Текст книги "Материалы к альтернативной биографии"

Автор книги: Ольга Февралева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)

   Мои размышления прервал громкий щелчок открываемых ворот, за которым послышался хруст песка и камня под чьими-то шагами. Я ринулся на тропинку; выскочив на неё, сломал два цветка и оказался уже за спиной подходящего к дому человека в богатом, но престранном траурном одеянии, напоминающем старинный кафтан, расшитый серебром. Удивила меня и белоснежно искрящаяся косица, спустившаяся почти до самого пояса незнакомца в чёрном. Я окликнул его: «Сударь!» и подбежал, едва успевая остановиться, чтоб не натолкнуться на него. Он повернулся ко мне, и я мгновенно понял, что вижу того самого Макса: кто угодно, не только наивный ребёнок, сказал бы о нём прежде всего, что он белый. Лицо его было бескровным; брови и ресницы выделялись не темнотой, а большей белизной на сероватой коже, не знавшей, верно, никогда румянца. Обращённые на меня бесцветные глаза сверкали, как осколки льда или бриллианты. В них медленно расширялись зрачки – не чётно круглые, как у всех, а размытые, расходящиеся чёрными лучами и вращающимися каплями, как планеты, имеющие спутников. Я вытянулся перед ним, уронил голову в быстром поклоне.

   – Позвольте представиться: Тургенев, русский дворянин.

   – Чем могу служить? – ответил красивый низкий голос с хрипотцой.

   – Я имею честь говорить с господином Воке?

   – Нет. Господину Воке вы не кивнули бы. Но хозяин этого дома – я. У вас ко мне дело?

   – Ваше имя Макс?

   – Для близких друзей.

   – У вас есть дочь Полина лет семнадцати от роду?

   – Есть. Она сейчас в отъезде.

   – Я знаю. Я познакомился с нею в Швейцарии.

   – Так вы ко мне с вестью от неё? Или с просьбой?

   – Н-нет. Просьба... у меня к вам личная.

   – Слушаю.

   – Не входите сейчас в дом!

   Черты лица господина Макса заострились от напряжения.

   – Почему? ....... Полина здесь?

   – Да, но вам нельзя её сейчас видеть!

   – Мне? Нельзя??...

   – Поверьте, я забочусь о вашем же сердце!... – я преградил ему дорогу, невольно пятясь от колкого холодного неподвижного взгляда, – То, что вы там увидите...

   – Даже если, – перебил он, темнея лицом, как старое железо, – меня там ждёт труп последнего любимого мной человека – почему я не могу на него взглянуть?

   И наступал на меня, он поднялся на крыльцо. Всё, что оставалось мне – это загораживать собою непотребное зрелище, проходя пятами вперёд в гостиную. Но вот он увидел – и тихо ахнул. Я потупился, отступил в сторону. Тут маленькая Мэри звонко закричала: «Папа!» и подбежала обнять Макса. Полина, прикрытая лишь распущенными волосами, тотчас опередила и, кажется, оттолкнула её, сама прижалась к отцу, рыдая и осыпая его упрёками за то, что он обманывал больную жену и бросил родных детей, чтоб прижить «эту дрянь» с какой-то непутёвой англичанкой. Закатилась криком и обиженная Мэри, и наш Дэниел не преминул присоединиться к горестному хору. Отцы не растерялись: Джеймс, едва натянув штаны, принялся укачивать сынишку, как самая опытная нянька; Макс же присел на корточки и что-то долго нашёптывал дочери Медоры, обнимая её правой рукой (на которой – я заметил – не было кисти!), левую же положив на голову павшей на колени безутешной Полины. Потом он обнял вторую, наговорил и ей не слышных нам увещеваний, помог встать, подобрал и подал ей платье, которое она лишь прижала к груди, низко-низко клоня голову и всхлипывая. Альбин (в расхристанном, но полном облачении), скрестив руки и скроив насмешливую мину, наблюдала сумятицу, стоя вовне диванного круга.

   Макс усадил дочерей рядом на зелёное сидение, после чего любезно обратился к ничего не замечающему Стирфорту:

   – Здравствуйте, счастливейший из смертных.

   Заносчивый британец глянул по сторонам от себя и спросил с нарочитым недоумением:

   – Вы это мне?

