Текст книги "Материалы к альтернативной биографии"

Автор книги: Ольга Февралева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)

   – Перед кем же они разыгрывали столь откровенное представление? – спросил я.

   – Сами перед собой.

   – А кто играл Кристабель?

   – Не знаю, нашли кого-нибудь...

   Альбин поворошила костёр, а Стирфорт, сонно смотревший на рдеющие головни, вздрогнул и огляделся.

   Было уже совсем темно. Мы разделили одеяла и расположились на ночлег. Я задремал ненадолго, но вдруг был разбужен тихими голосами, звучащими чуть поодаль. Это Альбин и Джеймс говорили меж собой. Диковенным было их объяснение:

   – ...если б вас отвращала гордыня, я говорил бы с вами иначе; если б вас держала прежняя любовь, я вовсе бы вас не тревожил, но другое видится мне за вашим отказом – страх, и я хочу его понять. Быть может, он – ваша судьба, вы сами, то единственное, что вы заслужили. Тогда я отступлюсь. Но если он – только заноза в вашей жизни, почему её не вырвать? Расскажите же, что вас во мне отпугивает.

   – На вашем медальоне – лев...

   – Ну, да. Это моё созвездие.

   – И мой вечный кошмар. Ко мне всё время возвращается воспоминание о сказке, в которой непослушный мальчик был отдан на съедение львам... Она мне кажется пророческой,... она как будто предвещает мою участь.

   – И вам страшно?

   – Да. На всём моём роду эта угроза. Знаете, как звали женщину, погубившую моего отца? Леонелла – львица! Она сначала согласилась быть его невестой, но стоило ей один раз глянуть на одного из отцовых друзей, как рассудок её покинул, она вообразила себя французской маркизой, а его, того – своим мужем-пиратом. Отец готов был жить даже с безумной, так он любил её, но она в нём видела какого-то врага, постоянно нападала на него с кулаками и оружием. Промучившись так целый год, он отправил её куда-то, оформил, надо понимать, развод, от горя закутил, залез в долги, женился на богатой, рассчитался из приданого – и утопился...

   – Однако, он остался твёрд в своём непослушании – на зажилось ему с другой. Как ни ужасал его шаг с кормы или с утёса, он совершил это.

   – Но зачем, ради чего!?

   – Странный вопрос! Разве неповиновение не свято? Разве пророк Даниил и первые христиане не были теми же непослушными детьми своего времени? И их бросали на съедение зверям, но – знайте – если вера в свою правду сильна в человеке, если он храбр, то ни львы, ни змеи, ни хищные птицы не причинят ему вреда.

   – Я не таков! Я слаб! Мне страшно! Эта пасть!...

   Обольстительница кружила над ним, расстёгивая его одежды. Она переспросила: «Эта пасть?» и зажала ему рот поцелуем, затем, торжествующая, уложила его на землю, потом позволила возобладать над собой, потом они сочетались, как животные, и я был невольным, безвестным и отчуждённым участником этой оргии... Пресытившись, они разно повели себя: Джеймс, словно израненный, подполз к костру и растянулся на своей подстилке. Альбин, бросив ближе к теплу скомканную одежду, прыгнула в озеро, вскоре вышла и грациозно возлегла, небрежно прикрывшись пледом, закурила трубку. На своего избранника она даже не взглянула. Я же дождался, когда эта бесноватая угомонится, и потихоньку укутал товарища, простёртого под чёрным звёздным небом.

XVI

   Разбуженный раньше всех первым холодным лучом, я потёр руки над полуостывшим пеплом и раскрыл дневник.

   "Реликтовый семито-кельтский спиритуальный гибрид, – прорвался сквозь тьму незнакомый голос.

   – Можно определить возраст? – спросил невидимый Гёте.

   – На глаз – нет, но, поверьте, он гораздо старше вас, вдове как минимум.

   – Это чем-то грозит?

   – Вряд ли с ним случится что-либо страшнее того, что уже произошло.

   – Что же это?

   – Обострённый анамнезис... Неблагополучное детство, болезни, несчастная любовь – всё это создаёт основу: разум начинает задавать себе слишком много вопросов, дух ищет путей компенсации ущербного существования за счёт запредельного прошлого. Обычный фон здесь: наркотики, гиперсексуальность, ксено– и графомания...

