Текст книги "Материалы к альтернативной биографии"

Автор книги: Ольга Февралева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 21 страниц)

***

   Но вот чего я боюсь – боюсь однажды выдвинуть ящик своего стола и найти там – собственную – рукопись «Милосердных»! Шлю же я себе письма из путешествий по Италии и Германии...

   Как я ненавидел себя за всё, что сделал!...

   Правда, сейчас тоска и раскаяния всё реже посещают меня. Я живу не из трусости, не без радости, и со мной живёт моя память.

***

   В девятьсот девятом в Венеции я повстречал его инкарната. Его невозможно было не узнать: та же осанка, те же повадки... Он приехал издалека и думал на русском языке четырёхстопным ямбом... Приближалась полночь; этот угол набережной был безлюден. Я подошёл к нему, заглянул в его усталые глаза и сказал по-английски:

   – Это вы! Здравствуйте!

   – Здравствуйте, но вы меня, наверное, с кем-то перепутали.

   – Нет. Я точно знаю, кто вы.

   – И кто я?

   – Вы поэт.

   – ... Допустим, я поэт. А вы кто?

   – Я...... вампир... и ваш поклонник.

   Развёл руками, горько усмехаясь:

   – Что ж, лестно.

   – Проводить вас до дома?

   – Зачем? Давайте прямо здесь...

   Я засмеялся, захлопал в ладоши, прижался на минуту к его тёплой груди, потом спрыгнул на воду и побежал в открытое море.

Текст четвёртый

На кубке кровь...

Роман

Перевод с французского, английского и русского

Часть первая.

I

   Я проживал тогда в Швейцарии... Я был очень молод, очень самолюбив – и очень одинок. Мне жилось тяжело – и невесело. Ещё ничего не изведав, я уже скучал, унывал и злился. Всё на земле мне казалось ничтожным и пошлым, – и, как это часто случается с молодыми людьми, я с тайным злорадством лелеял мысль... о самоубийстве. «Докажу... отомщу...» – думалось мне... Но что доказать? За что мстить? Этого я сам не знал. Во мне просто кровь бродила, как вино в закупоренном сосуде... а мне казалось, что надо дать этому вину вылиться наружу и что пора разбить стесняющий сосуд... Байрон был моим идолом, Манфред – моим героем.

   Однажды вечером я, как Манфред, решился отправиться туда, на темя гор, превыше ледников, далеко от людей, – туда, где нет даже растительной жизни, где громоздятся одни мёртвые скалы, где застывает всякий звук, где не слышен даже рёв водопадов!

   Что я намерен был там делать... Быть может, покончить с собою?!

   Я отправился...

   Шёл я долго, сперва по дороге, потом по тропинке, всё выше поднимался... всё выше. Я уже давно миновал последние домики, последние деревья... Камни – одни камни кругом, – резким холодом дышит на меня близкий, но уже невидимый снег, – со всех сторон чёрными клубами надвигаются ночные тени.

   Я остановился наконец.

   Какая страшная тишина!

   Это царство Смерти.

   И я здесь один, один живой человек, со своим надменным горем, и отчаянием, и презрением... Живой, сознательный человек, ушедший от жизни и не желающий жить. Тайный ужас леденил меня – но я воображал себя великим!...

   Манфред – да и полно!

   – Один! Я один! – повторял я, – один лицом к лицу со смертью! Уж не пора ли? Да... пора. Прощай, ничтожный мир! Я отталкиваю тебя ногою!

   И вдруг в этот самый миг долетел до меня странный, не сразу мной понятый, но живой... человеческий звук... Я вздрогнул, прислушался... звук повторился... Да это... это крик младенца, грудного ребёнка!... В этой пустынной, дикой выси, где всякая жизнь, казалось, давно и навсегда замерла, – крик младенца?!!

   Изумление моё внезапно сменилось другим чувством, чувством задыхающейся радости... Я побежал стремглав, не разбирая дороги, прямо на этот крик, на этот слабый, жалкий – и спасительный крик!

   Вскоре мелькнул передо мною трепетный огонёк. Я побежал ещё скорее – и через несколько мгновений увидел низкую хижину. Сложенные из камней, с придавленными плоскими крышами, такие хижины служат по целым неделям убежищам для альпийских пастухов.

