Текст книги "Материалы к альтернативной биографии"

Автор книги: Ольга Февралева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 21 страниц)

***

   Разорив аптечку своего господина, медик мгновенно исцелил моих близких.

   – Ну, разве он не исчадье ада? – заторможено говорила Клара через день за завтраком, разумея, естественно, Джорджа.

   Перси принялся сбивчиво внушать ей, что ада не существует, а женщина вполне способна воспитать ребёнка без мужа, обещать всемерную помощь от себя и Уилла, которого внезапно полюбил. Мне пришлось поддакивать, но мысли мои гуляли под окнами чужого дома.

   К обеду мы сочинили письмо к Джорджу от имени Клары о том, что он ей не нужен, которое должна была передать я. Я разыграла недовольство поручением, но, скрывшись из виду сестры и друга, побежала со всех ног.

***

   – Эх, не сносить вам головы, миледи, – пророчил седой привратник. Я пронеслась мимо него, но застыла в полёте, услышав обращение.

   – Как вы меня назвали?

   – По-английски, – насмешливо ответил слуга.

   Собаки, уже совсем дружелюбные, проводили меня в столовую. Слева от пустой тарелки Джорджа лежала стопа из шести раскрытых книг, справа – пистолет, сам он сосал вилку и читал, водя, как школьник – палочкой, ножом по строкам.

   – Здравствуйте. Это завтрак, обед или ужин?

   – Это Блейк.

   – У вас много его изданий. Любите его?

   – Не так, как вас, но всё-таки...

   – Я принесла вам... ещё одно чтиво, – подсунула конверт на тарелку. Адресат отложил его в сторону и поднял лицо. Одна его щека была испачкана розовой зубной пастой, другая – синей тушью.

   – Хотите есть?

   – Будете читать?

   Мы полторы минуты смотрели друг на друга, а потов в один голос смешали взаимное «нет».

***

   Мы не виделись с Джорджем почти неделю. Зато Уильям приходил каждый вечер с новой порцией лекарств, от которых четверть часа меланхолия сменялась эйфорией. Мне, не принимающей никаких таблеток и микстур, было жутко наблюдать, как этот маленький самовлюблённый фокусник превращает недоверие и презрение к себе в восторженную нежность. Он читал свои стихи, и Перси аплодировал. Он говорил о сострадании к женщинам, и Клара целовала его. Но главной забавой врача были сплетни о его прославленном клиенте: шизофренические ритуалы, гоблинские диеты, чёрная магия и безграничное самодурство. Единственное, что могло несколько оправдать болтуна, это его собственное опьянение ворованными наркотиками.

   Он был очень странным существом без возраста и пола, миловидным до слащавости – на первый взгляд. Над его маленькими губами чуть темнели усики, словно у кавказской девушки, в улыбке его было что-то лукаво-кошачье, густые мягкие чёрные волосы обвивали его голову крупными кольцами, но недоброе мерещилось в заострённости его носа, угрюмой гуще бровей, а зрачки его были глазами злого больного воронёнка.

   Я боялась его и старалась не вмешиваться в его общение с моими домочадцами, но днём всё настойчивей внушала Перси, что за услуги доктора он платит собственным достоинством, а также честью друга, который хоть и не свят, но правдив, умён и щедр, не говоря уже о таланте. В конце концов я уговорила мужа не пить дурманных снадобий, а только притвориться, чтоб собственным чистым оком увидеть, как безобразно поведение гостя.

   В тот вечер Уильям был особенно в ударе (то есть зол на Джорджа) и принялся описывать его физические недостатки. Клара кивала, заливисто хохоча, а Перси краснел от возмущения и вдруг прервал кляузника дерзким вопросом, намекающим на противоестественную близость доктора с пациентом. Тот вспылил, обозвал Перси безбожным нахалом, насулил неприятностей и удрал.

   Спустя два часа мне приснился сон, изменивший всю мою жизнь...

***

   Угрозы докторишки сбылись: без лекарств Клара снова истекала слезами и причитала до хрипоты, а Перси одолела невралгия. Моя тропа к замку тёмного лорда не хотела зарастать, да у меня и своих причин идти туда было достаточно. Воспоминания о сне не отступали, и я всё чётче понимала его смысл, но много ли в нём было правды? Ответ – только там!

