурь причина так ясна

Того, что день – без жизни, ночь – без сна:

Средь всех утех выслеживает нас

Бельмо полудня, мёртвый лунный глаз.

О эти утра, съеденные бредом!

О это ночь беззвёздная пред обедом!

А вместо ужина – «быть иль не быть?» вопрос!...

Тучнеешь ты, луна, от наших слёз.

Ты таешь – к нам опять приходит сон.

Метаний сердца так велик диапазон!

Галактика его едва ли шире...

Постятся упыри. В их лапах – Шиллер.

Там наверху лампада Каина погасла,

Но они из кратера вычерпывает масло

И напевает что-то, чтобы не скучала

Луна, бессонных солнце. И сначала...

   Что? Половина слов непонятна!?

   Нужны ещё примечания!? Но, Мэри, этим испокон веков занимались издатели.

   Нет, я не догоняю, чем плох эпилог.

   Ну, хорошо. Дорогой друг, если тебе что-то тут показалось загадочным,... почитай наконец современную поэзию! Сколько можно на одном Поупе сидеть!?

   Мало ли как я к ним отношусь. Люди всё-таки стараются.

   Вот Колридж, например. Он отнял у меня первое место на конкурсе самых корявых и неприличных строк вступлением «Кристабели», но в целом поэма.... Что ещё? А, ну правильно. Нельзя про неё говорить «в целом», потому что она не дописана.

   Мы, помнится, как-то с весёлым Роджерсом, Муром (не путать с гофманским котом) и Хантом (что пуще неволи) взялись от скуки продолжать её, и – вот проклятье! – ничего не получилось ...................................................

   И этим я должен закончить?

   Ужасно!

   Можно я ещё напишу здесь «Турки – вон! Свободу Албании!»?

   НЕТ!

   + +

   + + + +

   + +

   + +

   +

   + Ну, и зачем ты это сделал?

   +

   +

   +

   Это моя монограмма!

   А если бы я был тобой, я рисовал бы букву "М" в виде четырёх скрещенных сабель.

   Нет, так нельзя. Мы забыли чего-то очень важное...

   Мне тоже так кажется.

   Тогда за дело!

P.S.

   Авторы смиренно просят прощения у талантливого мистера Полидори, незабвенных супругов Шелли, добродетельной леди Лэм, набожной мисс Клермонт, никому не известной леди Дедли и лорда Стирфорта, о котором каждый наверняка что-то слышал, волшебной миссис Уильямс, доблестных не по годам графов Гамба, весёлого Роджерса и строгой, но справедливой леди Байрон.

Текст второй

Подлинная история

лорда Ратвена и

доктора Франкенштейна

Любовный автобиографический

памфлет

Перевод с английского

***

   Мы встретились впервые на каменистой тропинке, ведущей к Женевскому озеру. Сначала он вовсе не обратил на меня внимание, здороваясь с моей сестрой и знакомясь с мужем. Уже на берегу я сама подошла к нему и спросила:

   – Вы здесь впервые?

   Он склонил голову на бок, подумал и ответил:

   – Не знаю... Две капли воды – похожи, а если их много, все стремятся искать различия...

   – Меня зовут Мэри, – я протянула ему руку по-мужски. Он пожал её без всякого замешательства, хотя и бережно.

   – Рад за вас.

   – Не хотите представиться сами?

   – Я – скромный живой мертвец из нехорошей семьи и самый высокооплачиваемый писатель в Европе. Этого достаточно?

   – Для начала – вполне.

   – А продолжение неизбежно?

   – Вы уже приглашены к нам на ужин.

   – Это невозможно! – он внезапно взволновался, – Это ошибка! Я уже ужинал на этой неделе. Так. Всё. Свидание окончено. Не провожайте меня. Особенно взглядами.

   И словно провалился сквозь землю.

***

   Действительно, лишь пять дней спустя он показался у нас, с порога заявил:

   – Больше я к вам не пойду. Лучше вы ко мне. Договорились?

   За столом он ни к чему не притронулся, только сосал вилку с отсутствующим видом. Перси всячески, но тщетно, пытался его разговорить и, наконец громко выразил обиду, тогда наш гость извлёк изо рта прибор, зубья которого оказались заплетёнными в тугую косицу (мы все так и ахнули!) и сказал:

   – Я не такой молчун, как может показаться. Что вы предпочтёте: чтоб я вам спел или рассказал таблицу умножения?