   – Разумеется.

   – Напрасно. Я далёк от вашей дочери. Мы вас разыграли.

   – Я имел в виду другое: у вас есть сын – и отвага держать его на руках, которой не бывает у людей, запятнавших свою совесть. Потому я и без вашего признания понял, что вы притворились, что, кстати, избавило вас от больших неприятностей. Скажите после этого, что вы несчастливы!

   – Я мало интересен себе и другим, если они умны. Взгляните лучше вот на этого человека: его теперешний удел – лишь голодные крики, собственные слёзы вместо материнского молока, и объятий он заслуживает лучших...

   – Если через полчаса моими стараниями у вас будет кормилица, вы перестанете хмуриться и поблагодарите меня?

   – Не исключено.

   Кивнув с, возможно, показным миролюбием, Макс обратился к Альбин:

   – А с вами мы знакомы, ваша лучезарность, и с отцом вашим были близки.

   – И сестрица моя вам будто бы небезразлична, – бесцеремонно отметила мисс Байрон, – Вы что, коллекционируете нас?

   – Наши кланы издавна связывает дружба. Я расскажу вам всё чуть позже, а теперь должен предложить гостям комнаты. Для кого-то этот дом – храм и мавзолей, но для большинства он – элитная гостиница.

   Макс подошёл к дереву у стены, пустившему в зал извивные ветки, на которых были развешаны прикреплённые к еловым и сосновым шишкам ключи; снял три, раздал их нам, исключив Полину, забившуюся с ногами на диван и словно задремавшую, держась за ручку такой же притихшей Мэри.

   Следуя за хозяином, мы поднялись на второй этаж, пронзённый вдоль длинным узким коридором, выстеленным синей ковровой дорожкой, меж двух стен с закрытыми нумерованными дверями. «Вы легко найдёте свои апартаменты,» – сказал Макс и покинул нас.

IV

   После бессчётных европейских комнат, я внезапно угодил в обстановку русской опрятной зажиточной избы: пол, низкий потолок и стены обшиты золотистой рейкой; окошечки маленькие, со ставенками и форточками, с геранькой на подоконниках. Под ноги расстелены настоящие домотканые половики из разноцветных тряпок – тут особенно броскими были синие. Я заметил, что этот цвет как бы господствует во всём доме, порой уступая лишь зелёному. Тяжёлая дубовая кровать с горой подушек, кружевные салфетки на этажерках, посуда в шкапе-горке, какие-то безделушки на этажерке, лубочные картинки на стенах – всё было несомненно русским; и даже в красном углу по потолком висела старинная тёмная икона в чеканом окладе, осенённая белым полотенцем; перед ней горела лампадка – синим, разумеется, огоньком. На столе, покрытом скатертью из белёного, красно вышитого холста, величаво подбоченился золочёный самовар, чистый, но уже не сверкающий зеркально – такие бывают старые самовары у рачительных и хлебосольных хозяев. Из стены выпирала белая печка, уходящая дымоходом в потолок; перед топкой валялись настоящие дрова, а на лежанке дремал полосатый серый кот, то и дело полизывающий вытянутую лапу. Вдоль стены висели душистые связки сушёных трав и банные веники. Слева от печи находилась дверца в смежную комнату, до того маленькая, что заставляла нагибаться всякого, кто перешагивал бы её порог, а вела она в туалетную комнату, более всего похожую на обычную деревенскую баньку.

   Став посреди моей квартиры, я всплеснул руками. Хоть устроитель интерьера слегка сиронизировал над русским бытом, но воссоздал он его как нельзя более верно. Весело мне стало! Я снял с полки яркую нарядную краснощёкую матрёшку, полюбовался ею, потом бережно снял верхнюю половину и... не понял сразу, что такое внутри. Вынул – безликую розово-охристую фигурку – голую – с гроздью из дюжины грудей, спадающих на круглый живот... Дрожащими руками я разъединил этого идола и выронил от испуга опустошённую оболочку, заключавшую в себе изображение скелета, скрестившего костлявые руки поверх глухой чёрной мантии. Что же может быть скрыто во чреве Смерти?... Со скрипом разъединив её, я нашёл нечто вроде яйца, расписанного цветами и травами. Внутри же него находилась последняя крошечная куколка, вся запелёнатая белыми лентами – так изображают души новопреставленных на иконах... Я поцеловал её, чувствуя, как горячие слёзы струятся по щекам моим, и, пораздумав немного, спрятал в свой нагрудный карман, после чего с тяжёлым чувством собрал поскорей матрёшку, задвинул её подальше на полку, отвернув от себя её бессмысленное размалёванное лицо...