   – Я думал, что воображение – вот то, что помогает душе восполнить пустоты бытия.

   – Воображение – это воля к анамнезису. Сознание – плодородный, но хрупкий комок в атмосфере памяти, чреватой смерчами. Одни строят себе убежища и замыкаются в них, другие пытаются поймать руками молнии, что нередко удаётся.

   – А потом?

   – Потом – то, что лежит у вас на столе. Помните, кто такая Астарта? Матриархальное божество древнего Востока, покровительница матерей и блудниц, царица вод, чтимая в образе Луны... Текст, который вы мне показали, можно читать как апокалипсис патриархата. Феминные персонажи численно преобладают; все они агрессивны, и это агрессия реванша, справедливость которого признаётся самой преступной жертвой – главным героем. Он словно олицетворяет человечество последних трёх тысяч лет, стоящее перед судом своей судьбы.

   – То, что Манфред соблазнил свою сестру, имеет какое-то особое значение?

   – О, да! Это мифологема священного брака. Во главе почти каждого древнего пантеона стоит супружеская чета, в которой муж и жена – одновременно брат и сестра. Это был первый – и ещё весьма дипломатичный шаг нарождающегося патриархата, но со временам бог восстремился к единовластию, а богиня потеряла достоинство и самое существование. Этот миг, вероятно, и оплакивает Манфред. Именно тогда его духовные богатства превратились в хлам. Внешний мир подвластен ему, но не может дать никакого утешения, а призрак подруги объявляет войну. Дальше следует череда её альтернативных развязок в пользу той или иной стороны, но ни одна не реализовывается: ни самоубийство (победа истицы и поражение героя), ни гуманный здравый смысл (патриархальный формат добра в имплицитно сатирическом образе охотника), ни компромиссный союз с суррогатной богиней (сильфидой), ни предлагаемая аббатом христианская (то есть патриархальная же) религиозность, ни поклонение маскулинному дьяволу Ариману. Манфред признал бы только одно разрешение – любовь и прощение самой Астарты, но она ему в этом отказывает, и это приводит к самой ужасной развязке: когда Астарта приходит за умирающим Манфредом, он не узнаёт её и прогоняет. Теперь они разлучены навсегда...

   – Нет! – крикнул я, обрушивая руки на лицо и содрогаясь от боли, продавливающей голову до затылка: на ней нет живого места, один глаз совсем не открывается, губы словно только что оторвали и пришили чужие.

   Толкователь «Манфреда» отвёл мои не менее изуродованные клешни и дал мне нюхнуть чего-то вырубающего.

   Либо прошло много времени, либо одна секунда растянулась до ощущения часа. Я снова приоткрыл последнее око и увидел очень серьёзного, густобрового человека лет сорока семи. Его голову окутывало серое облако полуседых жёстких волнистых волос – можно было подумать, что это мозг не уместился в его черепе и вышел наружу, ничуть не портя голову, став для неё лучшей короной. Лицо было умно, но ещё более горделиво. Только бы не улыбался – это ему совершенно не пойдёт, но он сделал именно это и вежливо произнёс:

   – Здравствуйте, милорд. Я – доктор Эфраим ван Хелсинг, консультант господина Гёте по оккультным вопросам.

   – Привет, – выдохнул я.

   – Советник крайне встревожен и озадачен вашим состоянием, а я вот уверяю его, что синдром берсеркира – явление не более редкое, чем мигрень".

   Оторвавшись от записок, я обнаружил, что мои спутники давно бодрствуют. Полина складывала вещи по корзинам и сворачивала одеяла, Джеймс умывался из озера, Альбин сидела спиной к обрыву, держа в руках ребёнка, присосавшегося к её груди. Я разозлился так, что захотел бросить в неё камнем! Сделав своим любовником человека, перед Богом поклявшегося в верности матери его сына, она и невинного младенца обманом принуждает ублажать её! Мои губы против воли вымолвили грубое слово...

   – Доброе утро, – мимоходом обронил на меня Стирфорт, как прежде безучастно. Он прикорнул в двух шагах от лжекормилицы (видимо, по его представлениям, ближе друг к другу люди могут находиться лишь в моменты плотских утех, а дай ему волю, он и тут сохранял бы саженую дистанцию) и сказал не настолько тихо, чтобы для одной подруги, но и не настолько громко, чтоб для всех:

   – Я придумал ему имя – Дэниел.

