Текст книги "Материалы к альтернативной биографии"

Автор книги: Ольга Февралева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)

   Оскорблённой, я направился к входу, но был окликнут:

   – Сударь, эй, не сердитесь на меня. Я не плохой человек. У меня просто характер скверный.

   – По-моему, одно предполагает другое.

   – Не будем сейчас философствовать. Я не умею обращаться с детьми. Я боюсь, что он умрёт. У меня ничего больше не осталось....... Вы умеете доить козу?

   – Нет. А где вы её взяли?

   – Чёрт!!! – взбесился Джеймс, – Что вам за дело до того, где кто что взял!? Вы кто? Немец? Поляк?

   – Русский.

   – Ба! Ну, тогда постараюсь не обращать внимания на ваши закидоны. Как вас зовут?

   – Джон, – отрекомендовался я исключительно назло Альбин.

   – Джеймс.

   – Я слышал.

   – Вы можете это слышать только при прямоадресованном представлении.

   – Насколько я могу судить, вы аристократ.

   – Судить вы не должны. Вам скажут – вы будете знать.

   – Сколь непохожи могут быть национальные нравы! – заметил я.

   – Предлагаю спуститься вниз и провести эксперимент над козой.

   Завернув хнычущего ребёнка в полотенце, Джеймс взял его на руки и распахнул ногой дверь. Я последовал за ним.

   Коза спала под столом, поджав под себя ноги. Заслышав нас, она проснулась выскочила и стала шарахаться по залу, а нам пришлось её ловить. Нет, не добром она досталась своему владельцу. Наконец нам удалось схватить её: мне – за голову, Джеймсу – за бока. Моё деревенское детство оказалось очень кстати. Я стал гладить животное промеж рогов, ласково заговорил с ним по-русски и – о чудо! – оно совершенно утихомирилось.

   – Браво! Так и держите, – сказал Джеймс.

   Сам он взял откуда-то стакан, сел на пол перед крупным полным выменем и сморщился.

   – Какая мерзость!

   – Подумайте о вашем наследнике!

   – Маленький паршивец!

   – Он может погибнуть! Смелее.

   – Уфф... Грехи мои!... Ладно. Вспомним первое, чему учатся в Оксфорде, – протянул руку к длинному отвисшему соску – отдёрнул, – Нет, не могу!

   – Надо это делать двумя руками.

   – Откуда вы знаете?

   – Видел.

   – Так займитесь сами!

   – Вы не удержите её.

   – Я ей шею сверну, пусть только шелохнётся!

   – Так нельзя. Надо с мягкостью всё делать.

   – Хорошо-хорошо, перебирайтесь сюда.

   Он перехватил рог козы твёрдой рукой тореадора, а я опустился на пол и потянул за оба соска. Молоко брызнуло в разные стороны.

   – Ничего, – сказал Джеймс на это, – там его, верно, много. Попадёт и в стакан что-нибудь.

   Вскоре я наловчился цедить точно в подставленный сосуд и наполнил его.

   – Чудесно, Джон, вы молодец! Теперь придумайте, как скормите это джентльмену, не умеющему пить по-человечески.

   – Слушайте, а не проще ли поднести ребёнка прямо сюда, чтоб он кормился сам.

   – Как зверёныш?

   – Как младенец-Зевс, – возразил я, полагая себя убедительным, но гордый британец поворотил нос:

   – Мой сын не будет лизать скотину.

   – Тогда надо соорудить соску.

   – О том вас и просят.

   Я открыл буфет, пошарил глазами, и вдруг мне приглянулся питьевой рог из белой кости.

   – Кажется, это то, что нам нужно.

   – Сильно сомневаюсь.

   – Да ну как же? Вспомните «Путешествие из Петербурга в Москву»...

   – Никогда там не бывал.

   – О, простите, конечно, вы едва ли можете знать об этой удивительной книге. Её написал один из просвещённейших людей России, выдающийся гуманист Александр Радищев ещё в годы правления Екатерины Великой. Под непримечательным, даже скучным заголовком таился такой силы социальный протест, такое осуждение несправедливости, что автор, увы, был объявлен бунтовщиком и сослан в Сибирь.

   – Его не устроило качество дорожного покрытия и сэрвис на станциях?