   Опустившись на тюфяк, я достал из-за пазухи рукописную книжку, ставшую мне вроде ближайшего друга. Чаще, чем можно было ждать, она утешала меня. Раскрыл наугад и снова попал на приключение в Ваймаре:

   "– Как это просто,... – начал, пригорюнившись, Гёте и умолк. Я почтительно всмотрелся в его зашторенные глазницы, пытаясь понять, о чём он.

   – Мефистофель, – продолжил старик спустя добрых четверть часа, – торгуется за душу Фауста, а тот говорит: забирай, но сперва поклонись-ка, чёрт, Богу!... Это вам не рак на горе свистнул!...... Тут от века враждовавшие мировые силы примирятся. Хитро – и так просто! И никто до вас... А почему!? – его голос взорвался яростью, – А потому что это никому не нужно! Все привыкли видеть в мире поле битвы! Все признают один закон бытия – вечное борение и преодоление! И вы сами не поступились бы ни долей мгновения славы, ни одним словом из стиха ради той, которую вы будто бы любите; вы любите – но она хочет запереть вас в своих покоях, отнять у вас ваш путь, ваши подвиги; ей хочется вечной тихой радости, а вам!?

   – Мне... Я не прочь быть с ней...

   – Всегда? Чтоб всё без перемен, без событий, без новых ощущений, без открытий???

   Я насторожился, задумался над жанром этой речи и понял, что меня опять тупо вводят во искушение. На миг стало страшно: ум ещё не окреп, но тут что-то внутри, где-то на дне гортани шепнуло: «МЭРИ», и я сказал:

   – Мне странно ваше мнение о женщинах. Не каждая из них – декоративный зверёк или комнатная птичка. Есть другие – независимые...

   – Я знаю их; им, к сожалению, не достаёт чистоты и красоты.

   – Оранжерейных добродетелей? – Конечно! Но зато мы стоим их, а они пред нами не трепещут. Это если говорить о тех, кого вы взяли на ум... А есть ещё – непостижимые... Их ложь дороже истины, их ненависть нежней и благодатней любви...

   – Вам нравятся злюки и склочницы? Что же, классический вкус, если вспомнить Сократа.

   – У Сократа была Диотима, – разошёлся я, – А для меня лучшая подруга – валькирия, которой её суженый тем ближе, чем дальше он от дома; любящая в избраннике его славную смерть!

   – А что же вы никак не воспоёте вашу идеальную возлюбленную? – вкрадчиво и колко спросил Советник.

   – Она сама себе певица".

   Освежившись этим диалогом, как ключевой водой, я решительно встал и вышел из обманчиво уютной комнаты, прошёл по коридору, навострив уши – всё было тихо. Вдруг из соседнего с моим нумера выскользнула фигурка в странном наряде и быстро скрылась на лестнице. Я подбежал к двери, только что закрывшейся за ней, взялся за ручку и услышал по ту сторону холодный категорический щелчок задвижки. «Стифорт!» – подумал я и постучал. Он отворил сразу, но удивился мне, впрочем, впустил с приветливой улыбкой.

   Ему отведена была комната в японском стиле, который я стал распознавать позже, а тогда мой рот так и раскрылся в удивлении. Кровати не было – перина лежала на тростниковой циновке прямо на полу. Стульев тоже не было, зато имелся столик, едва доходящий до колен. На нём на прямоугольно соломенной салфетке стояла пустое фарфоровое блюдце, а вокруг – белые кругляши свечек в серебристых цилиндрических колбочках. Пол был ровный, как зеркало, полированный и тёмный. Потолок был завешан бамбуковыми палками, к которым живописно крепились обрывки рыболовной сети. Окон не было – одни белые стены с прилепленными морскими ракушками.