   Я толкнул полураскрытую дверь – и так и ворвался в хижину, словно смерть по пятам гналась за мною...

   Прикорнув на скамейке, молодая женщина кормила грудью ребёнка... Пастух, вероятно её муж, сидел с ней рядом. Они оба уставились на меня... Но я ничего не мог промолвить... Я только улыбался и кивал головою...

   Байрон, Манфред, мечты о самоубийстве, моя гордость и моё величие, куда вы все делись?...

   О горячий крик человеческой, только что народившейся жизни, ты меня спас, ты меня вылечил!

   Вдруг из тени, из угла, из-за очага вышел человек в крестьянской одежде, не старик ещё, но, назови он себя отцом одного из супругов, я поверил бы ему. Он присмотрелся ко мне в тревоге и пробормотал с поклоном:

   – Покой тебе, ночной странник. Мы мирные люди, на Бога уповаем, никому не творим обид и дитя наше любим...

   – Я знаю, – ответил я, – Позвольте мне побыть с вами до утра и ожить вполне, ведь я только вырвался из когтей безумия и гибели!

   – Помилуй, – голос этого человека стал жалобным и робким, – Неужели ты поставишь между тобой и твоим врагом беззащитную женщину с младенцем?

   – Не бойтесь! – воскликнул я, – Опасность миновала! Теперь я – один из!...

   Лёгкая нежданная дрожь пробежала по моей спине. Что-то в моих собственных словах показалось мне странным, а взгляд и речи пастуха прямо устрашили меня.

   – Я – один из вас, – принудил я себя сказать, – Живой... живой человек. Не гоните меня. Я так боюсь, что оно вернётся!...

   Горло моё перехватили рыданья, я протягивал к людям руки, как увязший в трясину, но всё явней различал недоверие в их лицах.

   – Прости, господин. Хочешь, останься в этом доме, но мы немедля уйдём. Или же я сейчас провожу тебя до одного постоялого двора. Он тут неподалёку. Там всегда много народу.

   – Ну, что ж, будь по-вашему, – согласился, – Ведите. Только дайте что-нибудь накинуть: я совсем продрог.

   Молодой пастух дал мне свою овчинную душегрейку. Я закутался и вышел вслед за проводником.

   Мы огибали гору, уклоняясь влево. Я пытался определит час. Чёрное небо было усыпано мириадами крупных звёзд, только луны я не видел. Но вот мы совершили резкий поворот, и она сверкнула из расщелины в скалах так ярко, что я зажмурился.

   – Светит солнышко, – заметил мой вожатый.

   – Солнце? – переспросил я, – Разве это не луна?

   – Кому луна, кому солнце, – отозвался пастух.

   – Далеко ещё?

   В ответ мне где-то хохотнула сова.

   – Э, господин, – усмехнулся и горец, глядя мне в лицо гораздо смелее, чем в хижине, – Я же говорил – близко. Почти пришли.

   – Слушайте, укажите мне дорогу и возвращайтесь к своим. Я один доберусь.

   – Я сам решу, куда мне идти, а куда – тебе, – огрызнулся он, глядя кругом, – Послал мне Бог испытание! Но я знаю, что делать. Если он уже в доме, если Урсула на успела укачать малыша, я ничем не помогу. Но если он сидит у моего огня в тишине, а я вернусь, бросив в опасности гостя, он ещё больше разозлится!

   – Кто?

   – Тот, за кого я принял тебя. Ночной бродяга – он приходит на крики.

   – И что он делает?

   – Всё, что захочет. Может утешить ребёнка, помочь роженице, а может изничтожить целую семью.

   Пастух отвернулся от меня и пошагал дальше вперёд. Я последовал за ним, расспрашивая:

   – Давно он живёт здесь?

   – Нет. Лет двадцать. Но я бы не сказал, что он живёт.

   – То есть он – призрак? Дух?

   – С виду он человек, но чутьё у него как у зверя, а говорит он, как ангел.

   – Кто-то с ним беседовал?

   – Многие. А вот и гостиница.