   – Хорошо. Окрестим прямо тут?

   – Можно было бы, но... я бы предпочёл, чтоб это сделал кто-то из старших.

   – Вряд ли кто-то ещё остался, да им бы и не понравилось, что мы нуждаемся в них...

   Альбин отдала ребёнка отцу и запахнула рубашку. На белой ткани тут же проступило небольшое красное пятно.

   – Это кровь? – спросил Джеймс, – У него уже появились зубы?

   – Нет, просто мне хотелось дать ему что-то от себя.

   – Не лишнее...

   Поцелуй помешал ему договорить. Я отвернулся, стыдясь своего недавнего гнева. Что я понимаю в этих людях? У них всё иначе: и язык, и вера, и правда, и любовь.

   – Айвен, до чего вы дочитались?

   – До синдрома берсеркира.

   – А.

   – Кто это такой – берсеркир?

   – Посвящённый древнескандинавской воинской секты, в которой ярость бойца понималась как высшее вдохновение. Эти парни не знали никакого страха и не чувствовали боли, а сил в каждом из них было больше, чем в дюжине обычных человек. В сражении они теряли рассудок и крушили всё, что попадалось под руку.

   – А... в чём это проявлялось... у вашего отца?

   – Я не видел его приступов. Кажется, он ломал всякие вещи и наносил себе увечья.

   – Только себе?

   – Да. Ему хватало ума для побед над своим безумием.

   – А вы, – мой взгляд прилип к расплывшейся под её воротником капле крови, – тоже не чувствуете боли?

   – Вся жизнь – боль. В этот миг, может быть совсем близко, кого-то бьют, насилуют или убивают, кто-то мучается родами, у кого-то ломаются кости, кого-то пожирает опухоль... Каждое мгновение на свете кто-то гибнет... Разве вы не знали?

   Годы спустя, вспоминая эти пронзительные слова, я и придумал призрака, залитого кровью всего человечества, но тогда упрямо возражал:

   – Есть же и счастье на свете.

   – Приятно слышать.

   Альбин сунула руки в рукава камзола, выправила из-под воротника тёмно-рыжие пушистые волосы, и впрямь похожие на львиную гриву, застегнулась и скомандовала в путь.

XVII

   Гостиница стояла на открытом месте, и опасность на застала нас врасплох: мы издали увидели пару коней, привязанных у крыльца и подбирались к нашему приюту, как лазутчики во вражеском стане. На заднем дворе валялась окровавленная козья кожа, окружённая мухами отрубленная голова, которую я только вчера гладил, и обглоданные кости. Глядя на останки, я затрясся одновременно от гнева и отвращения. У Джеймса как-то стёрлось всё лицо...

   – Ну, как, готов показать, как обходишься подручными штуками? – шёпотом спросила его Альбин. Он не ответил. Мы проникли на кухню с чёрного хода и, посмотрев в дверную щёлку, нашли в зале двух человек, сидящих за столом и вяло, пьяно, зло ворчащих между собой. Альбин велела Полине сидеть здесь с малышом и изображать из себя мадонну, мне дала пистолет на крайний случай, сама взяла деревянный молоток для отбивания мяса и сделала Джеймсу знак следовать за ней.

   Они напали на пришельцев молниеносно и свирепо. С одним наша амазонка расправилась тремя точными ударами, от которых он замертво свалился к её ногам, а того, что случилось со вторым, не пожелаешь злейшему врагу: Стирфорт, этот утончённый аристократ, налетел на него безо всякого оружия, повалил и – о ужас! – зубами содрал с его головы кусок кожи вместе с волосами, оторвал, выпустил и замер, сидя верхом на неизвестном бродяге. В установившейся тишине мы с Полиной подкрались к нашим друзьям и их жертвам и чуть сами не попадали без чувств. Девушка прижалась лицом к моему плечу...

   – Почему у него открыты глаза? – проговорил Стирфорт с каким-то детским удивлением.

   – Потому что он мёртв, – проглохшим голосом ответила ему его подруга.