   Я беззвучно засмеялась в салфетку, Клара завозилась на стуле.

   – Объясните лучше, как вам удалось так изогнуть вилку! – строго попросил чудака его неотлучный доктор, похожий на молоденького гувернёра или дрессировщика болонок.

   – Нет, – задумчиво произнёс наш новый приятель, – не буду я петь.

   – Но и никаких таблиц нам, пожалуйста, не надо! – воскликнула сестра.

   – Да я и не настаиваю...

***

   Рассевшись в гостиной, мы приступили к космологическому диспуту. Перси изложил семь излюбленных тезисов о невозможности зла и важно осведомился:

   – Что вы об этом думаете, Джордж?

   – Я думаю, что зло... У вас, наверное, нельзя курить?

   – Можно-можно!

   – Да нет, наверное не стоит.

   – Да курите на здоровье! Не стесняйтесь! – зауговаривали тут мы его (только доктор помалкивал). Клара поднесла поближе свечу. Он достал портсигар, поджёг одну из зеленовато-бурых трубочек.

   – Зло фундаментально, Перси. Вы читали Фрэнсиса Бэкона?

   – Давно когда-то, – подозрительно медлительно ответил мой друг.

   – Рассуждая о том, что мешает людям добраться до истин, он описал четырёх призраков. Я мог бы по его примеру описать четырёх демонов, мешающих людям избавиться от зла...

   Он продолжал и говорил что-то очень интересное, но я не могла понять. Всю комнату заволокло перламутровым туманом, полным звёзд, все предметы поменяли цвет и зыбились, пока совсем не растворились в темноте.

***

   Я очнулась от прикосновения к лицу чего-то холодного и мокрого.

   – Зря я закурил, – печально прозвучал надо мной уже знакомый голос. Я приподняла с головы сырую тряпку. Джордж стоял у стены меж двух распахнутых окон. Его спутник сидел на подоконнике и выговаривал:

   – Вы также зря разорвали скатерть и выбросили цветы из всех ваз.

   – Но ведь нужна была вода. Где ещё её взять?

   – Эта вода стояла третий день! – зазвенел полный муки голос Клары, лежавшей слева.

   – Ну, уж я не виноват в небрежности ваших горничных.

   – Чтто ввы сказааалли? – простонал справа Перси.

   – Я говорю, у моих слуг ни одна жидкость дольше получала в посуде не держится.

   – Ах, даааа... Мир – это прекрасный хаос, все куда-то мчится...

   – Лично я – к себе в берлогу. Уилл, вы останетесь?

   – Нет, – сказал доктор, – Их жизнь уже вне опасности.

   – А мне что угрожает?

   – Сами знаете, – загадочно промолвил врач.

***

   На следующий вечер любитель восточных дурманов пришёл с повинной. Доктор нёс за ним охапку цветов и ароматный шампунь. Эмпирические трофеи Клара тотчас унесла к себе. Мы заняли прежние места и, хотя головы до сих пор покруживались, продолжили беседу о зле. Джордж выступал на «бис»:

   – Первый демон – демон пещеры. Он олицетворяет личные пороки каждого человека, болезни, тяжкие воспоминания, страхи, разочарования, с которыми ты оказываешься один на один; они могут озлобить так, что сам дьявол тебя испугается! Если же кому-то посчастливится победить этого монстра, ему все равно не спастись от его отца – демона рода, воплощающего пороки, заложенные в самой сущности человека...

   – Сущность человека в самом своём корне – чиста от пороков! – возразил Перси.

   – Сознание, способность помнить, воображать, оценивать, верить, изощрённая способность к действиям...

   – Но всё это – наше богатство!

   – А знаете, кто вам это внушил? Третий демон – демон рынка. Он учит очернять или оправдывать всё, что угодно, по усмотрению... клиента. Он – трудоустроитель слов. Слова лицемерны. Каждое служит всем, и для каждого означает то, что больше нравится. Мы все по-разному понимаем и порок, и сознание, и богатство, и никогда не сговоримся... Мэри, чем вы заняты?

   – Не видите? Вышиваю.

   – Новую скатерть, – вставила Клара.

   – А. А ведь по совести я должен делать это. ... Красиво. Трудно?

   – Нет, не очень.

   – Можно попробовать?

   Он подсел ко мне, уставился на мои руки – они тотчас стали мокрыми, непослушными, и я была рада бросить работу, передав пяльцы любопытному.