   В лицо луне смотрел жёлтыми окнами небольшой отель. На фронтоне крылечного навеса красовалась дугой изогнутая вывеска, освещённая тремя стеклянными фонарями, свисающими на цепочках и составляющими вершины невидимой пирамиды. «Белка и свисток. Странноприимный дом в честь лорда Байрона», – гласила надпись.

   Проводник довёл меня до порога, почти грубо сдёрнул с моих плеч душегрейку, и, не простившись, исчез в темноте.

II

   Я долго топтался перед дверями. Какое странное совпадение! Словно и впрямь меня что-то преследует. Мне казалось прежде, что я сотворил себе кумира добровольно и сознательно, и, если пожелаю, разобью его, но тут меня коснулось новое ощущение: мой идол держит меня, тянет меня к себе рукою случая. Что ж, поколебавшись и помёрзнув, я вошёл.

   На первый взгляд обстановка на первом этаже была обычной. Белёные стены с массивными диагональными перекладинами морёного дерева, длинный лавки у столов, покрытых скатертями, множество полок с посудой, запах пива, табака, кофе, жареного мяса, свежего репчатого лука и ароматной зелени. Но, присмотревшись, я заметил многое такое, чего не встретишь ни в одном подобном месте.

   Посреди зала располагался толстый прямоугольный столб, выложенный диким мрамором. Из щелей между камнями торчали железные крючки и такие цветы, которые не теряют вида от засушивания. Прямо ко входу из этого столба обращалась ниша с зеркалом, из-под которой выдвигался чёрный деревянный прилавок, где на уровне вашей груди лежал толстый журнал регистрации посетителей, слева от него – чернильница с чёрным пером, слева – человеческий череп. Всякий, подходящий к нише, должен был видать своё лицо в соседстве с тем, во что оно неизбежно превратится, и наверняка я не правый, вписав своё имя в книгу, отшатнулся, ёжась от страха.

   Завернув за правый угол столба, я ударился лбом о глиняную свистульку в виде тритона, болтающуюся на пёстром снурке, потёр голову и перед новым манёвром отошёл на некоторое расстояние, но всё равно принуждён был содрогнуться до самых костей: на третьей грани столба висело изображение моего вчерашнего божества – очень красивый, пожалуй, самый замечательный из всех виданных мною портрет, настоящий, живописный, точно снятый с натуры – не дешёвая небрежная гравюра. Я тотчас опустил глаза, как школьник перед строгим учителем, отступил ещё на три шага, упёрся в стол, покрытый клетчатой скатертью, и снова, уже храбро глянул на картину. Не всё ли равно, что украшает стены гостиницы? Вот потрет молодого аристократичного человека, равнодушно устремляющего взор куда-то влево. Он не смотрит на меня, и я не буду на него смотреть. Я снова завернул и нашёл на столбе закреплённую клепсидру, подсвеченную лампадами сверху и снизу. В ней из сосуда в сосуд капала тёмно-рубиновая жидкость. Она гипнотизировала меня. В глазах моих стало быстро смеркаться...

   Внезапный пронзительный звук пробудил меня. Я сидел за столиком напротив портрета и только что оторвал голову от стола. Мне казалось, что я уже очень долго пробыл в этой гостинице или часто бывал тут прежде – есть такое нервическое наваждение...

   Спиной ко мне, глядя на три одинаковых двери перед свистком, стоял неподвижно мальчик. Его ожидание вознаградилось, когда одна из дверей открылась и выпустила в зал сонного служителя.

   – Чего стряслось? – спросил тот.

   – Новый человек пришёл, – ответил мальчуган и указал на меня.

   Служитель не слишком приветливо окинул меня взглядом.

   – Новый человек, – повтори он себе под нос, – Вот пусть бы он сам и свистел.

   – А мне нравится свистеть! – заявил мальчик.

   – Чего желаете? – спросил меня угрюмый толстяк, – Только попробуйте сказать «ничего»!

   – Горячего чаю и постель на один день.

   – Стало быть вы собираетесь весь день проваляться под одеялом и ничего не возьмёте в рот, коме чаю?

   – Нет, вы не совсем пра...

   – Так вы уж говорите попонятней!

   – Сейчас я выпил бы чашку горячего чаю, потом лёг в постель, а, выспавшись, ушёл бы, – исправился я.

   – А денег, стало быть, не держите?