   – Что? Да нет же!... – вскрикнул убийца, – Как же так!?... Что я сделал!?

   – Ты ему шею сломал и череп расквасил.

   Джеймс с воплем отскочил от трупа, распластался по стене, покатился по ней в угол, не переставая реветь, потом осел на пол, сжался уродливым комом, от которого растекался по воздуху мёртво монотонное зудящее скуленье. Я подхватил Полину под руку и вытащил на улицу, усадил, полуобморочную, на ступени. Через минуту Альбин вытолкнула вслед нам Джеймса, изуродованного багровой бородой и отпечатками окровавленных пальцев на лбу и щеках. Он привалился к деревянной подпорке навеса, вцепившись в неё ногтями, кусая своё запястье. Полина заплакала навзрыд, а мне оставалось лишь следить, чтоб она на выронила малыша, потерявшего её грудь и поднявшего писк. Альбин, громче всех ругаясь на трёх языках, грузила на коней тюки с присвоенным добром, потом на одного закинула Полину с Дэниелом, сунула мне в кулак поводья, и я машинально пошагал по единственной дороге прочь. Сама разбойница повела вторую лошадь и сумасшедшего соотечественника. Я не смотрел на них, я старался бежать со всех ног, чтоб как можно скорей и как можно дальше уйти от проклятой гостиницы...

XVIII

   В отупелом ужасе добравшись до места ночлега, мы остановились, разнуздали коней и бросили их на собственный произвол; больше я их не видел. Альбин легла на берег и окунула голову в озеро. Полина попросила меня набрать в рожок воды для младенца, потому что её грудь уже посинела от его челюстей. Когда мы все вспомнили о Джеймсе, он стоял на краю обрыва. Мы ринулись к нему, но он обернулся и наставил на нас пистолет, прокричал:

   – Не подходите ко мне!

   Грязи на его лице было меньше (наверное, он стёр ей рукавом), к нему вернулась осмысленность, но выражало оно лишь отчаянье.

   – Я должен это сделать! Меня всё равно уже нет, раз я безумен!

   – Вы говорите связно и логично! Вы в совершенном уме! Одумайтесь! Побойтесь Бога! – стал взывать я.

   – Бог не осудит меня! Я умру, чтоб больше никого не убивать!

   В спор вступила Альбин:

   – Каждый пятый тридцатилетний мужчина на земле – человекоубийца; у многих на совести десятки мертвецов, а все живут!...

   – За это им особо воздастся!

   Из-под пяты несчастного сорвался в пропасть камень.

   – Джеймс, мать твою!... Ты не уйдёшь туда один! Я порешу их всех здесь! Я швырну тебе вдогонку твоего щенка! А потом и сам!...... Послушай! От тебя не убежит эта вышка! – Альбин потянула руку к его вооружённой, – Дай себе ещё час сроку! Клянусь, я сам всажу тебе пулю в затылок – если пожелаешь. Ты умрёшь безгрешно, ты ничего не почувствуешь!... Тут очень высоко. Ты будешь долго, долго падать. Воздух покажется тебе огнём, а земля тебя всего искорёжит. Ты скатишься в такую глушь, что сама смерть собьётся с дороги к тебе. Иди же сюда!

   С этой фразой отважная женщина схватилась за дуло нацеленного на неё пистолета. Джеймс пошатнулся на краю, но вскинул левую руку, и Альбин, поймав её, рванула его на себя, обняла, повела вглубь уступа.

   – Он хотел, чтоб его спасли, – шепнул я Полине.

   Она глянула недовольно, словно я сморозил глупость, отошла к воинственной чете. Кровавый лорд теперь сидел на земле, положив голову на согнутые колени, обхватив их руками.

   – Этим не кончится, – тяжело дыша, тихо проговорила мисс Байрон, – Он совсем плох...

   – Помните, вечером в отеле вы рассматривали серёжки. Они при вас?

   – Да.

   – Дайте одну.

   Альбин достала из внутреннего кармана тонко огранённый, почти плоский восьмиугольный сапфир в золотой оправе на специальном крючке, Полина взяла его, склонилась перед Стирфортом и обратилась к нему:

   – Джеймс, посмотри сюда.