   – Э, миледи, – прокряхтел на пороге слуга, – Зажали виски-то, а я вам всё равно скажу: остерегайтесь доктора, и с его светлостью – поаккуратнее: сегодня среда.

   В спальне были выбиты оконные стёкла, гардины обрушены, дверь от шифоньера валялась расщеплённая как будто топором, и в нише навсегда открытого шкафа белела груда костей вперемешку с различными железками. Я наступила ногой на зуб, выпавший из челюсти черепа.

   Под стать всей обстановке её обитатель простирался поперёк кровати в саванно белой распахнутой, надорванной у ворота сорочке. Из его полуоткрытого рта спадала на щёку длинная цепочка петлёй. Я осторожно потянула её и извлекла большой потемневший (если не сказать «ржавый») ключ, омерзительно проскрежетавший по зубам Джорджа.

   Вбежавшие вместе со мной псы стали лизать его свешенную руку. Его ресницы задрожали, меж ними блеснули бледно-зелёные блики. Через три минуты он окончательно вышел из забытья, тихо и любезно поздоровался со мной.

   Ах, давно ли и как я стала почётной гостьей в его святая святых, если можно так сказать?

   – Зачем вы сосёте металлические предметы?

   – Это дело вкуса, а мой нелепей, чем у беременной женщины.

   – Много вы об этом знаете! – я вспомнила о Кларе, и тон мой стал резким.

   – Да знаю кое-что. Моя сестра рожала у меня на руках... Это вроде ранения в живот со сравнительно хорошим шансом выжить.

   – Не всякий мужчина подвергается такому ранению, но практически всякая женщина становится матерью, и не однократно.

   – Наши раны наносятся врагами помимо нашей воли, а вы сами к ним стремитесь. Нужно, конечно, исключить случаи насильственного зачатия, но их едва ли больше, чем убийств.

   – Как можно так сближать убийство с рождением?

   – Можно, если предварительно наплевать в рожу демону театра, ткачу общественного мнения, сочинителю лозунгов. Клянусь Ламагрой, я прямо сейчас вспорол бы себе брюхо, если бы мог надеяться, что уже завтра смогу ходить, и верить, что совершаю богоугодное дело, за которое мне все должны быть благодарны! Но я не верю и не надеюсь. В отличие от Клары, что и предопределило её поступок.

   – Вы забываете о самом главном! – О ребёнке!...

   – Не делайте проблемы хотя бы из того, чего не существует, и не лишайте человека привилегии небытия! Неужто Кларе или ей подобной сейчас интересна та несчастная душа, которую она, как ведьма, отнимающая покой у мертвецов, готовится призвать в этот проклятый мир!? Да полно! Её заботят более реальные предметы, например покорный ваш слуга, который – присмотритесь – ведь ни с чем не спорит и готов расплачиваться за собственную неприкаянность и глупую доверчивость, но только в социальном измерении: я оплачу расходы, предоставлю вещи, но не позволю отнимать меня у моего времени. Мой путь слишком узок для двоих. Надеюсь, вы поймёте. И верните ключ.

   – Довольно необычный леденец, – невольно заметила я вновь, когда пылкий парадоксалист зажал губами ржавый черенок, предварительно жадно обнюхав.

   – И не то бывает! Знаете миф о том, как богиня Афина воткнула в землю копьё, а оно превратилось в оливковое дерево? Греки рассказывают, что то дерево стоит и плодоносит по сей день, только никто не знает, где. А плод его узнать очень просто – в нём бронзовая косточка. Тот, кто её найдёт в своей прожёванной маслине, должен её проглотить. От сока ягоды он вскоре непробудно уснёт, а косточка в нутре пустит корни и росток. Поднимется широкая густая крона. Листья на ней будут стальными наконечниками для стрел, а плоды – бомбами.

   – Оружие – ваша страсть.

   – Оно вообще сама страсть! В нём есть душа и мудрость. Оно умеет хранить тайны. С ним, как со зверьём, можно советоваться.

   – Вы знаете язык зверей?

   – Да в том и штука, что у них нет никакого языка! А вот мысли – есть, и весьма толковые, – он погладил лопоухого бладхаунда по горбатой голове.