   – Нет, он вознегодовал на бесчинства помещиков, на их жестокое обращение с крестьянами. Хотя и сам он было дворянин. Но вы не думайте, что крепостничество, владение людьми, подлое рабство, всё ещё бытующее на моей родине, поддерживается всеми...

   – Я ничего не думаю. Мне бы сына накормить.

   – Ах, да. В одной из глав этой книги автор заходит в пустую избу и находит трёх младенцев, и устройством для их кормления служил некий рожок. Я точно это помню – рожок! Смотрите, если в его конце проделать дырку, молоко будет сочиться вниз, и ребёнок легко сможет его пить.

   Джеймс взял и разглядел рог, вздохнул:

   – Кажется, вы меня убедили. Осталось проделать отверстие.

   – Для этого понадобится портняжное шило или гвоздь.

   – И всё-то вы знаете!

   Это, видимо, означало подозрение в плебействе.

   – Мои знания вам на руку, так что нечего ухмыляться.

   У меня теплилась надежда, что озабоченный лорд поищет какого-нибудь инструмента, но он скрестил руки на груди и замер, уставив взор в плинтус. Ребёнок кряхтел из последних силёнок. Я выдернул из пола дротик и стал ковырять костяное дно.

   – Кстати, как зовут вашего сына?

   – Некрасиво.

   – Стало быть, не вы придумали ему имя.

   – Нет, не я.

   – А кто? ... Мать?...

   – Она о нём не знает.

   – Я говорю о матери ребёнка.

   – А... Да, это она...

   – Она... умерла?

   Джемс прикрыл рукой рот, отвернулся, но ответил с насильственным равнодушием:

   – Последний раз я видел её живой.

   – Слава Богу! Но вы расстались... Отчего?

   – Что вы там копаетесь!? Дайте я попробую...

   – Я почти закончил...... Джеймс, послушайте, ведь на самом деле вам тяжко не от моих вопросов, а от того, что вы в себе носите, но вам станет легче, если вы выговоритесь. Если с вами случилось какое-то горе, можно поделиться с близкими...

   – Джон, вы говорите с уважением о гуманистах, а разве гуманно вешать на посторонних людей свои проблемы?

   – Не совсем, но вам же нужна помощь...

   – Вы очень мне поможете, если наконец продырявите эту воронку. Молоко уже остыло.

   – Я могу надоить свежего, а это выпейте сами, если хотите. ... Вот, кажется, всё!

   Я продул дырку-точку, налил молока, попробовал высосать капельку – получилось.

   – Работает! Джеймс! Мы накормим ваше дитя!

   Англичанин не глянул в мою сторону, ещё ниже нагнул голову; мне показалось, что его плечи вздрогнули. Мне пришлось самому поднести спасительный рожок к губам младенца, тотчас же приникшему и нему. Я поддерживал детскую головку, чтобы она не слишком запрокидывалась. Невыразимое счастье охватывало меня при виде блаженно смеженных глазок, тонких бледных ручек, тянущихся обнять соску.

   – Да посмотрите же! Он пьёт! Какое чудо! Вот она – жизнь!

   Джеймс медленно обернулся, и я не узнал его лица от ставших огромными неподвижных глаз, от красных пятен на мраморных щеках, по которым бежали слёзы.

   – Жизнь, – шепнул он.

   Тут меня, как Печорина, посетило предчувствие: дни этого человека сочтены. Чтоб отогнать страшную мысль, я взглянул на младенца и подумал в утешение о том, что род свой он, Джеймс, продолжил, что будет кому жить вместо него.

   – Жизнь – прекрасна! – проговорил я и снова поднял глаза на товарища, но тот смотрел на светлый прямоугольник на каменном столбе и кривил губы. Цвет его лица снова стал ровным матовым, выражение – безразличным.

   – Вам это всё равно?

   – Что именно?

   – Человеческая жизнь.

   – Хм, знаете, Джон, пожалуй, мне так и придётся вам рассказать о себе, чтоб избавить от соблазна недалёких опрометчивых выводов. Только я не знаю, с чего начать... Ну, спрашивается же? Что вам во мне интересно?

   – Больше всего – ... ваше внешнее сходство с... лордом Байроном...

   – Первое: я никогда не носил такой фамилии. Второе: вы вряд ли видели лорда Байрона так, как видите меня, следовательно, не можете знать, похожи мы с ним или нет.