   Там, где должны быть окна, скупыми и безупречно точными линиями изображены были цапли в полный свой рост и как будто вечерние серо-розовые тучки. Эта стена просвечивала, так что солнечным днём комната не нуждалась в лампах, хотя в тот час было скорее сумрачно в ней... На полу тут же лежали плетёные ящики, из которых тесной толпой росли высокие зелёные тростники, перевязанные зелёным снуром. Под одним стояла корзинка-зыбка для младенца.

   Левая стена на треть была занята аквариумом от пола до потолка. На дне резервуара лежали кораллы, из них в воду вырывались мелкие пузырьки, от которых колыхались длинные живые водоросли, и повсюду плавали разноцветные рыбки: во множестве крошечные, чёрные, плоские и широкие, как берёзовые листья; длинные с голубой светящейся полосой на бочку; крупные пёстрые и золотые. Рядом по белой стене извивался дракон и сверху вниз спускались какие-то каракулы. В углу из белых камней была сложена печка в виде естественной горки, на вершине которой притулился игрушечные домик с поддёрнутыми кверху, точно улыбающимися краями крыши.

   Правая стена была отчасти загорожена разногнёздными стеллажами, скромно, с неповторимым вкусом заставленными какими-то фигурками, чашками, трубками и камушками, отчасти выдвигалась вперёд, кажась платяным шкапом о двух дверцах. Передняя и левая стены состояли из набегающих друг на друга пластов, вставленных в рамы из тонкого розового дерева. По комнате разлился запах имбиря и моря.

   То ли это премудрый отец Полины, то ли сама судьба изощрённо угнетала Джеймса напоминаниями... Как обычно, по его виду нельзя было прочесть ни малейшего смущения. Он успел переодеться в тёмно-синюю шёлковую блузу и простые белые штаны; ноги его были босы. Он мрачно пошутил, когда я сказал, что заглянул проведать, как он устроился:

   – Если я умру, вы, наверное, раскопаете мою могилу, чтоб посмотреть, всё ли у меня в порядке!

   – Чур вас! Не накликайте беды!... Кто это вышел от вас сейчас?

   – Кормилица.

   – А. ... Ну, и обстановка! Настоящие рыбы!? Они, должно быть, из тропических морей... Вам нравится здесь?

   – Постель жестковата. Зато ванная большая.

   – И только? А то, что окон нет?...

   – Стены раздвигаются, и там – балкон. Рядом это шелестящее дерево – от него кажется, что идет дождь.

   Тут передняя стена словно и вспыхнула и усеялась чёрными остроугольными безобразными пятнами, а потом стало почти совсем темно.

   – Что это? – прошептал я, а вместо ответа грохнул гром и шум стал шквальным.

   – Похоже, началась гроза, – невозмутимо проговорил Стирфорт, – Неужто вы её боитесь?

   – Её – нет, но во всём этом доме, по-моему, есть что-то... настораживающее, колющее чуть заметно, но зато в самое сердце.

   – Не понимаю.

   – Разве? Думаете, эти сети, эта рыба здесь случайно?

   – Так дизайнер задумал.

   – А если поставить вопрос: случайно ли вы оказались в этой комнате? Именно в ней?

   – ... Знаете, Джон, я зверски устал и собирался поспать...

   – Всегда вы увиливаете! Нет бы прямо сказали...

   – Что?

   – Что невольно вспомнили здесь дом Эмили.

   – Да ничего подобного! Пожалуйста, уйдите: вы разбудите ребёнка.

   – Я...

   – Пожалуйста – уйдите!

   За моей спиной бешено визгнула и клацнула задвижка. Я будто воочию увидал, как Джеймс в тоске упал на низкую, словно призывающую отречься от гордыни, подстилку и спрятал лицо в подушке, набитой овсяной шелухой.

V

   Ливень словно из бездонного ведра окатывал Париж. Я сидел в тёмной гостиной, зажимая в ладонях матрёшку-младенчика, и мысли мне приходили всё грустные, пустотные...