   – Джордж, одна вещь в вашей жизни не даёт мне покоя.

   – Ого...

   – Ваш доктор. Зачем он вам?

   – Как это зачем?

   – Он вас ни от чего не лечит, только третирует...

   – Не без взаимности.

   – Тем более всё это бестолково! Живут два в общем милых и неглупых человека – и друг из друга кровь сосут!

   – А если им по вкусу... кровь?...

   «Вкус-беременность-Клара-истерика» – пронеслось в моём сознании.

   – Ладно... Слушайте, у нас снова несчастье – всё то же, а Уильям поссорился с Перси и перестал нас лечить... Нам нужны хотя бы медикаменты.

   – А кому они не нужны? У меня с вашего позволения застарелый маниакально-депрессивный психоз... Однако вот уже три дня, как моя аптечка пуста, так что пейте шнапс и дышите кислородом.

   – Только вместе с вами.

***

   Наконец-то мы помирились! На альпийских лугах и в рощах Джордж показал Перси травы, нагоняющие дрёму и облегчающие боль; с Кларой он держался учтиво, дарил ей какие-то безделушки.

   Частые недомогания не позволяли ей участвовать в наших прогулках и посиделках. Не было её с нами и в тот знаменательный вечер, когда мы взялись рассказывать страшные истории. Что из этого получилось, знают все...

   Джордж был до того тронут и взбудоражен моей фантазией, что выбежал из дома, взобрался на какой-то утёс и погрузился в подобие бреда. Я отыскала его и расспросила о впечатлении. Он признал сюжет великолепным и – ясновидец – догадался о происхождении образов.

   Слушая его, я точно падала в пропасть, хотелось позвать на помощь, но моей власти над собой пришёл конец.

   – Давайте разыграем тех двоих, – предложил Джордж, – Я выстрелю из пистолета, а вы ляжете, как будто я вас убил.

   – А они точно услышат?

   – Может, выстрелить дважды?

   – Не надо, – проронила я, сама не зная, о чём, ложась к его ногам, закрыла глаза и стиснула зубы, чтоб не закричать, когда подо мной содрогнётся до самого огненного сердца земля.

   Первыми прибежали слуги и собаки.

   – Я её предупреждал! – скорбно изрёк надо мной старый привратник.

   Я много потеряла, не увидев их, и ещё больше – не полюбовавшись моим убийцей в момент, когда наконец подоспели Уилл и Перси. На их нечленораздельные восклицания он ответил примерно таким монологом:

   – Ответьте, но не мне, а небу, кто подослал сюда эту бедняжку? ... Как получилось, что какая-то девчонка раскрыла тайну тайн и заявилась на авторство ближайшего бестселлера? Пока я жив (а я бессмертен) никто не в праве сочинять про вурдалаков, зомби и так далее! Берите же теперь всё, что осталось от жалкой, неразумной дилетантки. Кровь её на вашей совести, как, в прочем, и моя!

   Тут я не удержалась и посмотрела на него – он приставлял дуло к виску! Моя рука сама взлетала к поле его сюртука и из последних сил дёрнула. От этой неожиданности Джордж нажал на курок. К счастью он наклонил голову и выстрел лишь слегка оглушил его и подпалил его волосы. Он не без усилия но удержался на ногах и, когда умолкло эхо, скороговоркой громко прошептал:

   – Вотэтода! Я чуть себе мозги не вышиб!... Мэээри!...

   Я встала, машинально цепляясь за его, остолбеневшего, одежду.

   – Вы целы?!

   – Мэри! – крикнул Перси, – Как ты могла так поступить со мной!!? Я думал, моё сердце тебе дороже этого камня! (пнул кусок гранита)

   – Милый, прости меня!

   – Пошли немедленно отсюда! – он попытался схватить меня за уже протянутую руку, но тут в его грудь воткнулось с двух сторон ружейные стволы, а меня какая-то сила оторвала от земли и передала самому рослому типу из челяди.

   – Не смей при мне орать на даму, – сказал Джордж трясомому праведным гневом Перси.

   – Он считает это своей прерогативой, – жужжал из-за спины моего друга Уилл.