   Тот приподнял глаза и, как только он увидел серёжку, француженка стала мерно качать её туда-сюда, проговаривая:

   – Ты устал и хочешь спать. И скоро ты уснёшь. Тебе не страшно. Ты один, ты в безопасности. Усни сейчас. Вот. Ты уже уснул. Сейчас тебе приснится что-то...

   От этих заклинаний Джеймс медленно лёг на спину, распрямился, и, хотя глаза его закрылись, на лице отразилась какая-то готовность, как у водящего в прятки или жмурки.

   – Теперь, – в треть голоса сказала Полина Альбин, – расскажите ему о его потрясении так, чтоб оно таковым не оказалось, понимаете?

   – Вполне. Джеймс, тебе снится, что ты входишь в нашу горную гостиницу. Там не должно никого быть, но какой-то человек сидит за столом в зале. Может быть, их двое, но второго ты прежде никогда не видел, а первого ты узнаёшь... Кто это?...... Это директор школы, где ты учился...

   Джеймса перекосило и передёрнуло.

   – Что же ты делаешь? – продолжала Альбин, наклоняясь к нему, – Ты быстро подходишь, берёшь его за голову и сворачиваешь ему шею! Ты делаешь это с радостью!...

   Убийца жутко оскалился, скрючил пальцы.

   – Да, это сложное, но сладкое чувство. Ты немного испуган, тебе странна эта лёгкость – с твоей души вдруг свалился камень, у неё вырастают крылья гордости...

   Мог ли я не помешать злодейке превращать этого бедного заблудившегося человека в хладнокровного убийцу! Я припал почти к самому уху Джеймса и закричал:

   – Нет! Всё не так! Ты смотришь на него и не находишь в сердце злобы, ты простил его и уходишь!...

   Усыплённый застонал сквозь стиснутые зубы и вдруг обмяк, затих, глаза его приоткрылись и застыли.

   – Ну, вот, вы сэкономили пулю, – пробормотала Полина.

   – Что!!? – крикнула Альбин, поворачивая к себе голову возлюбленного, – Нет!!! Не дам!!!

   Она стала дышать ему в рот, нажимать ему на грудь ладонями, наложенными одна на одну, при этом так кляня меня и грозя мне такими расправами, что я хотел уже было бежать, пока цел, но вдруг меня посетила мысль о маленьком Дэниеле: если в его отце ещё осталась хоть частичка жизни, разве она не отзовётся на голос самого близкого существа? Скрепя сердце, я взял младенца, привычно тихо хныкавшего на ворохе краденого тряпья, и ущипнул его, отвернувшись: так мне было совестно, но наитие моё оказалось благодатным. Как только громкий жалобный писк огласил горы и ущелье, сердце Стирфорта забилось, как колокол, а сам он рванулся от хлопочущих над ним женщин, правда тут же снова упал наземь, прижимая руки к груди и выговаривая чуть шевелящимися губами:

   – Что со мной? Что случилось?

   Альбин последние свои силы потратила на подавление крика; она лишь зачерпнула воздуха и умылась им, словно водой – такие делают молящиеся магометане.

   – Ты спал, – ответила воскресшему Полина, – Тебе, наверное, снился кошмар.

   – Да. Кошмар, – согласно повторил Джеймс, – Они мне часто снятся, но этот был ужасней всех во много раз!... Почему вы меня не разбудили?

   – Мы пытались, но ничего не получалось, а потом... у тебя остановилось сердце.

   – Я был мёртв!? Но ожил!?

   – Твоя смерть была поверхностной. Альбин не позволила ей вполне тобой завладеть, а тут ребёнок закричал, и ты очнулся.

   – Это правда? – спросил Джеймс у мисс Байрон. Она кивнула и тут же, соскочив с места, намочила в озере тёмный платок а вернувшись, начала отирать его лицо и руки от присохшей крови и пыли.

   – Лучше б вы позволили мне умереть.

   – Ага. Вон Айвен тоже так подумал.

   – Не правда! Я более всех желал, чтоб вы выжили. Вам более, чем кому-либо, есть для чего жить! – я протянул ему дитя.

   – Нет, уберите его. Это была моя ошибка. Я не должен был его брать.

   – Почему?