   – Нет, деньги есть, но мало...

   – Значит, русский?

   – Верно. Как вы догадались?

   – Только русские говорят «нет да» и «да нет».

   – Так вы дадите мне чаю?

   – Дам. Минутку.

   Служитель скрылся, а мальчик, встав на цыпочки, перевернул клепсидру и наконец вернулся к своему столу, где его ждала женщина в тёмном платье.

   – Значит, он вырос без родителей? – спросил он её по-английски, но не совсем правильно, будто он только недавно начал изучать этот язык.

   – Да, мать рано умерла, а отцу не позволяли с ним видеться, – возобновила рассказ дама, – Он жил на попечении взбалмошной бабки и перевлюблялся во всех своих кузин.

   – А на дуэли он дрался? – перебил её слушатель.

   – Да, за что потом отправился в изгнание на Кавказ...

   – На восток, – вступил в разговор мужчина, дымящий трубкой в углу, – Все держат путь на восток...

   Мне хотелось пересесть, и свободные места в зале были, но что-то придавливало меня к лавке. При том я недурно себя чувствовал. Краткая дремота восстановила мою бодрость. Только всё мне казалось здесь странным, особенно гости, ужинающие или завтракающие часа в три ночи. Наблюдая за ними, рассматривая обстановку, я коротал время, забыв про заказанный чай.

   В плинтус у подножья увешанного символами столба были вонзены копья и дротики – столь часто, что они щетинились, как куст молодой ивы у реки по весне. По всему периметру комнаты пядей на пять от потолка тянулись полки, уставленные пустыми пыльными бутылками. Люстра была сделана из корабельного штурвала о двенадцати рукоятках, к каждой из которых крепилась цепочка, держащая стеклянную лампаду с прозрачным маслом и тонким фитильком. Эти светильники походили на парящие в воздухе цветки лилий. В грубую древесину колеса были вправлены кусочки перламутра, складывающиеся в знаки зодиакальных созвездий.

   – А он женат? – продолжали свой разговор посетители.

   – Нет. И ни братьев, ни сестёр у него нет. Очевидно, с ним погибнет весь его род.

   – Значит, слава не утихнет.

   – Ваш чай, – прозвучал надо мной голос служителя, ставящего на стол дымящуюся чашку.

   – Благодарю.

   – Без сахара, – бросил угрюмый тип и удалился восвояси.

   Напиток не вызывал моего доверия, к тому же он был заварен таким крутым кипятком, что прикоснуться было страшно. Я отодвинул чашку и вздохнул.

   – Вы читали его «Ночи»? – спрашивала дама у курильщика, – Я слышала, Ламартин перевёл их. Они так ужасны! Особенно вторая.

   – А сколько их всего?

   – Три.

   Я попытался пригубить таинственный отвар, но обжёгся и снова отставил чашку.

   Несколько минут было совершенно тихо, потом на пороге глухо застучали тяжёлые подошвы, раскрывшаяся дверь обдала весь зал горным холодом, зазвучал тонкий стеклянный перезвон, словно в гофмановой сказке. Кто-то вошёл, но столб скрывал его. Я мог лишь слышать неспешные гулкие шаги, и, признаюсь, мне снова стало жутковато. Не тот ли самый ночной бродяга пожаловал? От свистка вздрогнули стены. Рослый человек в широкой тёмной шляпе и балахонистом, перештопанном, лоскутном каком-то плаще, в складках которого болталась длинная связка пустых бутылок, похожая на связку пойманной рыбы, явился наконец в поле моего зрения и, не глядя ни на кого, бесцеремонно сбросил верхнюю одежду на край моей лавки, а головной убор – на край моего стола. Когда совсем рассвирепевший служитель ворвался в зал, перед ним стоял юноша в скромном платье, кудрявый и забравший волосы в пучок на затылке. Увидав его, верзила, оказавшийся самим хозяином заведения, тотчас же заулыбался с подобострастием и бережно принял из рук гостя его улов.

   – Вот, полюбуйтесь! – произнёс молодой высокий звучный голос, – А ведь сезон только начался. Как бы бедную девушку не сравняли с землёй.

   – Не сравняют, – проскрипел толстяк, уставляя бутылками соседний стол.