   – Видели? Продолжайте.

   То был орнамент из виол и незабудок – тонкая, мелкая цветная гладь.

   – Что ещё за затея! – нервно пробормотал доктор, – Он думает, что может всё!...

   – И правильно, – поддержал Перси, – Человеку действительно всё доступно...

   – Ай ты чёрт! – вскрикнул Джордж.

   – Что?

   – Укололся, – он вытащил левую руку из-под моего батиста, сунул палец в рот и почему-то заулыбался.

   – Покажите, – заглянула Клара (мимо предоставленного злосчастного пальца), – АА! Мэри! Он нам всё испортил!

   Я осмотрела вышивку и нашла на самом изящном завитке, вокруг самого крупного синего цветка тёмно-красное пятно, небольшое, но непоправимо броское.

   – Это он нарочно! Варвар! – разозлилась сестра, а доктор схватил своего пациента за руку и, едва попрощавшись с нами, поспешно увёл.

***

   Новая встреча состоялась на том же озере. Мы катались на лодке. Наступал вечер, на небе было много звёзд. Перси читал свои новые стихи, такие нежные, проникновенные... Едва он закончил и безмолвно предложил оценить, как Джордж расхохотался, припав головой к спине моего бедного милого поэта. Потом обнял его, ошеломлённого, за шею и сквозь неунимающийся смех, торопливо выговорил:

   – Не сердись! Я просто вообразил нашу траекторию за время твоей декламации. Боюсь, она не понравилась бы даже пастору Стерну, – размашисто описал рукой, оставляющей белый след в воздухе, диковинную загогулину, – Надо что-нибудь двухстопное читать, когда гребёшь, только без спондеев и прочих финтов.

   – Пиррихиев, – ледовито уточнила Клара.

   Мне тоже хотелось подколоть насмешника, и я напомнила:

   – Когда-то кто-то обещал нам спеть.

   Стало тихо.

   – Или под таблицу умножения гребётся лучше? – съязвил в свою очередь Перси.

   – Я, конечно, могу спеть, – сказал Джордж, – но только что-нибудь... фольклорное.

   – Шотландское?

   – Шампанское, – буркнул доктор.

   – Албанское! – эвристически объявил оригинал.

   – О Господи! – вздохнула Клара, а Перси сердито на неё кашлянул.

   – Но вы, пожалуйста, забудьте всё, что знали прежде о песнях. А я отвернусь и отсяду подальше. (Уильяму) Посторонись, сынок.

   Никогда за всю жизнь я не слышала ничего более потрясающего. Эффект такой, словно над самым ухом грянул гром, хотя это был разряд небесного электричества, а голос живого существа. Как только он – такой! – мог родиться в маленькой мягкой гортани! Я ощутила звон и дрожь внутри костей. На далёком берегу свалилось сухое дерево. Перепуганные птицы взмыли в тёмное небо, вторя криками тому нечеловеческому воплю.

***

   Ещё через три дня Джордж принёс нам продолжение своей поэмы и новую скатерть. Перси, облизнувшись над рукописью, убежал с ней в кабинет. Я укрыла стол зелёным шёлком, расшитым молодыми золотыми месяцами разной величины.

   – Их тут ровно столько, сколько вы прожили, Мэри, – пояснил мне даритель, – Вот этот, самый большой – сегодняшний. ... Мне кажется, скоро случится что-то особенное.

   – Уже случилось, – вмешалась Клара, – Я жду ребёнка.

   – Как раз в этом ничего особенного нет, – проскрипел её горе-любовник и удалился, мертвенно бледный.

***

   Мы страдали. От рыданий Клары у Перси разболелась голова. И та, и другой требовали врача, а пригласить его можно было только из трёхэтажной виллы, где засел враг всякого спокойствия и благочестия. Наконец я отважилась пойти туда.

   Стоял сухой, но хмурый полдень.

   На крыльце бастиона мировой скорби резались в карты четверо дюжих, неопрятных лакеев, ещё трое наблюдали и комментировали игру не самыми лирическими фразами.

   – Вы к кому, мэм? – соизволил поинтересоваться самый седой и бакенбардистый, пока его сосед тасовал колоду между партиями.

   – К тому, кто здесь живёт – к вашему хозяину.

   – Наш хозяин уж давно не живёт, а только мается. Не велено никого пускать.