   – Я что-то понял... в этом сне...... Раньше я боялся какого-то зверя,... а теперь знаю, что тот зверь – я сам... Кто поручится, что лет через пять я не забью ребёнка до смерти? Я не должен быть с ним. Кто угодно в состоянии поддержать его жизнь, но я – ему опасен!

   – Кого же ты прочишь в опекуны ему? Может, бабушку или тётю? А может, новому лорду Стирфорту следует расти в углу рыбацкой лачуги? – возмутилась Альбин.

   – Нет. Воспитай его ты. Или отдай каким-нибудь богатым добрым людям, только навещай... и расскажи потом обо мне...

   – Мы вместе будем его навещать, а сейчас ты подремли ещё немного или просто спокойно полежи.

   Джеймс возвёл в небо, потом закрыл свои зелено-карие глаза и скоро забылся.

   Альбин обняла Полину, положила в её ладонь вторую серёжку со словами: «Спасибо, сестрёнка, волшебница! Они твои», потом подошла ко мне.

   – Молите Бога за Дэнни: он спас и вашу жизнь. Но если вы ещё хоть раз...

   – Мисс Байрон, дайте мне сказать!

   – Ну?

   – Прежде у меня были только подозрения, но нынче я уверен: Джеймс – ваш брат! Его... поступок подпадает под описание того самого синдрома! Он его унаследовал!...

   – Синдром берсеркира – распространённый недуг.

   Я не собрался отступаться, но подошла Полина и сказала:

   – Мальчик с вчерашнего вечера не кормлен. Я хочу отнести его в деревню. Жан, вы меня проводите?

   – Да, охотно! – обрадовался я, – Альбин, вы не против?

   – Нет. Хотите – заночуйте там. Утром мы вас нагоним.

   Так наша компания разделилась...

XIX

   Дороги до селения мне хватило, чтоб посвятить Полину во всё, что мне было известно об оставшихся наших спутниках, а увенчался мой рассказ всё той же гипотезой:

   – Я не хочу говорить дурно о женщинах: я очень уважаю их, но разве не может быть такого, чтоб знатная дама, храня свою репутацию, всюду демонстрировала неприязнь к человеку, в которого на самом деле влюблена?

   – Всё может быть. Не скажешь, что страшнее – непоследовательность женщин или изобретательность мужчин и их фанатизм в вопросах чести. Я допускаю, что покойный лорд Стирфорт сам устроил этот адюльтер.

   – Из каких соображений!?

   – Что мы знаем о нём? Что его семья получила деньги за то, что он перевоспитает Байрона, но у него не только не получилось это сделать – он увидел, что сила и правда жизни – на стороне его экстравагантного приятеля, и он сам (возможно, безотчётно) стал подражать тому – прежние чувства долга и лояльности вытеснил чувствами обиды и мести. Зачем он женился, едва расставшись с горячо любимой женщиной? Очевидно, его снова принуждали родители. Он по привычке выполнил их волю, но вместо того, чтоб разделить с новобрачной ложе, отдал её другу. Это должно было выглядеть, как отчаянное глумление, изощрённый укор: ты отнял у меня одну, забирай и эту.

   – Несчастная леди Стирфорт!

   – Её могли чем-то одурманить, чтоб не возникло лишнего противодействия. А вот поэт, с одной стороны, больше всего любящий свободу и не терпящий принуждения, с другой, сам жених или уже муж, действительно должен был претерпеть душевные страдания.

   – Разве он не мог отказаться?

   – Нет. Совесть сделала его соучастником в мести Джонатана. Честь для мужчин не столько идея, сколько вид спорта. И потом подобные поступки были в его вкусе. Он наверняка в тайне восхитился прежним тихоней и выполнил всё, что тот потребовал, а ребёнок, которого понесла леди Стирфорт, стал возмездием семье, гордящейся своим высоконравием и разумностью, подавлявшей чувства расчётами... Словно бросили бомбу в тихий красивый садовый бассейн: вы видели сами...

   – Да уж!...

   – После всех коварных предприятий их вершителю осталось только расквитаться с самим собой, что он и сделал.

   – Сюжет для романтической повести!

   Наш маленький питомец уже лежал на руках доброй крестьянки и насыщался, а мы с Полиной сидели в сторонке и строили собственные планы, которые без натяжки можно назвать интриганскими.