   – Отпустите! – билась я, – Этот человек – мой муж, и я люблю его!!!

   – Ты негодяй! Мы будем стреляться! – рыдал Перси с отчаянием.

   – Постреляйтесь с доктором, – отвечал бесстрастно его обидчик, – С меня на сегодня достаточно.

***

   Меня унесли в дом, двери которого тотчас были заперты. Слуга передал на руки меня своему господину, в тот усадил на диван. Я вскочила, причём не на пол, а на диванную подушку. Мне хотелось казаться выше в окружении этих диких мужчин.

   – Теперь, значит, я ваша пленница!? – спросила вызывающе.

   – «Твоя», – ласково поправил Джордж на старинном языке, – Апартаменты на втором этаже – направо четвёртая дверь по белой стороне.

   Спорхнув, я побежала вверх по лестнице.

***

   Стены – одна белая, другая чёрная – все исписаны углём и мелом. Там были и лирические наброски, и восхваления, и ругательства, и арамейские заклинания, и какие-то иероглифы, и рисунки зверей – особенно занятен пёс, понурившийся над человеческим черепом. На канделябрах висели колокольчики со шнурками до самого пола.

   В отведённой мне комнате над изголовьем кровати красовался цветок хризантемы, составленный из кинжалов, подвешенных на магниты. Я немедленно взяла один, прилегла и задремала от усталости.

***

   – Проснись, Мэри. Нельзя терять эту ночь.

   Похититель сидел возле меня. На нём была чёрная рубашка, забрызганная розовой пастой, поверх неё – пурпурный камзол без рукавов с золотыми нашивками, широкие белые штаны, из-под них – тёплые носки из серой шерсти, а голову он обвязал красной косынкой.

   Я погрозила кулаком с зажатым кинжалом:

   – Даже не надейся! Я люблю Перси!

   – Знаю. Я затем и разбудил тебя, чтобы вернуть последние часы способности любить... живого человека.

   Сказав это, он вышел.

***

   Я спала не раздеваясь поверх покрывала, чем по утру втройне огорчила хозяина, сидевшего в изножье с блюдом пирожных:

   – Какое небрежение! Ну что такого вам могло присниться, чтоб ради этого забыться в последнюю ночь живых чувств? И платье помялось, и постель стелили зря! Вы знаете, сколько я отдал за эту простынь? Пять фунтов.

   – По-моему она сделана в прошлом веке.

   – В самом начале его! Ручная, сердечная работа! На ней почивала и почила мать одного профессора из Оксфорда... Я всегда стараюсь покупать подержанные тряпки, помнящие чей-то пульс... Жизнь избыточна там, где она есть, и нам совсем не трудно прокормиться.

   Я взяла с тарелки тартинку:

   – Да, наверное. Ты уже завтракал? – может быть, бездумная фамильярность оттолкнёт его?

   – Хочешь чаю? – не оттолкнула.

***

   В столовой мы расселись как можно дальше друг от друга. Мне принесли обещанный чай, Джорджу – парного медвежьего молока в серебряной пиалке. Отпивая, он заметил:

   – Это лучшее средство вытравить гордыню, а мне она сейчас особенно мешает.

   – Милорд, соперник ваш! И доктор с ним! – доложили слуги от окон.

   – Эх! Давно мы не играли в «Укрощение строптивой». По местам! Вы – на ролях, вы двое – к двери. Фрэнк, объясни всё леди Мэри...

   Первый слуга:

   Сэр, я совсем не помню роли!

   Джордж:

   Жить надоело тебе что ли!?

   Второй слуга:

   А можно мне сыграть другого лорда?

   Джордж:

   Нельзя, кривая твоя морда. Прошу – с «картины любишь...»

   Меня вывели на кухню, сунули мне руки раскрытого Шекспира и сказали:

   – Вам надо из себя изобразить мальчишку, который – якобы его жена.

   – Чья?

   – Его светлости, который как бы медник Слай, которого по пьяни вельможей нарядили. Учите поживей слова.

   – А как же Перси и Уильям?

   – Их – хе-хе-хе! – комедиантами представят!

   – Я не могу так!...

   – Ну, возьмите с собой книжку и по ней читайте, только не мешайте нам.