   – Но множество портретов...

   – Им нельзя верить.

   – Почему?

   Джеймс повёл плечами, странно улыбаясь:

   – Этот человек с детства был маньяком мистификации.

   – Ну, а вы-то почём можете знать, каким он был с детства?

   – У меня есть источник, которому я верю.

   – Не матушка ли ваша?

   Сын Альбиона бросил на меня угрожающий взор и процедил сквозь зубы:

   – Сударь, я благодарен вам за спасение моего ребёнка и потому прощаю сейчас вашу наглость, но если вы и в третий раз упомянете мою мать, я постараюсь вас убить.

   Я решил, что замечание, подобное моему, Джеймс слышит не впервые. Очевидно, это всегда задевало его, поскольку бросало тень на репутацию его семьи и чистоту его происхождения.

   – Простите, я ничуть не хотел вас обижать...

   – Но вы только тем и занимаете с первой секунды нашего знакомства.

   – Но и ваш характер – не мёд.

   – Характер и не должен быть мёдом...

   Он мог ещё что-то сказать, но тут в зал вошла Альбин, обнимающая и ведущая неизвестную девушку, пытавшуюся свести счёты с жизнью. Бедняжка едва держалась на ногах, Её наготу прикрывали лишь полуразорванная сорочка и тёмный плед.

   – А вот и мы, – громко заявила виновница беспорядков, – Друзья, представляю вам мадемуазель Полину. Полина, это Джеймс и Айвен.

   Девушка приподняла голову и снова уронила её на плечо Альбин, спрашивающей нас:

   – Вы тут заскучали или поссорились?

   – Не до скуки! – отозвался я, – У Джеймса, оказывается, есть маленький сын. Посмотрите. Прелесть, правда?

   – Нда, действительно....

   – Мне удалость подоить козу и соорудить питьевой рожок для младенца. Какое это счастье – служить жизни! Вот и вы спасли чью-то жизнь. Поздравляю!

   – О мой Бог! – воскликнул за моей спиной Джеймс, – Есть хоть какой-нибудь способ заткнуть этого энтузиаста!?

   – Пусть говорит, – затупилась Альбин, – Мне нравится его сарказм.

VIII

   Вслед за нашей атаманкой мы перебрались на кухню, показавшуюся мне лучшим место во всём отеле. Там было тепло, уютно полусумрачно, кругом стояла мирная утварь, пахло съестным. Мы расселись за столом, предназначенным для поварских работ, удлиненным, высоковатым. Словно желая придать нашему собранию вид пиратского пира, Альбин поставила на самое видное место большое жестяное блюдо, наполненное деньгами и украшениями разогнанных постояльцев. Каждому из нас она наложила в тарелки того, что считала нужным. Джеймсу – омлет, свекольную пасту, свежий редис, гренки; Полине – брынзу, копчёную колбасу, обсыпанную чесноком, какое-то варенье; мне – большую булку, мягкий сыр, мелкую солёную белую икру неизвестной рыбы; себе – большой кусок окорока и пару варёных картофелин. Она ещё сварила хорошего кофею, добавила в него рому и разлила по большим кружкам:

   – Пейте, братья и особенно сёстры, не время спать. За мёртвых! – Альбин подняла кружку и выпила залпом.

   Джеймс чинно разделал вилкой и ножом свои яства. Полина положила дрожащей рукой в рот ломтик. Я откусил хлеба.

   – День не назовёшь неудачным, – резонёрствовала мисс Байрон, – У меня никогда не было такой дивной компании.

   – У меня тоже, – подхватил я.

   – А Джеймс, верно, знался и не с такими чудилами – где-нибудь в палате лордов! Джеймс, хотите, я вас передразню?

   Альбин выпрямилась на стуле, прижала локти к бокам, оттопырила мизинцы, втянула щёки, нахмурилась и стала медленно отпиливать от своего мяса кусочек на один мышиный зуб. Невозмутимый британец улыбнулся теневой половиной лица и проговорил, обращаясь ко всем разом:

   – Вот так и ваш Байрон кривлялся в Кембридже – в отсутствие нормальных манер. А образцом ему служил – как в застольном поведении, так и в искусстве одеваться, говорить – Джонатан Стирфорт,... мой блистательный однофамилец...