   – Помогите мне, – просил я, – Эти двое погубят себя своей страстью.

   – Если вы твёрдо намерены разлучить двух влюблённых...

   – Я намерен разорвать кровосмесительную связь, не сулящую ничего, кроме бед!

   – Могу дать вам совет: действуйте через Джеймса.

   – Да, в нём ещё обретается что-то вроде здравого смысла...

   – Он более уязвим и шаток – вот, в чём дело. Намекните ему, что сердце Альбин не с ним, а с потерянным отцом, образ которого ей мерещится в нём, в Джеймсе; что он для неё – просто возбуждающая картинка.

   – ......Знаете, Полина, когда вы говорили о своей помолвке, я испугался за вас, подумал: такая хрупкая юная девушка не сумеет и мухи обидеть, она только саму себя обречёт на мученья... Теперь я думаю иначе... Вы не зря сказали, что... совсем не хороши...

   – Конечно, но к чему укор? Я вас не заставляю; я просто указала кратчайший путь.

   Когда стемнело, хозяева хижины, забрав своего малыша, собрались уходить. Старший из них сказал мне:

   – Берегите ребёнка, что не кричал. Сами не шумите. Если кто придёт, приветьте, не отказывайте ни в чём – понимаете? – чего бы он ни пожелал.

   Мы закрыли за ними дверь, зажгли масляный фонарик, чтоб не так страшно было, заняли лежанки, но медлили спать.

   – Полина, а ваш отец – кто он?

   – Знатный и богатый человек.

   – Как же его имя?

   – Не хочу называть. Оно слишком известно.

   – Мне-то – вряд ли. Я впервые в Европе, и парижский свет для меня – что Америка. Правда, если он писатель, драматург или композитор...

   – Нет.

   – Тогда его имя мне ничего скажет.

   – Почему вы обособили артистов?

   – Потому что я – поклонник искусства, особенно литературы. Я сам пишу и мечтаю со временем стать настоящим писателем.

   – В таком случае имя моего отца у вас давно на слуху: не только сочинители живут в литературе.

   – Кто ж ещё?

   – Герои.

   – Я не понимаю.

   – Литературная работа состоит в том, что автор выбирает некоего человека и пишет о нём.

   – То есть жизнь вашего отца описана в какой-то книге? В какой?

   – В разных. Их много... Раньше писателей привлекали только имена, прославленные в истории, или они сами превращались в героев, как, например, Данте, но в прошлом веке всё изменилось: всем стали интересны современные, так называемый обычные люди. Правда, на поверку обычными оказывались лишь некоторые; так выработался критерий разделения на романтизм и реализм...

   – Но ведь реалисты изменяют имена своих прототипов.

   – Что значит изменить? А фактические совпадения, а анаграмматические намёки?...

   – Ну, есть же и целиком вымышленные персонажи.

   – Они обычно очень слабы и не получают известности. Чтоб сотворить силой мысли целого иного тебе человека, нужно благоволенье божье, особый дар. Проще взять уже готовое создание и перевести его на буквы, как говорил Эжен, да покоит его смерть.

   – Это тот, за кого вы хотите мстить?

   – Да. С ним это тоже случилось.

   – Он тоже стал литературным героем?

   Полина только вздохнула печально.

   – Но о чём же вы грустите? – удивился я, – Ваш отец и его друг, возможно, будут увековечены... Или?...

   «Может, эти люди вовсе не были образчиками добродетелей, – подумалось мне, – и в книгах их вывели персонажами отрицательными, что уже не слава, а позор?»

   Полина отвернулась к стене и с головой накрылась одеялом.

   – Спокойной ночи, – сконфуженно пробормотал я, снова вторгшийся случайно в чужую запретную область.