   – Оставьте парня в покое! – прибавил смуглый усач с такой страстью, словно имел в виду самого себя.

   – Мне, собственно, нужен не сам лорд, а его доктор.

   – Занят он. Своих заводите, – отрезал чёрствый старик.

   – Но необходима немедленная медицинская помощь моему... гражданскому мужу, замечательному человеку и поэту!

   Привратник возвёл глаза и руки к небу:

   – Нет поэта кроме милорда...

   – И мистер Х.– редактор его! – вклинил самый молодой и рыжий.

   – Подите себе с Богом, мэм... от греха подальше...

***

   Можно ли было отступить? Мне несказанно повезло: обогнув неприступную виллу, я обнаружила отрытое окно на первом этаже и с ловкостью, которой даже не ожидала, влезла в него и очутилась в самом зачарованном, задымлённом и захламлённом месте на свете, служившем, однако, кому-то спальней. Кровать без полога – бесформенная куча обрывков самых разных тканей и мехов – находилась в трёх шагах от окна, и среди этой пестроты в глубоком сне лежал Джордж, красивый, как изваяние Челлини, и мокрый, как рыба. На нём не было ничего, кроме трёх амулетов, татуировок и клочка шоколадного бархата. Его рука покоилась на спине бладхаунда. Более чуткий в своей дрёме пёс приоткрыл красные, мутные, словно пьяные глаза и снова закрыл. Я осмелела, шагнула к постели и тут над животом сони поднялась драконья голова стаффордширца и грозно зарычала, окончательно пробуждая боле ленивого стража. Оба ринулись на меня, но хозяйские руки со змеиной скоростью перехватили их за ошейники.

   – Кто здесь?! – прокричал Джордж. Можно было подумать, что он ждёт убийц.

   – Это я, Мэри.

   – Какая Мэри!? – упор на первое слово.

   – Последняя!...

   – Как вы угодили в этот вертеп?

   – Мне нужна ваша помощь...

   – Это уж точно. Вон там, в углу на стуле – мой халат. Серый с отливом, да-да.

   – Сколько ему лет?

   Я не без робости взяла непонятного происхождения дерюгу и приготовилась бросить ему.

   – Нет, – поменял он мои планы, – Оботрите им свои руки, и хорошенько.

   – Зачем?

   – Выполняйте.

   – Вы хоть когда-нибудь отдавали это в стирку?

   – Нет, и скоро вы поймёте, почему. То же самое – с шеей.

   – Это уж слишком!

   – Не кричите.

   Возмущаясь, я всё-таки делала, что он велел.

   – Нет, этого мало. Наденьте его.

   Я обрядилась в балахон, сердито закатала рукава.

   – Ну, что теперь?

   – Теперь – знакомьтесь, – и отпустил собак.

   Я взвизгнула, прижалась к стене, не помня себя от испуга. Звери подбежали. Резвый осторухий вскинул мне на грудь тяжёлые когтистые лапы, его товарищ вертелся вокруг и вдруг лизнул мою руку. Первый тоже норовил скорее обнять и расцеловать меня, чем покалечить. Опасность миновала, и ничто не мешало мне громогласно оскорбиться:

   – Вы – просто хам!

   – Разумеется! – Джордж соскочил с ложа, чуть не падая, шагнул ко мне и глянул в упор, – Ведь я непрошено проник в ваши покои и теперь с презрением созерцаю наготу вашего нелепого, ущербного тела!

   Он держался как хороший трагический актёр и смотрел на меня так, будто и впрямь это я перед ним стояла голая. Я отвернулась и села на стул, машинально трепля по затылку собаку, а та, услышав голос хозяина, покинула меня, и другая тоже.

   – Что там интересного? Сюда смотрите, – не унимался уязвлённый, – Любуйтесь!...

   – Прекратите! – бешено закричала я, топая ногой.

   Как и следовало ожидать, явились слуги – втроём – и тупо разглядели меня в анахоретском рубище поверх модного прогулочного платья и своего хозяина в эзотерических символах на торсе и арабских письменах на руках и ногах. Он стоял, прислонившись плечом к дверце платяного шкафа (можно представить, что он там хранит!), подбоченившись и ожидая приветствия.

   – С благополучным пробуждением, сэр!

   – Спасибо.

   – Что прикажете насчёт дамы?

   – Принесите ей выпить и помогите раздеться.

   – А вашей светлости?