   Вдруг на пороге кто-то затоптался, завозился; дверь распахнулась и в зелёныё зал кувырком влетала девочка-подросток в ярком апельсиновом с розовыми, синими и алыми рюшками платьице и таком же нелепом капоре, тащившая с полдюжины картонок и мешочков. Споткнувшись, она рассыпала все их по полу; из одной коробки выпали какие-то тряпки. Неуклюжая девчонка села, вытянув ноги и закатилась хохотом, а по моей спине побежал холодок – у этого существа было совершенно чёрное лицо!... Я отвёл от себя испуг, решив, что она, вероятно, дочь Африки...

   За ней с порога ощупью шагнул гигантский сноп цветущих роз на мужских ногах, обутых в промокшие сапоги; пара длинных рук с трудом обхватывала букет. «Чего расселась, кулёма!» – сердитым басом сказал ходячий розарий негритянке, а она только показала ему язык, яркий, как лучший из розовых бутонов.

   Третьей, отталкивая человека-букета влево, вошла высокая сухощавая женщина в серо-голубом платье, без шляпки, и её тёмные волосы, забранные по примеру древних гречанок, расплетались под дождём. Декольтированную её грудь покрывала белая сорочка с вышитой на ней крупной красной буквой "А". Сложена незнакомка была прекрасно и казалась бы молодой, но на её лицо невозможно было глянуть без отвращения: на нём, белом, как скоблёная кость, только тонкие губы, оттянутые капризно и брезгливо углами вниз, багрово темнели, да вокруг глаз были намазаны уродливые чёрные пятна до самых бровей сверху и у нижних век на вершок. От воды этот безобразный грим весь потёк, и по известяным щекам женщины словно скатились из каждого глаза чёрные слёзы, оставившие длинные следы.

   – Ужасно! – воскликнула она по-английски грудным, но сухим голосом, надтреснутым, утомлённым, – Куда я ни приеду – всюду дождь!

   Затем она легонько толкнула ногой притихшую чернышку с насмешливым призывом:

   – Встань, свободная гражданка штата Пенсильвания!

   Девочка послушно вскочила, одёрнула на себе свой аляповатый наряд и стала, как солдат на посту. Страшная дама решительно прошла к столу, заметив меня, тоже поднявшегося и замершего, и быстро, громко, внятно отрапортовала:

   – Я – Ада Лавлейс-Кинг. Мне нужен граф Максим де Трай.

   – Миледи!... – жалобно промычал цветоносец.

   – Джозеф! – подсекла его дама, – Вы не видите, что я разговариваю с этим джентльменом!?

   – Вы, конечно, разговариваете, но джентльмен-то как в рот воды набрал. Ему, может, надо поразмыслить над вашим вопросом – вот вам и возможность выслушать своего старого слугу!

   – Ну, что у вас?

   – Смотрите сами! Куда мне девать этот веник!?

   – Выбросьте вон.

   – Вы сказали – де Трай? – переспросил я.

   – Мэм, нехорошо: люди старались, тратились!... – возразил слуга.

   – Вон! – повторила его страшная госпожа, – Я им не шансоньетка! – потом обратила ко мне свою маску фурии, – Простите, я вас не расслышала.

   – Граф де Трай – это же герой повестей господина Бальзака!

   – А я сюда явилась – не из ричардсоновых черновиков?

   – Не знаю, право...

   – Что вы видите перед собой? ... Книжный лист или живую особь?

   – Ни то,... ни другое...

   – Эй, сэр! – рявкнул на меня слуга, тряхнув своей ношей, – Извольте не умничать, а то как огребёте!...

   – Да! – встала на его сторону негритянка и, оскалив, белые зубы, погрозила мне кулачком.

   – Простите, господа, но я сам не успел и трёх часов тут прогостить, а до этого никогда не был в Париже... Хозяина этого дома зовут Максом. Может, он и есть тот, кого вы ищите, но он куда-то пропал...

   – А кроме вас тут никого нет?

   – Есть. ... Были.

   – И тоже пропали!? Не дом, а бермудский треугольник! – вскрикивала дама, – Что же прикажете теперь делать? На улицу я больше не пойду! – она принялась нервно расхаживать взад-вперёд, как дикая кошка по клетке, – А долго ли ждать этого субъекта? Час? Два? Три? Четыре? Пять? Шесть? Семь? Восемь? Девять?... Джозеф! Бросьте, я сказала, эту гадость!