   – Хъ! А на чьи деньги он блистал? – дерзко перебила Альбин.

   – Деньги эти погубили его, – негромко промолвил Джеймс.

   Альбин щурилась на земляка, а тот продолжал есть со всем изяществом голубой крови.

   – Джонатан Стирфорт, – повторила наконец наследница, – Он что, вёл педагогический дневник? Вот бы почитать! Проследить метаморфозу конформиста, не имеющего за душой ничего, кроме куртуазных ужимок, в настоящего человека.

   – И мертвеца. ... Вам, право, есть за кого пить.

   – Да...Что ж... Мне по-своему дорога память о вашем отце: он был другом моего. Не знаю, что уж между ними перетряслось, но это дело давнее, и я не вижу поводов для вендетты... Впрочем, если вы настаиваете...

   – Я не настаиваю.

   – Тогда расскажите лучше о себе.

   Джеймс положил на стол приборы, задумался...

   – ... Моя жизнь всегда была полна ловушек, а в голове заседали предрассудки. Например, я верил в какую-то фантастическую честность и добродетельность бедняков и, когда меня познакомили с одной рыбацкой семьёй, был очень рад. В их доме всё удивляло. Они не красивы, но они грустят, смеются, поют, обнимаются... От них пахнет. У них тёплые руки...

   – И вам вдруг захотелось смутить их блаженный покой? – подсказал я.

   – Нет! Что за дикая идея? Я подружился с ними,... но там была девушка...

   – Вы влюбились?

   – Да...

   – Но ваши родные были против?

   – Я, признаться, никого не спрашивал... Мы бежали на континент, жили во Франции, в Италии, потом переехали сюда...

   – Но что же случилось? Из-за чего вы расстались?

   – Наверное, из-за того, что кончились деньги. То есть их осталось совсем мало. Эмили бранила меня, проклинала нашу встречу, потом заперлась у себя. Я взял ребёнка, накинул плащ и ушёл. С каждым шагом по улице, потом – по дороге я понимал, как давно хотел этого и что с самого начала всё было неправильно. У меня всё болело, но по-другому и не могло быть, ведь я только явился на свет, – при этих словах его лицо и голос ожили страстью, поза его стала иной, гибкой, подвижной, – Только сердцу делалось легко и весело, ничего становилось не жаль. Увидев стадо на лугу, я снял с пальца обручальное кольцо и отдал пастуху в обмен на козу. Я думал только о еде и сне...

   – Так вы были женаты?

   – Да. Я делал всё, чего хотела Эмили. Сначала это было просто. Я жил, чтобы видеть её улыбку, остальное было незначительно, и мне казалось, я всё могу, но её всегда всего оказывалось мало...

   – Зачем вы забрали ребёнка? – пытливо спросила Альбин, – Зачем он вам нужен?

   – Нужен не он мне, а я – ему. У меня не было отца. У него – пусть будет.

   – Так как же его зовут?

   – Это я ещё не решил. Эмили, правда, окрестила его – худшим именем на свете – Ноа. Разве это имя вообще? Это какая-то нигиляция. Впрочем, у неё всегда с именами было туго. Я раз триста просил её не называть меня Джимом, и всё впустую...

   – Что ж, спасибо за откровенность. Может быть, теперь поделитесь впечатлениями от нас?

   – Чтоб произвести на меня впечатления, надо быть не людьми. Люди для меня теперь – вроде текущей мимо воды.

   – Вода камень точит.

   – За долгое время.

   – Ладно. Подождём. А что нам расскажет спящая красавица?

   Полина, медленно отпивающая из кружки, поставила её на стол обеими руками и чуть слышно проронила:

   – Вы знаете обо мне то, чего не знаю я сама. Расскажите вы мне, что вы сделали со мной и по какому праву?

   – По праву силы. Но вообще мы народ не злой. Мы были уверены, что ваша душа уже в лучшем мире, а с пустым телом можно делать что угодно. Нам в голову не приходило, что вы возьмёте и очнётесь, – лживо и по-хамски отчиталась Альбин, – Но уж, коль скоро так случилось, мы хотим стать вашими друзьями.

   – Любовниками?

   – Если на то будет ваша воля.