   – Значит утопят в шампанском.

   – Эх-эхе...

   – В чём дело, милейший?

   – Вы ведь не просто так зашли...

   – Ну, ведь и вы не просто так сидите здесь. Я целый год спустил вам. Это же не может продолжаться вечно.

   – Так ведь клиентов меньше с каждым месяцем. То, чем мы с вами тут торгуем, больше не в цене. Сейчас другие имена доходны. Я не виноват...

   – Что имена! – пустые звуки. Чего не скажем мы о буквах документа. Не ждите же того момента, когда закон на вас поднимет руки. Прискорбный, но бесспорный факт – фамильной славы шум умолк. Только при чём тут наш контракт и ваш четырёхзначный долг? Клянусь любовью к людям псов, весной, закатом и луной, коль через тридцать шесть часов вы не расплатитесь со мной, не выдадите все три-триста, то, словно с липы цвет в июле, сдерёт их с вас судебный пристав. Я за себя не постою ли! Сейчас мне нужен лучший номер, еда и общество артиста – живого и того, что помер. И не забудьте про три-триста... Жду ужина и вашей вести. Кстати, подсыпав мне отраву, вы погрешите против чести, но будете во многом правы.

   Я был потрясён! Пришедший говорил стихами, сам будто того не замечая, распалившись, грозя, иронизируя, провоцируя, но не декламируя, абсолютно естественно.

   Хозяин втянул голову в рыхлые плечи, сгорбился, невнятно бубня, снял портрет и пропал за своей дверью, а гость, давший бы фору пушкинскому Импровизатору, рассеянно опустился на скамейку у торца моего стола, вскинул руку к губам и стал яростно обкусывать заусенцы, тоскливо глядя на опустевшее место на столбе. Надеясь привлечь его внимание, я шумно отхлебнул из чашки и, ставя её, громко звякнул донцем, но не достиг желаемого. Мне доводилось слышать, что одарённые люди очень чувствительны к чужим взглядам, и, рискуя навлечь на себя гнев незнакомца, я принялся рассматривать его высокий гладкий лоб, прямой греческий нос, изящную белую руку; когда она упала на скатерть, мне открылся абрис волевого выступающего подбородка под губами, истерзанными студёными и знойным ветрами, но ещё сохранившими красоту. Опустив веки с длинными густыми ресницами, хмуря тонкую чёрную бровь, юноша сосредоточенно думал о чём-то, и мой взгляд его не трогал. Я уже решился было заговорить с ним, как вернулся хозяин, положил на середину стола ключ с брелоком-ракушкой и сказал одновременно нам обоим:

   – К величайшему сожалению, у меня свободен только один номер. Если вам будет угодно разделить его, извольте. Ужин ждёт вас там.

   Белая рука хищной птицей взлетела и закогтила ключ. В тот же миг мне в лицо сверкнули яркие иззелена тёмно-серые глаза.

   – Согласен. А вы? – отрывисто спросил меня мой удивительный сосед.

   – Да. С радостью...

   – Пошли.

   Мы покинули зал через левую из дверей, поднялись по тёмной лестнице, такой узкой, что приходилось обернуться плечом вперёд.

III

   Комната, предоставленная нам, выходила окнами на запад, и я залюбовался горами, убелёнными приближающимся утром, на фоне густо-синего неба; через час льды станут перламутрово-розовыми, в ущелья упадут лиловые и сиреневые тени, а синя мгла всё будет стоять за спинами озарённых вершин и звёзды над ними покажутся крупней и лучистей.

   Однако на двоих у нас была только одна кровать, и незнакомец уже лежал на ней, разувшись и протирая босые ноги льняным клочком, смоченным в дорогом одеколоне. На столе подле кровати стоял высокий бокал наполовину заполненный зелёным, наполовину белым. Закончив туалет ступней, мой случайный товарищ отпил из него, заел каким-то пряником и вытянулся на постели.

   – Ну, – жуя, обратился он ко мне, – кто вы?

   – Русский. Дворянин. Студент, – проговорил я.

   – Как вас зовут?

   Я назвал свою фамилию.

   – Нет. Я люблю называть людей их крестными именами.

   – Если вы англичанин, можете звать меня Джоном.