   Розы посыпались из объятий слуги, он подбежал к хозяйке словно за чем-то очень важным, словно ей грозила опасность, а негритянка поспешно сооружала пирамиду из своих картонок.

   – Если позволите,... – начал я, и все устремили взоры на меня, – Мне предоставлена очень хорошая, уютная комната. По-моему, там вы, сударыня, сможете отдохнуть и... привести себя в порядок.

   – Я в порядке!! – крикнула, вытращив глаза, женщина, да так громко, что мне волосы раздуло, и тотчас прибавила сдержанно с зыбкой неестественной улыбкой, – Ну, хорошо, мы пойдём с вами.

   Пока она это говорила, из обеих её ноздрей медленно потекла на губу густая тёмная кровь. Мои ноги и руки задрожали и перестали мне повиноваться.

   – Чёрт! – прошептала истеричка, вытирая нос и рот, смазывая помаду с губ. Слуга уже поддерживал её за локоть, а служанка имела наготове какую-то склянку, но госпожа растолкала их, громко шмыгнула, откашлялась, вскинула свою медузью голову, театральным жестом приподняла подол, показывая так готовность идти.

   Я отпер дверь в свой нумер, пропустил внутрь пришельцев и остался ждать в коридоре. Вскоре ко мне вышел Джозеф – рослый, хорошо выправленный, но уже немолодой, почти совершенно седой человек. Как у многих англичан, у него был длинный тонкий нос, плоские губы с отбегающими морщинками, густые брови и бакенбарды. Черты его лица казались в целом приятными, особенно когда он отходил от своей взбалмошной хозяйки, перед которой раболепствовал, впрочем, это было скорее похоже на преклонение отца перед единственной любимой дочерью.

   – Ох, – вздохнул он и сообщил ни с того ни с сего, – Есть такой город Беллония – в Италии – а там – университет чуть ли не самый старинный на всю Европу, так там ещё во времена поэта Данте лекции рассказывали дамы, только они при том на глаза студентам не показывались, а сидели за шторкой в уголке, а может, сзади всех диктовали, с верхотуры, как в церквях поют – никто ж не видит певчих... А сейчас чего! Стой у всей на виду! Как – правда что – певичка!... Кто угодно от такого взбесится!

   – Так ваша госпожа преподаёт в университете!?

   – Нет, она только по этим, как их, конференциям ездит или так, на один раз сходит на лекцию какую, только она этого не любит... И лицо себе разрисовывает, чтобы, значит, видно было всем – и никому... Это у ней типа боевой раскраски, смекаете?

   – А по какому предмету она читает лекции? Какими науками занимается?

   – Да всё математиками какими-то. Цифры всё, значки... Я сам-то не то чтоб неуч: книжек много читаю, пишу ничего так – даа!... но это что-то уж больно трудная штука... Ну, каждому своё. Хоть говорят: ей от её расчетов ума не прибывает ни на йоту... Да ведь иные мнят всякий талант болезнью; и для кого-то все поэты – идиоты... Вы сами любите поэзию?

   – О, да!...

   – И я смерть как люблю! Природу тоже! По мне вон молния любого фейерверка краше. Как сверкает! И воды целое море... низвергается... Как в сказано Писании: Отец небесный посылает дождь на правых и неправых... Да, хорошие слова! Пойдёмте что ли вниз: цветы там брошены – не дело. Надо их пристроить.

   И уверенной походкой независимого человека Джозеф пошагал к лестнице, увлекая меня за собою вопросом:

   – Вы сами из каких краёв?

   – Из России.

   – Ого! Я много где бывал, а вот до вас не довелось добраться.

   Заметив, что речь камердинера то и дело сбивается на рифмы или белый ямб, я поймал себя на подозрении, за которое читатель наверняка упрекнет меня в идее-фикс...

   У порога Джозеф деловито рассортировал розы по сортам и тонам, собрал и связал их в аккуратные пучки, ворча и охая при этом: «Вот надсады!», потом снова обхватил все разом, самоотверженно вышел в ним за дверь под дождь, а вернулся через две-три минуты с пустыми руками.