   – Но это просто... свинство!

   – Не-не-не! Это искусство! Ну, пора.

   Мой бедный друг и не менее несчастный доктор уже вошли в столовую – под конвоем.

   – Как чувствует себя милорд сегодня? – спросила я не поднимая глаз.

   – Отлично чувствую. Еды здесь вдоволь. А где моя жена? – на это фразе голос Джорджа чуть пресёкся. Здесь должна быть пауза. Я рассмотрела моего партнёра – он походил на жениха у алтаря, хотя едва ли утром брился и весь его наряд состоял из пресловутого заношенного балахона. У него были яркие страстные голубовато-зелёные влажные глаза...

   – Я здесь, милорд. Что приказать угодно?...

***

   Тут спектакль и закончился: Джордж вырвался из комнаты, как из паутины; Уильям побежал за ним, Перси подошел ко мне. Мы обнялись, попросили друг у друга прощения и провели весь день в нежности.

   Вечером мы заговорили о нашем многозагадочном соседе. Перси сказал:

   – Жаль его. Так мучается...

   – Отчего?

   – А ты не знаешь? Его бросила жена, опозорила, ославила тираном... Он и впрямь...

   – Он часто говорит, что не такой как все,... и в то же время постоянно намекает, что есть... кто-то... такой же. Что всё это значит?

   – Ему очень одиноко. Он как замурованный. И ничего не хочет слушать, живёт в каком-то своём страшном мире...

   – А тебе не кажется, что твой мир как-то подозрительно хорош? – спросила я и отвернулась, глотая слёзы.

   – Бедняжка моя! Неужели ты влюбилась в эту готическую руину?

   – Глупости!......... Ах, Перси! Что мне делать!?

   – Отвлекись, сосредоточься на другом. Твой вчерашний рассказ – прекрасная заделка для романа. Займись им.

***

   Итак, я приговорена, исторгнута, погребена, поглощена, не чувствую вкуса пищи, не отличаю ночь от дня, не замечаю, когда засыпаю и просыпаюсь, не веду счёта времени, только пишу, читаю, переписываю, перечитываю. Кажется, если бы под письменный стол залез крокодил и укусил меня на ногу, я бы не обратила внимания.

   Но в покинутом мной мире оставалось что-то нужное мне, то есть моему созданию.

   Я умылась, переоделась и побрела к Джорджу, сперва даже не заметив, что до рассвета около пяти часов.

   Дверь была не заперта, в столовой мрачно играли в кары. Ко мне подбежала собака с запиской в зубах: «Фтарой иТаш нале во чорная старана V». Я не потеряла ни секунды.

***

   Замочная скважина – моя путеводная звезда. Решительно встав на колени, я прикладывала к отверстию то глаз, то ухо. Улыбка возникла на моём лице, едва лишь я услышала его голос:

   – Каждый тридцатый хромает, каждый шестидесятый слеп, каждый второй не доживает до пяти лет, а каждый доживший всё равно умрёт, но почему это должно сделать меня счастливым?

   Они сидели друг на против друга в креслах. Уилл налегал на ликёр.

   – Да почему вам непременно нужно это (ульк-ульк) счастье? Вот я к примеру не могу сказать, что счастлив, но и на особую несчастность не пожалуюсь (ульк).

   – Вы у нас вообще уникум...

   – А что вы сейчас пишете? (ульк) Мне показалось, (ульк) драму (ульк) в стихах. Про что?

   – Про человека, изнемогшего от своей памяти...

   – Понятно. Про себя. (ульк-ульк-ульк-ульк).

   – Пожалуй. Ну и что? Так хоть точно знаешь, о чём...

   – У меня тоже есть один замысел. Трагическая история юноши, добившегося дружбы некоего эксцентричного аристократа, уехавшего с ним за границу и вдруг заметившего, что становится жертвой непонятных событий...

   – Каких именно?

   – Внезапно утром – кажется, во вторник – он не может вполне проснуться, чувствует ужасную слабость, озноб...

   – Видит в углу синюю собаку...

   – Хотя накануне не пил ни капли спиртного. Только так называемый чай!