   – Полно! Какой из вас Джон! – усмехнулся он, делая какой-то неопределённый жест, – Айвен – вот как я буду вас звать.

   – Что ж... В этом есть что-то вальтер-скоттвоское... Воля ваша... А ваше имя?

   – Альбин.

   – Хм,... тоже... романтично,... странно... Я никогда не слышал, чтоб кого-то так звали...

   – Так звали одного из ближайших сподвижников Карла Великого, знатока латыни и поэта. Он писал под псевдонимом. Знаете, каким? Гораций Флакк. Занятно, верно? Поди разберись теперь... Он основал целую академию поэтов, и каждый писал от какого-то чужого славного имени.

   – Зачем?

   – Так. Они играли в поэзию, как дети играют в героев.

   – А вы – тоже поэт?

   – Да.

   – И под каким именем пишете вы?

   – Я не пишу.

   – Тогда как вы можете называть себя поэтом?

   Альбин снова глянул на меня в упор, снова усмехнулся.

   – Вот вы назвали себя дворянином. Вы при оружии?

   – Нет.

   – Почему?

   – Я плоховато им владею.

   – Ваш государь знает, где вы находитесь и зачем вы тут?

   – Едва ли.

   – Когда вы последний раз видели свою кровь?

   – Не помню.

   – Так вот вам мой ответ: в мире, где дворянин – рыцарь – ходит без оружия, боится кровопролития, бегает от своего сюзерена, поэт может не прикасаться к перу.

   – Но, послушайте, ведь объективная ценность всего, что вы назвали...

   – А велика ли объективная ценность подогнанных друг под дружку слов, составленных в рассказец или рассужденьице!?

   Не дожидаясь моего ответа, недобрый собеседник вгрызся в свою коврижку и запил её зелёно-белым зельем.

   – Что это в вашем бокале?

   – Абсент со сливками. Хотите попробовать?

   – Нет. Спасибо.

   – Вы на меня не дуйтесь. Я привык говорить прямо. По возможности.

   – Привыкли!... Но вы так молоды! Мне кажется, ваших щёк ещё не касалась бритва.

   – Боюсь, она их никогда не коснётся, – лукаво щурясь, отвечало странное создание.

   – Так вы!?....

   – Я не мужчина, – прозвучало уже грустно.

   И как я не заметил необычного сложения фигуры! И эта нежная кожа, и губы...

   – Но что же принудило вас к этому маскараду? Зачем вы переоделись юношей?

   – Кто переоделся? Я всю жизнь так хожу. Парнем я кажусь молоденьким и симпатичным, но на самом деле мне уже за двадцать. И красоты – той, женской – нет у меня...

   – Ваш воспитатель, верно, был большой чудак!

   – Ещё какой!

   – Вы... имеете какое-то особое отношение к этому заведению?

   – Я его совладелец. Но хозяин не платит мне...

   – Я слышал.

   – Ничего. Так или по-другому я своё возьму. Но прежде неплохо бы выспаться, – незнакомка сняла жилет, и, хоть я и тут же отвратил взгляд, могу поклясться, что она напрасно сетовала на отсутствие красоты, – Что же вы не раздеваетесь?

   – Прошу простить меня, фро... мад... мисс... Право, я теперь не знаю, как к вам обращаться, как с вами вести себя. Могу ли я вот так простецки разделить с вами постель? Ведь это... Так... нельзя...

   – Ляжем иначе – как карта.

   Она взяла одну подушки и кинула в ноги, перебралась туда, протянув душистые ступни к изголовью. Я с ужасом подумал о моих истоптанных, испревших подошвах.

   – У вас не осталось капельки одеколона?...

   Альбин молча выставила на столик флакон. Я попытался повторить её процедуру, но смущение сковывало малейшее моё движение, делало меня мучительно неуклюжим. Под конец я сбил локтем бутылочку и разлил половину содержимого.

   – Извините Бога ради!

   – Ничего страшного.

   С этим трудно мне было согласиться, поскольку, пока я возился, Альбин поставила рядом с собой на перину портрет Байрона.

   – Вам... очень хочется,... чтоб эта картина находилась тут?

   – Да. А вы против?

   – У меня на то есть веские причины.