ХХ

   Едва дремота смежила мне веки, как странный звук донёсся с улицы – то был далёкий, но неимоверно громкий прерывистый крик живого существа. Я, благо, будучи одет, вышел за дверь и увидел, как из двух соседних домов выбегают с огнями перепуганные люди, замирают вытянув шеи, озираются, жмутся к стенам и друг к другу, крестятся и перешёптываются. Мне, единственному догадывающемуся, откуда этот голос, было не менее страшно, чем им... Когда через несколько минут он умолк и все разошлись по жилищам, я стал воображать, как предлагаю Полине бежать со мной и вступить хотя бы в фиктивный брак, чтоб спасти ребёнка от этих двух безумцев. Внезапно я вспомнил о драгоценном дневнике, забытом в лагере у озера, – о предмете, без которого я не хотел бы никуда уходить, который был нужен мне, как ответ на каждый жизненный вопрос. Колебания, сомнения, сборы были долгими. Не смыкая глаз, я пролежал до первых признаков утра, до этой храмовой тишины небес, первой прозрачности тёмного воздуха, а там запахнул одежду, украдкой выскользнул из хижины и побрёл вниз, на глухой рокот водопада.

   За последним поворотом уже белело утро. Я присел у валуна и глянул из укрытия на преступников естества. Они сидели рядом у обрыва и курили по очереди одну трубку. На них были почти одинаковые одежды, растерзанность которых довершала сходство. Расслышать разговор было не трудно. Начала его Альбин.

   – Я никогда не ожидал – да и не мог вообразить, что так бывает... Что я всегда знал о мире? – Что он полон зла. О людях? – Что они враждебны. О любви? – Что она унизительна. Первым словом, всегда приходившим ко мне на ум и язык, было «нет»... Но когда ты целовал меня, всё это вдруг исчезло; я ощутил в себе согласие, приятие... Оно пришло наперекор моей воле, но не причинило мне страдания; пришло, как добрая весть о том, что весь мир очистился от скверны. Впервые в жизни я ничего не боялся... и, кажется, понял, что такое прощение. Я тоже могу это – особенно с тобой. Тебе я прощу что угодно.

   – Если я что-то в чём-то понимаю, – тихо и неохотно отвечал Джеймс, – ты совершаешь вероотступничество.

   – Ерунда. У каждого своя вера, а от счастья ещё никто не отказывался. Джордж – я уверен – был бы раз за нас.

   – Лишь только если представления о человеческом достоинстве были ему неведомы. Мир плох, люди злы, я раздавлен, но ни с чем не стану спорить, всё прекрасно – это твоё счастье?

   – Это было мимолётное чувство. Я сознаю его абсурдность, но оно подарило мне наслаждение.

   В голосе Альбин зазвучала печаль, а Джеймс как будто нарочно продолжал придираться.

   – Можно тебя о чём-то попросить? – Никогда так больше не кричи. Мне кажется, что тебе больно, и я начинаю себя ненавидеть...

   – Если ты склонен ненавидеть себя, ты найдёшь триста поводов к этому, а мне не хочется молчать: я так не получаю истинного удовольствия.

   – А этак – я не получаю никакого!

   – Нда? Что же ты не останавливался?

   – Чтоб не выслушивать вердиктов типа «ты не мужчина». Ненавижу упрёки!

   – Я тоже!

   – Я не упрекаю, а прошу.

   – Скажи-ка, я тебя о чём-нибудь просил?

   – Нет: видимо, тебе всё нравится.

   – Ну, это не совсем так...

   – Тогда скажи, что я делаю плохо!

   – Не скажу.

   – Почему?

   – Это не важно.

   – Нет, я должен знать! Чем я тебя не устраиваю!? Я слишком холоден? или горяч? А может, мне фантазии не достаёт? Или ты думаешь, что я ежесекундно вспоминаю Эмили?

   – Ах, эта бедная девочка, так беззаветно, верно, нежно полюбившая... твой титул!...

   – Ложь! Она любила меня самого!

   – Ты наивен.

   – Это ты не любишь ничего, кроме своей ненасытной утробы!

   – Ханжа, пуританин.

   От таких прозваний Стирфорт окончательно взбесился и к моему ужасу хлестнул свою подругу ладонью по виску. Она упала на спину и на бок и пихнула обидчика ногой под рёбра. На миг он так и повис над пропастью, согнувшись в три погибели, а потом от второго удара – по лбу или по щеке – откинулся назад, инстинктивно схватился за выступ в скале, повернулся на живот, подтянулся, но едва угроза разбиться для него миновала, рассвирепевшая Альбин насела на него, закрутила ему руку за спину. Я закусил пальцы и скрылся от этого чудовищного зрелища. Формула «полюбил и погубил» утратила для меня таинственность...