   – Озерцо там есть нарошенское – я их все туда засунул, – доложил он мне, затирая назад мокрые волосы, чтоб с них не текло на лицо, встряхнул ими, достал табакерку, трубку и огниво и вскоре, развалившись на диване, задымил на всю гостиную. Своими грязными сапогами он истоптал уже весь ковёр, на что я невольно досадовал, но молчал, сидя напротив и наблюдая.

   – Эх, – сказал Джозеф, быстро уставший от тишины, – рассказали бы ваша милость чего-нибудь что ли или стих какой прочли, а то тоска ведь...

   Я смутился:

   – Кажется, вы первый человек, который вот так меня просит... Что бы такое прочесть...

   – Да хоть там из Герберта, Драйдена, Спенсера...

   – Может, Байрона?...

   – Ой, только не его! – воскликнул Джозеф, хватаясь за сердце, сгруживая лоб жалобными морщинами и заставляя меня онеметь...

   – Пора бы к миледи, – выдавил верный слуга, – Может, прикажет чего...

   Тяжело поднявшись, сгорбившись, он поплёлся наверх...

VI

   Я не запомнил её имени, я впервые видел её по-настоящему – эту бледную высоколобую женщину с королевской осанкой, каменными зрачками, длинными и густыми чёрными ресницами, высокими тонкими бровями самого благородного рисунка... Влажно-розовые от косметического бальзама губы маленькой избалованной и вдруг чем-то обиженной девочки – и острые скулы, точёный подбородок суровой молодой монахини... Она сидела на моей кровати в синем сарафане, обвязав голову голубой лентой с бантом под длинной тёмной косой. А на груди у леди дождя снова алела буква "А", хотя сорочка на ней была другая – прежняя вместе с мокрым платьем валялась на половике. Гостья смотрелась в ручное зеркальце в резной берестяной оправе, и я сравнил бы её с мачехой пушкинской Мёртвой Царевны, когда Царица сама ещё была невестой. Но где она взяла этот наряд? А! Открыт большой кованый сундук, и в нём переворошены пёстрые и блестящие ткани.

   Джозеф, только войдя, тут же занялся брошенным платьем: вдел в него деревянные плечики на крючке и повесил на гардину сушиться; рубашку аккуратно сложил, всё время бормоча при этом упрёки ленивой негритянке, беззаботно сидящей на краю сундука в пунцовом и раззолоченном туалете приволжской купеческой дочери, в высоком круглом кокошнике, из-под которого на покатый чёрный лоб свисала длинная жемчужная сетка. Это было чудно и красиво. Девочка-дикарка стала похожа на древнего идола, усыпанного драгоценностями, и до бухтения слуги ей не было никакого дела.

   – Вам нравится, сударыня, здесь? – спросил я, тщетно стараясь говорить непринуждённо.

   Леди отложила зеркало, приняла грациозную светскую позу и ответила с улыбкой:

   – Да, благодарю вас.

   Признаться, такого отзыва я менее всего ждал – настолько я привык к тому, что все вокруг беснуются.

   – Здесь всё стилизовано под русский обиход, – радостно продолжил я, – Хозяин устроил меня в эту комнату, узнав, что я из России.

   – Да, предупредительно. Он, видимо, любезный человек.

   – Я не успел с ним коротко познакомиться.

   – То есть близко?

   – Да-да. Извините, у меня не очень хороший английский.

   – Ну, что вы! Вы отлично изъясняетесь...

   – Спасибо. ... А что означает эта литера на вашей груди?

   Стало тихо, только листья трепетали за окном, и гром рычал, как тигр. За спиной своей леди Джозеф беззвучно хлопнул пятернёй по зажмуренным глазам, а госпожа его вскочила,... снова села, стиснула в кулаке подол и наконец промолвила:

   – В Америке принуждают носить такие нашивки неверных жён...

   Меня охватили мучительный стыд за свой вопрос и жалость к этой гордой женщине, обречённой на позор, от которого она бежала через океан, но видимо в самой её душе поселилось неизбывное раскаяние, заставляющее несчастную и на чужбине носить знак своего преступления. Увы! Талантливая личность никогда не может жить в рамках каких-либо традиций, и строжайшая наука – математика – не могла смирить безудержного сердца... Но кто был он? Почтенный наставник? Или молодой студент?... А что же муж? Неужто прогнал её!?...