   Девушка откинула от лица чёрные пряди, обвела томным взором нас троих. Она была удивительно хороша даже в этом плачевном состоянии. Мягкие её губы начинали розоветь, в светло-голубых глазах появились искорки, но выражение лица оставалось скорбным. Джеймс промокнул рот салфеткой и вымолвил:

   – Лично меня и дюжина чьих бы то ни было воль, мисс, не принудит к сближению с вами.

   – Но это уже случилось.

   – Отнюдь. Я не только не прикасался к вам, но и впервые вижу вас так близко. Вы довольно миловидны, но я женат и разочарован...

   – А вы? – обратилась Полина ко мне.

   – Я нахожу вас чудом прелести, но как не смел, так и не посмею осквернить вас даже помыслом грубым! Всё, чего я желаю от вас, это вашего скорейшего выздоровления...

   – На самом деле, – едко усмехаясь, вставил Стирфорт, – он позарез хочет знать, что вас побудило к самоубийству.

   Это было правдой, но не отменяло моих слов.

   – Покажите мне того, кто никогда не мечтал о смерти! – проворчала в полупустую кружку Альбин и привлекла обращение Полины:

   – Так это вам я обязана жизнью и бесчестьем?

   – Никакого бесчестия вам никто не причинил, – сказал я, – Эта особа – не наш брат, а ваша сестра. Она не могла нанести вам никакого ущерба!...

   – Во всяком случае крупного, – уточнила разбойница, – Этих ребят с нами действительно не было, так что потерями мы обошлись минимальными.

   – Зато обрели такую очаровательную сотрапезницу, – любезничал я.

   – Вы ничего обо мне не знаете. Я вовсе не хороша...

   – Только не надо сейчас исповедей! – запротестовал одинокий лорд, – Самоубийство – не оспа. При большом желании и меньшем стечении народа его можно повторить.

   – Сударь! – крикнул я, – боюсь, вам придётся искать другого доильщика вашей козы!

   В нашу перепалку вмешался тут самый влиятельный голос – плач крошки Ноа, лежащего на отцовых коленях. Джеймс вытащил его на общее обозрение.

   – Не кладите на стол: плохая примета! – предупредила Альбин, благородный же родитель, не внимая совету, стыдил меня:

   – Отказываясь доить, вы не мне вредите, а ребёнку!

   – Что это? Младенец? – заинтересовалась Полина. Она даже привстала, чтоб лучше рассмотреть.

   – Успокойте его! – попросил Стирфорт.

   Альбин вышла из-за стола, набрала кастрюлю воды и поставила на горячую плиту, приговаривая:

   – Мелюзгу надо чаще купать.

   – Чаще, чем кормить?

   – Кормить его мне нечем. Разве крови нацедить в ваш белый рожок...

   – Можно я попробую? – предложила Полина, протягивая руки.

   Джеймс сбыл сынишку, не преминув при этом обнаружить свой скепсис:

   – Вряд ли у вас что-то получится, если вы сами не мать...

   Последнее слово будто все силы из него исторгло, он сел и надолго умолк, а Полина без тени стеснение распахнула сорочку и дала малышу свою грудь.

   – Что вы делаете!? – воскликнул я.

   – Опыт, – ответила недавняя самоубийца, – Мне любопытно знать, что чувствуют кормилицы.

   – Ну, и как? – спросила через плечо Альбин.

   – Довольно приятно.

   – Дайте мне тоже.

   Джеймс хлопнул себя ладонями по вискам и испустил протяжный ох, но ничем не помешал, только я пытался увещевать девиц:

   – Постыдитесь! Это же гнусно! Вы причащаете невинное создание – лжи!..

   – А пусть привыкает, если хочет жить – злорадно отвечала Альбин, приходя в исступление, – Что здесь не ложь?! Мощь цивилизации?! Красота природы?! Честная бедность?! Святое искусство?! Семейное счастье?! Девичий стыд?! Материнская любовь?!!

   Уют кухни был отравлен тоской. Все уныло молчали. Дитя прижималось к пустой груди. Мне хотелось оторвать его, открыть ему глаза, унести его куда-нибудь подальше... Но ведь я такой же бесприютный, сиротливый, неприкаянный, как все они...