   – Ого! Послушаем охотно, – таинственная странница обняла раму и склонила голову к ней.

   – Только вчера я сам был страстным его поклонником...

   – Только вчера? Один день?

   – Нет. Три последних года... Или даже чуть больше. Представьте, я даже написал пьесу в подражание «Манфреду»...

   – Расскажите.

   – Право, не знаю... Её герой – римский патриций, тонко чувствует мир природы, любуется ночью над Колизеем, думает о бренности людской славы... о том, что сам он обречён на смерть, и стоило ли жить, если неизбежно небытие. Он мог бы быть великим человеком, мог утешиться любовью чистой прекрасной девушки, но его преследует некий демон, отравляющий его лучшие мечты, отнимающий у него силы, надежды, веру,... и вот в момент особого просветления, душевного освобождения он... застреливается.

   – Мило. А при чём тут Манфред?

   – Ну, как же? Тот тоже тяготился жизнью, был чужд людям и обладал высоким даром...

   – Ненависти. Он ненавидел себя. А ваш приятель, верно, только и делал, что оплакивал себя любимого... Вы сказали, там фигурирует живая женщина... Бьюсь об заклад, что и не первой, и на последней странице ваш герой обращается к матери.

   – Так и есть. Вы очень проницательны...

   – Не жалуюсь. Теперь перейдём к десерту: как это ваше поклонение очутилось в прошлом?

   – Давешним вечером мне стало как-то особенно печально, и я решил подобно Манфреду отправиться в горы...

   – Манфред был там утром.

   – Разве? Почему вы так считаете?

   – Потому что он там видел орла, а не филина; слышал голоса стад, а не волчий вой...

   – Действительно...

   – Что же было с вами дальше?

   Я поведал о своём безрассудном порыве к самоубийству, о крике младенца, вернувшем меня на путь праведный и в довершение сказал:

   – Теперь я вижу, что подлинную ценность имеет лишь то, что служит живой жизни, ладу с живыми людьми, а... он... учил обратному.

   – А по-моему, Манфред ходил на Юнгфрау не в поисках одиночества и гибели. Он хотел смотреть и слушать жизнь, размышлять о движениях бытия – полёте птицы и землетрясении. Он восстал на своё окостенение, стремился стать частью живого жестокого мира – хотя бы в качестве добычи хищника. Но миг, когда всё было готово для торжества зла, обернулся триумфом добра: на вершине оказался другой человек – простак, голодранец, вышедший в горы для убийства, он случайно заметил нашего безбашенного графа, поднялся к нему и спас его...

   – Да, я хорошо всё это помню.

   – Какого же чёрта вам не хватает?

   – В итоге его всё равно настигает смерть.

   – А вы думаете, вас сделал бессмертным ваш пастушонок?

   – Нет, но я уверен, что проведу остаток моих дней не в пустом пессимизме и мизантропии.

   – А как же судьба?

   – Судьба непостижима.

   – Вовсе нет. Её очень легко понять.

   Я скептически пожал плечами, если не сказать «поёжился». Альбин совсем приникла щекой к раме и проговорила, косясь то на изображенье, то на меня:

   – Если вы росли без отцовской заботы, а мать была с вами жестока, то это прекрасное бледное лицо будет вашей судьбой.

   Меня словно прострелило, в суеверном ужасе я соскочил с кровати, пол подо мной качнулся. Вынужденный схватиться за изголовье кровати, я вскричал:

   – Откуда вы можете знать обо мне!?...

   Сивилла повела головой в сторону, и на мгновенье её лицо повторило наклоном портрет, а он, казалось, повторил её тонкую улыбку сфинкса.

   – Это называется парадигма. Не пугайтесь так. Ну, хорошо, я скрою от вас лик вашей совести, – зловещая байронистка накинула на свою икону полотенце – в доме покойника так завешивают зеркала, – Ложитесь и укройтесь с головой.

   – Скажите же, кто вы!? – прошептал я, забираясь под одеяло; меня всего трясло. Альбин задула лампу и молвила в темноте.

   – Мне нечего сказать. Если бы у меня была собака, я назвал бы себя человеком моей собаки, но у меня её нет.

   – И людей – родных – у вас тоже нет?

   – Всё, что у меня есть, перед вами.