   – Хм, подумаешь казус. Мой дед (царствие ему хоть какое-нибудь) часто повторял: «Если по утру у тебя ничего не болит, значит ты умер».

   – Наверное, и симптомы значительной кровопотери у вашего деда наблюдались регулярно.

   – Наверное. А несомненно вот что: лучше потерять всю кровь, чем каплю совести. Выкатывайтесь. Я от вас устал.

   Доктор подскочил, роняя бокал:

   – Не смейте так со мной обращаться!

   Однако то, что через минуту его там уже не будет, не вызывало сомнений, и я затаилась у стены, надеясь, что не в мою строну направится изгнанник. Так оно и вышло.

***

   Сумрачная душа, мечтающая о счастье, вскоре пренебрегала народным правилом после драки кулаками не машут, но в поисках обидчика натолкнулась на меня.

   – А вот и вы – как всегда не вовремя! – крикнул, – Хотите, я скажу вам комплимент? – Вы плохо выглядите!

   – Уверена, что в вашем сердце найдётся снисхождение к моему уродству, как я всегда нахожу время, чтоб прийти на помощь своему... прототипу.

   Я решительно сжимала обеими руками его запястье, что было не лишне.

   – Дорогая, если Кларе не удалось вразумить вас, то я буду рад предоставить вам адреса ещё двух-трёх дюжин дур, способных рассказать, к чему ведут попытки мне помочь!

   – Допустим, вам я помогать не собиралась. Речь о докторе: ему грозит опасность.

   – Он сам себе роет могилу!

   – Ладно, пусть роет, а нам надо серьёзно поговорить.

   – Я не желаю с тобой разговаривать!... Как ты могла!? Бежать средь ночи в разбойничий притон – только затем, чтоб заступиться за этого паразита!?... Я, чёртов олух, сам хорош! Добро б змею пригрел, а то ведь вошь!...

   – Он по-своему мил и талантлив. (Это я зря сказала)

   – Его талант зависит от того, как туго он накачался дуревом! На днях, сожрав пару фунтов опия, он лицезрел древнюю богиню. У неё было три ноздри – пирамидкой – а место рта и глаз занимали срамные щели. В нижней, однако, скрывались зубы. Правую верхнюю заполняло глазное яблоко с огромным – слышите? – красным бельмом! А из левой будто только что это яблоко выдрали!...

***

   Привести меня в сознание удалось только на заре. Первое, что я увидела, – фреску на потолке – зодиакальный знак водолея. Вдруг поле зрения заняло лицо доктора, суматошно шепчущего:

   – Он погубит вас, как погубил вашу сестру! Это – сущее чудовище!...

   Подошедший Джордж двумя пальцами взял Уилла за шиворот, оттянул от моего ложа и толкнул в направлении выхода, сам присел рядом со мной, долго молчал, потом проговорил:

   – А знаешь, что по-настоящему страшно?

   – Нет! – хныкнул я.

   – ... Человек, семь, нет, пожалуй, даже восемь или девять раз позволивший расквасить своё сердце, понимает, что ещё жив, что завтра – наступит, и налагает на себя самые кошмарные проклятия на тот случай, если вновь полюбит,... не зная другого способа себя обезопасить... Но приходит новый день,... и... новая любовь, неотвратимая, безнадёжная....... Ах, ну, что же мне делать!? О Боже!...

   Я приподнялась.

   – Ты страдаешь от невзаимности или боишься исполнения проклятий?

   – Разве голова и живот не могут болеть одновременно с коленкой и горлом?... Бояться,... – встряхнулся, – Нет, я не боюсь. Пускай. Туда и дорога. А взаимность... – это только хуже! Скукотища!... Напишу поэму или драму, потом другую, третью... Такова судьба... И пусть вокруг хоть атомы дробятся!...

   Встал, обошёл кровать и, не разуваясь, лёг параллельно мне.

   – Не думаю, что это утешит, но ты не одинок в своих терзаниях. То есть мои скорее противоположны твоим: я, как ты и предсказывал, утратила способность любить, отвечать на чувства и вынуждена жертвовать моими близкими – фантомам, которым должна дать жизнь. Но я не хочу служить фальшивым призракам! Моему роману нужна правда!... О чём именно я должна писать?.......... Это не риторический вопрос!