   – Мне, – изящный самодемонстрационный жест, – вроде дальше некуда...

   – Я к тому, чтоб, – сакраментальная гримаса, – выпить.

   – Нет, сегодня – без меня: пятница.

   – Пятница была позавчера.

   – А что тогда сегодня ?

   – Воскресенье, сэр.

   – Нда?... Ну, и что вы стоите?

   – Сию минуту!

   Один убежал, двое сделали некое движение в мою сторону. Я сорвалась с места, собрала во взгляде всё гневное высокомерие:

   – Не трудитесь, джентльмены!

   Содрала с себя так называемый халат, швырнула его на пол, подняла подол на длину ладони (всеобщий ах), вытерла ноги о то, что, возможно, спасло мне жизнь и бросилась к выходу, но там столкнулась с типом, державшим на подносе бутылку и четыре наполненных бокала. Подавшись соблазну, я схватила один из них, развернулась к Джорджу (он Бог весть как успел подобрать свою ризу и – о небо! – надеть) и выплеснула содержимое ему в лицо.

   Он – словно ждал – успел зажмуриться. Облитый, медленно сел на кровать, запрокинул голову и мечтательно молвил:

   – Ещё.

   Я взяла второй, стараясь не смотреть в глаза слуг, тонкой струйкой выпустила вино на гениальный лоб. Мне хотелось кричать от досады, разбить о голову этого идола бутылку и пригладить подносом.

***

   Отбежав от бесовской виллы ярдов на тридцать, я вспомнила, зачем отправлалась туда.

   На сей раз мне приветливо открыли, а старый камердинер заговорщически шепнул:

   – Принесите пузырёк настоящего «Чёрного Джека», и узнаете, как прожить с этим отвязком семь лет без единой драки.

   – Какого ещё Джека?

   – Виски, мэм.

   – Ещё чего!...

   – Тогда выкручивайтесь сами.

   Подвели меня к белым дверям, изрешечённым пулями, и оставили. Я на всякий случай присела, а уж потом постучалась.

   – Вы с ума сошли? – спросил сквозь дыры голос Джорджа.

   – У меня нет выхода...

   – Тогда входите.

   Он странным серым пятном лежал на краю многоцветного ковра и раскрашивал пастельными мелками гравюру в газете, расстеленной по чёрному паркету.

   – Я ведь не за тем к вам шла, чтоб ссориться. Клара и Перси заболели.

   – Чем?

   – Не знаю. Она всё время громко плачет, а у него раскалывается голова, ломит суставы.

   – Истерия и невралгия, если не мигрень.

   – Уильям очень занят?

   – О да! Но ради друзей я его потревожу. Мы ведь друзья, Мэри?

   – Ну,... конечно...

   – Дайте руку.

   Сквозь перчатку проник жар от его ладони, но когда он отпустил, стало холодно...

   – Идите вперёд. Я буду говорить, куда.

   Мы поднялись на третий этаж и достигли библиотеки.

   – Здесь я пишу, когда все спят, – сказал мой провожатый.

   – А в остальное время?

   Вместо ответа он толкнул дверь и пропустил меня внутрь, в полутёмный готический зал, в глубине которого мерцал огонёк. Я разглядела фигуру человека, склонившегося над столом. Это и был доктор.

   – Каков! – шепнул Джордж как будто с гордостью, – Ни часу без строчки! Я сейчас...

   Исчез во мраке и через минуту возник подле Уилла со словами и не без ужимок:

   – Милорд, зачем вы так низко наклоняетесь? Совсем глаза испортите.

   Спина доктора чуть распрямилась.

   – А вы уже поддали? – донеслась глухая реплика.

   – Ничуть. Если вы улавливаете винный дух, так это оттого, что ваша гостья окатила меня с головы до ног!

   – Какая ещё гостья?

   – Вон.

   Доктор обернулся, а кривляка-пациент сорвал с окна огромную штору. Меня залило светом, осыпало пылью, и такой, словно вылезшей из бабушкиного сундука, меня увидел врач. Он встал, поклонился:

   – Добрый день, сударыня! Чему обязаны?

   Я рассказала вкратце, а Джордж повторил свой заочный диагноз, назвав при этом Уилла коллегой. Быстро собрав со стола, сунув подмышку исписанные листы, сурово глянув на лицедея и бросив ему: «Умойтесь и больше не пейте», доктор выбежал из библиотеки; я – за ним, забывая проститься.