   – Ну, а ваш воспитатель? Вы говорили, он был странный человек. Расскажите о нём.

   – Он был моим отцом.

   – ... Это он привил вам любовь к поэзии Байрона?

   – Он не любил ни поэзии, ни Байрона.

   – И вы из духа протеста?...

   – Хватит этих глупых вопросов! Почти рассвело. Я хочу спать.

   Я закусил губу от обиды и закрыл глаза.

IV

   Снежные вершины сверкали алмазно-жемчужным венцом на челе матери-земли, когда я пробудился, тихо встал, прошёлся по комнате, встал у окна, открыл его и долго с наслаждением вдыхал звенящий воздух. Ощутив голод, я доел пряники, слизал сливки с абсента и собрался было идти вниз, как заметил на столе потрёпанную книгу, заложенную хрустальными чётками. Любознательность и страсть к чтению двигали мной, когда я раскрыл её страницы, исписанные от руки. Владелица спала. Я осторожно присел так, чтоб в любой момент видеть Альбин, и прочёл следующее:

   "Это тот же Лондон, Лондон в его самых корыстных, пьяных и развратных сновидениях. Завершающей сходство чертой стал наплыв англичан, для которых главной достопримечательностью Венеции оказалась моя светлость. Несчастный Манфред отправился на покой из гондолы, в которой качалось ещё шестеро выплывцев с Альбиона. Видит Бог, в таком положении и весёлая кухарка нашла бы смерть нестрашной. Мне казалось, что я сижу майской ночью у пруда, оглушительно кряхтящего сотнями лягушек. Соловья изображал из себя наш лодочник, то и дело прерывающий трель приветственными криками друзьям-товарищам, ответами на их вопросы, требованиями посторониться. Собачья голова скулила у меня левой мышкой. «Не ной, – сказал я, – Мракус. Я делаю всё, что могу. Вот только что одним человеком тут стало меньше».

   Поминки справили в тот же вечер. Из тридцати трёх гостей восемнадцать нашли, что я закосил под «Фауста». Остальные, не читавшие «Фауста», ничего не нашли. Х. притворился спящим.........

   Нужно было сделать это сразу же после Женевы. Но тогда я несколько устал от гор. Теперь самое время к ним вернуться. Пусть сначала они попробуют мне сказать, что я нечестный сочинитель, а потом я спрошу об этом у ваймарского оракула.

   Недель пять я мотался по Альпам, потом переплыл Донау, потом Рейн, потом Эльбу. Вот наконец и эта евромекка с её жёлтой трёхэтажной каабой. Избегая столкновений и объяснений со жрицами (всё-таки я ни черта не понимаю по-немецки), проскользнул сразу в святилище. Его превосходительство работал в кабинете. Серебряные волосы торчали ровным дыбом над атласным воротником, мерно покачиваясь в розовом свете лампы, как сухие травы-вейники на макушке холма перед лицом вечернего солнца. В ту минуту я не стал тревожить его, нашёл вход в спальню и засел засадой.

   Какое дикое, глухое место! Ни одна дверь не скрипит, ни одна половица. Все устелено коврами, обито войлоком. Я изо всех сил пытался хлопнуть дверью, но добился лишь чуть слышного треска, а расшатанная петля всё же не издала ни звука. Люди тут ходят, точно заводные куклы. Служанка приползла помешать угли в камине и не заметила меня, сидящего у окна. Дождавшись её ухода, я перебрался поближе к жару. Меня познабливало от недосыпания, а от волнения дремота становилось неодолимой.

   Только я вскарабкался на самую высокую башню замка на рейнском острове и сросся губами с мраморным бюстом Бонапарта, как меня хапнули за плечо... Я приземлился на полу у ног старика, смотрящего на меня блестящими чёрными глазами, высоко поднимая над головой подсвечник, и спрашивающего что-то.

   – Я не говорю по-немецки. Я англичанин, – первично отрекомендовался я.

   – Зачем вы здесь? – спросил тут же Советник вразумительно.

   – У меня к вам очень важное дело.

   – Поднимайтесь же. Почему мне о вас не сообщили?

   – Меня никто не видел.

   – Как вы называетесь?

   – Байрон, лорд Байрон".