   – Я как бы выражаю этим протест против такого рода глупостей, – закончила собеседница, обрушив разом мои домыслы; я вздохнул – не знаю, облегчённо или же разочарованно – и произнёс:

   – Это смело и великодушно с вашей стороны.

   – Да ничего подобного! Мне давно пора вытравить из себя послушную дочку и жить своим умом!... Ах, бедная мама! Она была достойна своей репутации благоразумной женщины, пока... Впрочем, принимая в расчет её брачный выбор...

   – С чем-чем, а уж с замужеством ваша матушка не прогадала, – вмешался Джозеф довольно дерзко, словно одёргивая хозяйку, чем заслужил её яростный приказ:

   – Засуньте себе в рот подушку и катитесь за дверь, если до сих пор не научились по-человечески себя вести в нормальном обществе и не выкинули из головы всю эту ахинею!...

   Но слуга, задетый за живое, не сдался и пустился в препирательства:

   – Уж если в ком какая блажь и засела, так не во мне одном, миледи, если понимаете...

   – В отличие от вас, добровольно напичкавшегося всякой чушью, я такой родилась, и моей вины тут нет!

   – А всё ж не повод валить с больной головы на здоровую!

   – Проплеслые прибаутки! Я за всю жизнь ещё не встретила ни одной здоровой головы! ни половины здоровой головы!...

   – Тем более нечего,... – уже мягче и вдруг просветлев лицом, повторил Джозеф.

   – Нечего встревать в чужие разговоры!

   – Извиняйте, мэм, – камердинер шутовато поклонился.

   – О чём это мы? – спросила меня вспыльчивая леди.

   – О вашей матушке...

   – Ну, да. Брак, конечно, – вообще дикость, но нужно же среди этого культурного маразма питать в себе зерно рациональности и видеть вещи как они есть, а не тешиться скороспелыми мнениями и не плыть по течению! Если бы меня спросили, что свело этих двоих, я бы сказала: тот животный закон, что управляет продолжением рода папуасов, когда автоматически случаются самый завидный жених и самая выгодная невеста своей весны.

   – А не будь того, не было бы сейчас и никакой вашей светлости,... – заметил Джозеф.

   – Вы опять со своими дуростями! Думаете, я рада своей жизни!?

   – Знамо – нет, – кивнул слуга, – Но ведь без вас и Кембридж бы зарос быльём, и в тутошней Сорбонне вас на руках носют...

   – А родная мать считает меня сумасшедшей!...

   – Это она об вас заботится.

   – Если б она заботилась обо мне, то не откровенничала бы со всякими мошенницами, которые потом распускают сплетни, делая таким образом литературную карьеру, а потом ещё донимают нас чем-то очень похожим на шантаж! Возвращаясь к вашему вопросу о моей красной букве, – пламенная лектриса глянула на меня, – Это одна из множества причуд одной свихнувшейся американки, считающей себя борицей за что-то там прогрессивное. Она ухитрилась вытянуть из моей матери некоторые неопубликованные факты её приватной жизни, то есть даже не её, а её венценосного супруга...

   – Царство ему Небесное! – внушительно вставил Джозеф.

   – Аминь. Вскоре в печать выскочила книжица, позиционированная как попытка оправдать мою мать (как будто она в чём-то виновата!) через очернение отца (а то он был не чёрен!). Эта уродка с края света, эта пресвятая простота там же объявила себя лучшим и единственным другом несчастной оклеветанной вдовы, а потом втесалась в её жизнь, как заноза, и вот уже не первый год наша мудрая леди Анна пляшет под её дудку. Ну, пусть её – быть может, ей хотелось этого, но каково же мне? На первой неделе выхода в свет проклятой книжонки меня не пригласили на три раута, моего мужа осадили вопросами о моём характере, звучащими как соболезнования, а сам он такое отколол, что меня до сих пор коробит. Представьте: я сижу и проектирую электрическую машинку для вышивания – рассчитываю нужную силу тока, закладываю в план различные типы декоративных элементов, вдруг заходит этот субъект и говорит: «Дорогая, не пригласить ли нам к вам доктора?».