   Наконец на краях кастрюли заплясала, бренча, крышка, из-под неё с шипеньем побежал кипяток, полетел пар. Мы тотчас оживились, нашли большой котёл, смешали горячую воду с холодной в таком соотношении, чтоб маленький купальщик не озяб и не обжёгся. Полина аккуратно отняла ребёнка от груди и передала Альбин, которая, ласково пришёптывая, окунула его. Джеймс отправился искать чистые полотенца, я смирено сел доить козу, жующую салатные и капустные листья из рук Полины, вновь превратившейся в моих глазах в прекрасную светлую девушку. Впрочем, меня уже радовало всё: и несмутимая находчивость мисс Байрон, и самообладание Стирфорта, а особенно – собственная ловкость. Мы возобновили беседу, но уже куда более добродушно:

   – Джеймс, в номере 4 – куча, прошу прощения – стопка свежих сорочек. Вам не надо?

   – Не откажусь.

   – А как вы намерены распорядится деньгами?

   – Поделим. Мне одному столько не унести.

   – Полина, подайте, пожалуйста, рожок.

   – Вы ещё не утопили мальчишку?

   – По-моему, ему нравится в воде.

   – Он не кажется вам больным?

   – Он здоровей нас вместе-взятых!

   – Что мы будем делать завтра?

   – До завтра надо дожить.

   Пока я кормил дитя, Альбин, сидя на столе, делила награбленное напополам с Джеймсом, поскольку Полина и я отказались от преступного пайщичества.

   – Идиллическая беспечность не для нас, – разглагольствовала она, – Считайте, что мы засели в крепости, и в любой момент может нагрянуть враг в лице каких-нибудь местных рейнджеров. Джеймс, вы вооружены?

   – Так – нет, но при случае я неплохо обхожусь подручными вещицами.

   – Хорошо. До утра будем дежурить по очереди (исключая, конечно, барышню), а на утро расклад такой: замечаем незнакомца в форме – громко кричим и прикидываемся жертвами.

   – Прикидываемся? Мы и есть жертвы, – заметил я.

   – Если гостей не будет, распрячем трофеи и пойдём гулять до ночи.

   – Почему бы нам не уйти отсюда навсегда? – снова подал голос я.

   – Потому, что здесь ещё полно еды, есть печки и кровати... Баловство, конечно. Не зима...

   – Признайтесь, вам просто не хочется покидать ваше владение.

   – Отчасти и так.

   – Эти серёжки понравились бы Эмили, – задумчиво проговорил Стирфорт, – Они, наверное, дорогие...

   – Я не разбираюсь в побрякушках, – пренебрежительно бросила Альбин.

   Ей самой приглянулся Джеймс, и упоминания о сопернице вызывали у неё досаду.

   – Вот сестрица моя Медора – та готова есть жемчуг и бриллианты.

   – У вас есть сестра?

   – Две. Одна, пожалуй, немного похожа на человека, зато другая – сущий монстр. Во сне не приснится.

   – А где они живут?

   – В Лондоне и в Париже.

   – А...

   – Хватит. Расходимся. Через три часа я подниму одного из вас на караул.

IX

   – Напрасно я это делаю, – сказал Стирфорт, впуская меня в свою комнату.

   – Напрасно вы меня невзлюбили. Я полон к вам самой горячей симпатии.

   – Напрасно, – повторил англичанин, садясь к столу и наливая в стакан из прихваченной бутылки.

   – Вы пережили разочарование и дружбе?

   – Разочарование? Нет. Гораздо хуже...

   Он поболтал вино и опрокинул себе в рот.

   – Позвольте и мне.

   – Оххх, зачем?... В Оксфорде у меня были... Но это так, попусту... А вот он... Нет... Давайте так: вы говорит, что вроде любите Байрона? ....... А я вот его... ненавижу. Он лишил меня не только отца......... Когда мне было лет восемь, мне попалась в руки какая-то книжка. Я открыл её, попытался прочесть, но ничего не мог разобрать. Вдруг... моя мать... выхватила её у меня, швырнула в камин, а меня ударила по лицу... Не помню, что случилось потом. Кажется, я заболел,... а поправившись, отправился в самую паскудную школу, директором которой был садист. Он избивал детей и не скрывал, что получает от этого удовольствие. В таком кошмаре мне нужно было уцелеть, сохранить честь и рассудок... Не знаю, что подсказало мне, как вести себя с директором, как посмотреть и сказать: «Прежде, чем приблизиться ко мне на расстояние вытянутой руки, спросите себя, где можете оказаться через каких-нибудь семь лет». Он засмеялся своим кабаньим рылом, но взял в толк моё предупреждение... Да,... но тогда я не мог знать... Мне всегда хотелось защитить и других, но.... Я жил в том же вечном страхе, что и остальные, только я понимал, что ни в коем случае нельзя показывать свой страх: это развяжет руки изуверу...