   Он повернулся на бок, подложил под голову руку.

   – Моим бродягам слишком часто указывали дорогу, чтоб я хотел считать швы на чужих чучелах. Что же касается правды, то тут показательна история моего лучшего предка – Томаса Лермонта из Эрсилдана. Он был славным музыкантом и поэтом, а также слыл человеком, не способным ни на малейшую ложь, потому что такова над ним чара королевы фей, в чьём подземном замке он прогостил семь лет. Отсюда мораль: прав не тот, кто не врёт, а тот, кому верят.

   С этой сентенцией он заснул, а я – пошла домой, где, раскидав по всей спальне одежду, юркнула под крылышко к Перси и встала лишь к обеду.

***

   Перси долго дулся и мялся и наконец выпалил:

   – Мэри! сегодня утром я... почувствовал себя некрофилом!

   Я пожала плечами. Клара, шьющая что-то младенческое, процедила:

   – А Джорджу нравится, когда женщина притворяется мёртвой. Он часто меня об этом просил.

***

   Над озером вставала полная луна. Чёрную воду испещрили золотые стежки. Мы стояли вдвоём на балконе.

   – Я ничего не могу с собой поделать. Мне надо видеть тебя, чтоб продолжать.

   – Я не гипсовый болван в художественной студии.

   – Я ничего от тебя не прошу. Делай, что хочешь, не обращай на меня никакого внимания... Как твоя драма?

   – Так...

   – Ты говорил, она страшная.

   – Ну, да. Толпа чертей. Вроде Макбета.

   – Это тебе не мешает?

   – Что – это?

   – Страх.

   – Я знаю заклинание, отгоняющее его.

   – Научи.

   – Не сейчас... Вот дьявол, как сияет солнце ярко!

   – Какое солнце? – На небе луна.

   – А я сказал, что солнце ярко светит.

   – Иль это не луна? Иль я ослепла?

   – Нет, но не ослеп и я. Не шаровая ж это молния или пузырь из лавы в туче пепла. Рассуди же здраво: кругло, ярко – значит солнце. Так любой ответит.

***

   Готический кабинет разделили вдоль от входа и до противоположной стены и от пола до потолка тугой сеткой из толстых канатов, вроде тех, что натягивают на больших кораблях, чтоб можно было взбираться к парусам. Меж створками дверей приколотили толстый брус. Каждая из них открывалась особым ключом. На каждой половине комнаты были лёгкий стол, табурет, скамейка, кресло-качалка, три подушки, плед, всё необходимое для письма, собака и оружие всех видов.

   Первые сорок минут я добросовестно скрипела пером за столом, откладывая готовые листы в аккуратную стопку, потом, всё чаще и чаще глядя на компаньона и всякий раз находя его в разных местах и позах, заражалась его беспокойностью, садилась на пол, бродила из стороны в сторону, засматривалась в окно или на огонёк свечи.

   Нередко мы обсуждали наши работы, деликатно делая вид, что говорим о постороннем:

   – Сегодня я перечитал блейковского «Тигра». Нигде прежде не было столь очевидно описано творение как грубое, бессмысленное насилие.

   – Я не считаю, что наделить существо существованием – это такое же преступление, как убийство.

   – Это роковая неодолимая потребность: у одного – создавать, у другого – губить. Две стороны одной медали. Одна другой стоит.

   – А я вот думаю, как можно просить власти или богатства у стихийных духов?

   – Запросто. Ведь всякая материя и сила у них во владении, зато ни о чём другом они не имеют представления: ни о любви, ни о памяти...

   – Если им чужда всякая ментальность, как они могут говорить?

   – А как написать о них драму, если они будут молчать? Впрочем, они всё равно ничего толкового не говорят, и драма не о них.

***

   В моём воображении неслась череда смертей. Я скулила от ужаса над рукописью, оцепеневшая, закутанная в плед, наконец подбежала к сетке, где уже ждал меня товарищ с тёплыми объятиями и тем, что он называл заклинанием от страха:

В час, когда, безутешен и зол,

Бродит призрак по сумрачным залам,...

Я залезу под письменный стол

И накрою его одеялом.