   – Мать не приезжала к вам?

   – Только однажды, через несколько месяцев моего пребывания в этой... тюрьме. Спросила, не хочу ли я вернуться... Я ответил: «Нет».

   – Почему?!

   Джеймс замотал головой, расплеснул руками, выпил ещё вина.

   – Я пробыл там почти четверть моей жизни. Потом меня забрал опекун, определил в какой-то приличный пансион, откуда меня очень быстро выдворили... Мне наняли толпу гувернёров, чтоб подготовить к университету. Но на первом же уроке я поколотил моего репетитора. Так, взял и засветил ему в ухо...... Учителей сменили доктора, а я лежал, привязанный к кровати. Был там такой мистер Грендальф Крофт, настоящий маг с аметистовым кулоном и мешком наркотиков. Ему удалось что-то: частично вправить мне мозги, частично усыпить мою ярость, частично разобраться, отчего это со мной творится. Он мастерски делал свою работу, не отходил от меня ни на шаг, читал мне вслух учёные книжки, пока я валялся, прибитый морфином.... Что ж... Я поступил в Оксфорд, постепенно перемогся, стал таким, как другие, даже не свихнулся, узнав, что, точнее, кто и как стал первопричиной моих страданий... Когда я уже сознательно читал его стихи, они казались мне... наивными, лёгкими, светлыми,... хотя ему, в общем, тоже пришлось несладко... Что же его держало?... Догадываюсь! Он знал о своём отце, что тот – герой войны и революции, гроза всех флотов, включая Британский, верил, что его дед повелевал штормами, а прадед гостил у фей. Я же лишь смог допытаться у старых тёток, что лорд К., опекун Байрона ссудил моего деду круглую сумму за то, что его сын возьмёт на себя обязательство привить будущему светилу светские манеры и вообще как-нибудь положительно на него повлиять,... и как мало толку из всего этого вышло...

   От третьего стакана несчастный Стирфорт зашатался, как подрубленное деревце, и ничком рухнул поверх одеяла.

   – И вот,... – зашептал в полубреду, – я... не умею... двух слов... не читал... ни черта... не был... нигде... пустая,... пустая башка... пустое... сердце,... неудачник,... выродок...

   А маленький Ноа, чистый и сытый нашим общими стараниями, спал рядом в углублении подушки, закутанный в меха: Альбин разорвала для него чью-то прямо царскую шубу.

Х

   Я вышел на балконную галерею, тянущуюся вдоль по всему фасаду и застал мисс Байрон прогуливающейся во мраке с ружьём. Она сказала мне негромко:

   – Ещё рано. Отправляйтесь на боковую.

   – Не могу, никак не спится. Давайте посумерничаем вместе.

   – Нет, если вы намерены колобродить, я пойду спать.

   – Подождите! Я имею вам рассказать что-то очень важное!...

   Выслушав историю Стирфорта, Альбин проговорила:

   – Из вас получился бы хороший разведчик.

   – Мы ещё очень много не знаем о нём, но уже сейчас хочу вас предостеречь: вы к нему неравнодушны, а между тем он может быть вашим сводным братом.

   – Исключено. Леди Стирфорт готова была перегрызть горло моему Джорджу после того, как он чуть не расстроил её свадьбу.

   – Каким же образом?

   – Он заявился на венчание, и, когда священник по обычаю призвал того, кто знает, почему этот брак не может быть заключён, поднялся и крикнул на всю церковь: «Я знаю, что этот человек женится не по любви». То есть на самом деле его речь была длинней и сложней, но общий смысл таков.

   – И всё же церемония состоялась?

   – Да. Все рассудили: это ж Байрон, что с него взять?...

   – Но он был прав?

   – Конечно. Джонатан любил другую женщину, но безответно... Или она умерла... Я не знаю точно.

   – А кто может знать?

   – Огаста, мистер Х., слуги, если кто-нибудь из них до сих пор жив. И вот ещё – во Франции у Джорджа был какой-то независимый конфидент. Они познакомились на Средиземноморье. Тот вёл торгово-дипломатическую компанию с Россией...

   – Россией?

   – И Турцией. А потом задаром поставлял оружие сулиотам. Широкий был человек.

   – Может, попробуем его найти?

   – Попробуем, если нас тут не перебьют.

   С этими словами Альбин передала мне ружьё и удалилась; я остался один.

   Луна, начинающая таять с левого бока, всплывала над горами, высветляя их и небо. Звёзды пришли в движение: млечный путь стал как стая светлячков, устремлённых от горизонта к горизонту; пояс Ориона сложился в треугольник. Остывшее, казалось, кострище стало источать белый дым, застилающий площадку перед домом, и средь этого седого морока явилась человеческая фигура в серебристо-тёмном одеянии, медленно идущая к гостинице.

   Я зажал себе рот рукой – она была как ледяная! – и взмолился Создателю...

   У пепельной границы призрак остановился, склонился и вынул из груды праха прямоугольную перегибающуюся пластину. Да это же книжный переплёт! Это сожжённый мной «Манфред»! Тень поднялась, подставляя исчезнувшие страницы лучам луны. Дым заклубился гуще, его клочки вдруг стали превращаться в листки, слетающиеся в пустую корку, как большие белые бабочки. Книга наполнилась вновь, ожила. Призрак бережно положил её, раскрытую, наземь и удалился в том направлении, откуда пришёл сутки назад я.

   Как ни безмерен был мой трепет, любопытство и вера в лучшее пересилили, и я вошёл сначала в дом, потом спустился по жуткой лестнице, бегом пересёк зал и оказался на улице (не всегда уместное выражение, но я не знаю, как ещё сказать), шагнул с крыльца, приблизился к пепелищу и, задыхаясь от изумления, увидел невредимой книгу, которой малодушно хотел отомстить за мою собственную незрелость, прижал её к сердцу. Наверное, так повёл бы себя Онегин, если бы Зарецкий сказал о Ленском: «Убит!... А, нет, целёхонек!».

   До утра я сидел со свечой в блаженной тиши кухни и перечитывал со сладкими слезами и волнением, большим, чем когда-либо. Прежде Манфред был дорог мне как моя собственная воображаемая ипостась, теперь же я видел его со стороны, как другого человека, жалел, любил и понимал, как другого, и знал, что не Охотник, не Фея, не аббат, а я один могу спасти его.

XI

   Проснувшись, я приподнял голову, и страница, прилипшая к моей щеке, отклеилась, словно кто-то легонько щипнул меня. В комнате без окон трудно было угадать время. Я вышел в гостиную и понял, что утро в самом разгаре. Где же мои товарищи? Наверняка Альбин будет злиться на меня, покинувшего пост, а может, она ещё спит и нечего не узнает... Повесив по-охотничьи ружьё на плечо, сунув книгу за пазуху, взошёл наверх, на балкон. Солнце плеснуло мне в глаза рыжим светом. Поворотив взгляд, я увидел прекрасную разбойницу, которая, уцепившись за перекладину под самым навесом, подтягивалась и опускалась, видимо, чтоб развить силу в мышцах рук. Бёдра её были обтянуты штанами, сквозь тонкую сорочку просвечивал стан, и я опять почувствовал себя очарованным, подумал, пусть эта девушка не скромна и не добра, но её отваги, стойкости, искренности так не хватает всем салонным богиням и усадебным ангелам!

   – С добрым утром, мисс Байрон!

   Она соскочила пантерой и ринулась на меня.

   – Где вас черти носили всю ночь!?

   Я попятился. Альбин остановилась, упёрлась кулаками в боки и расхохоталась:

   – Полюбуйтесь на этого храбреца! Со стволом подмышкой – и готов пятками сверкать! Не бойтесь. Вас и надо бы вздуть, но я не трону того, кто держит эту книгу.

   – Мне захотелось ещё раз прочесть – после всего, что вы говорили...

   – Ну-ну. Пойдите умойтесь.

   – Джеймс и Полина уже проснулись?

   – Не знаю. Э! Ружьё оставьте.