***

   Он с равной страстью любил свою готику и презирал чужую. Однажды взялся читать нам вслух «Замок Отранто», по обыкновению, щедро пробавляя отсебятельством, и я за всю свою жизнь не хохотала дольше.

   Но стоило продемонстрировать малейшую несерьёзность в отношении его созданий, как из его руки вырастал огненный меч, а из глаз сыпались молнии.

***

   Как-то к утру он расхрабрился и попросил меня прочесть вслух фрагмент его драмы – монолог, полный обличений и проклятий, которых хватило бы на десятерых злодеев. Я озвучила, а с автором случился приступ паники. Он забился в угол и минут семь кричал, будто его жгли раскалённым железом.

   Именно в этот момент, ведомый коварным доктором, в наше убежище ворвался Перси. Меньше всего он предполагал увидеть такое, и его нежным сердцем завладела жалость, подкрепляемая раскаянием. Корабельная сеть блестяще играла роль тристанова меча, а сомнительной репутации хозяин отнюдь не выглядел счастливым любовником, так что ревность казалась невозможной.

   Пока опытные слуги приводили в порядок своего паранормального лорда, Перси провёл литературное расследование. Он признал, что мой роман стал лучше, а драма Джорджа – местами подлинный шедевр. Эта оценка окончательно восстановила душевное равновесие припадочного, и он непослушным губами сказал: «Ещё бы!» и подмигнул мне.

   – Что произошло? – спросила я, припав к сетке, – Тебя что-то напугало? Неужели заклятье не помогло?

   – Оно перестаёт действовать, если пересказать его кому-то другому.

   – Так зачем ты это сделал? Мой страх мучил меня, но не сводил с ума.

   – И меня не свёл, – отвечал Джордж, задыхаясь, но уже пытаясь самодовольно улыбнуться, – Эта голова крепче, чем выглядит. К тому же мог ли я оставить тебя безоружной в нашем общем деле? Тебе труднее. Стихи питают, а проза – питается. Потому я её ненавижу.

***

   Теперь я работала дома, а Джордж сидел по близости и болтал с Перси. Издёрганное воображение гадало о двух гееннах огненных под покровом размеренной беседы. Джордж был на три порядка более непосредствен и так беззастенчиво выговаривался, что некоторые монологи я писала прямо под его диктовку. Перси углублялся в метафизику, пропадал в мистических лабиринтах. Его речь, казалось, теряла смысл, но интонация переливалась калейдоскопом боли. Благородный искалеченный разбойник и благородный утопист-неудачник, злое пугало респектабельного мира и одухотворённый прогрессист, гуманист, оптимист... Образ героя-творца щедро освещала моя любовь, героя-тварь омывали слёзы моей жалости. Но порой, очнувшись, я видела и слышала что-то совсем иное:

   – А как твоя драма?

   – Никак. Не могу больше. Что-то не ладится.

   – У меня есть идея. Надо ввести туда Мэри.

   – Я подумаю...

   Холодно, расчетливо – настоящие охотники под вылазкой... Но лучше ли их была я, вопреки всем сантиментам выбирающая, как рысь в засаде, кто из двоих умрёт!

***

   Доктор пустил слух, что, убеждая Перси в безгрешности своих чувств ко мне, Джордж зашёл чересчур далеко. Клара доводила своё презрение к мужчинам до рефлекторности. Я погружалась в грязные грёзы о двух моих стражах и из них выводила приговор герою-доктору, там более, что доктора реального мне порой тоже хотелось убить. Стихи Перси становились всё более тоскливыми. Джордж хвалился, что нашёл для меня роль в своей драме.

   Уходя гулять вдвоём, они обычно возвращались злые и потрёпанные. Джордж сразу удалялся к себе на виллу, бросив у порога что-нибудь загадочное типа: «Нет, всё-таки через четыре» или «Причём тут патриотизм?». Перси залезал в горячую ванну и сидел, наморщив лоб, пока я или Клара не спрашивала, чем вызвано унылое смятение.

   Ответы были таковы:

   – Тупица! Ему просто недоступна идея красоты! Я указал ему на поле эдельвейсов, а он поймал в нём суслика и провозился с ним до вечера, приговаривая: «Нет, я не люблю природу»!