Текст книги "Материалы к альтернативной биографии"

Автор книги: Ольга Февралева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)

   – Так-то ты можешь мне всё простить! – стонал Джеймс.

   – Мне это лишь почудилось.

   – И что же дальше?

   – Не дёргайся – я тебя отпущу.

   Я снова выглянул и увидел не менее безрадостную сцену: Джеймс сидит на земле и не знает, за что держаться: за плечо ли, за грудь ли, за голову ли; Альбин в четырёх шагах стоит на коленях и целится в него из пистолета.

   – Я сам бы вырвался, если бы захотел...

   – И я бы увернулся, да уж очень интересно стало, чего стоит твой трёп о ненависти к себе.

   – Правильно! Цена твоих любовных песен уже не под вопросом...

   – А что это был за трендёж о достоинстве? Хорошая прелюдия к драке со слабейшим...

   – Не тебе говорить о слабости!!!

   Польщённая воительница кокетливо заправила дулом прядь за ухо и ответила:

   – Ты сильнее меня, но ты невежествен, не знаешь, что делать с противником. Я показал бы тебе несколько приёмов. Жаль будет, если такие задатки пропадут.

   – Мои таланты не в твоих интересах!

   – Я сказал «несколько», а не все. ... Ну, мир? Или повыясняем, кто начал?

   – Нечего тут выяснять. Мир. И давай ограничимся рукопожатием. По-моему, это единственное, чего мы ещё не пробовали сегодня... Убери пистолет.

   – Ну, уж нет. Хочешь мира – готовься к войне.

   – Не очень-то это по мне.

   – Всё тебе не так! ... Весь в отца.

   Я с комом в горле выслушивал двусмысленный диалог, а греховодники вопреки уговору снова целовались и ласкали друг друга...

   Лишь первый луч солнца, взлетевший над противоположным пиком, расположил полуночников ко сну. Засыпая, они перекинулись ещё такими фразами:

   – А Эмили тоже от тебя доставалось?

   – Нет, скорей наоборот...

   Наконец-то я смог прокрасться к свёрткам и мешкам, вздрагивая от каждого шороха, отыскать дневник, спрятать его за пазуху и покинуть лагерь.

XXI

   Добредя до лежанки, я упал на неё и мгновенно заснул, а проснулся, как часто бывает, не от громкого звука, а от тихого лепета, приподнялся и увидел Альбин, обнимающую Полину и шепчущую в слезах:

   – Я погибаю! Он во мне как бьющееся сердце! без него я не живу! Меня как будто нет! Полина! Вызови мне Джорджа! Пусть исполнит надо мной свой обет – убьёт меня, или я нынче ж назову себя ею и надену юбку!...

   – Прости, – отвечала Полина, – я не могу этого сделать, и никто не может. Мёртвые порой являются в наш мир, но вызвать их невозможно.

   – Но это же описано!....

   – Обычно некроманты гипнотизируют клиента, внушают ему, что желанный дух явился, и отвечают на вопросы вместо призрака, которого нет.

   – Так что же мне!?...

   Альбин осеклась – она заметила, что мои глаза открыты, вскочила на ноги и выбежала из хижины. Полина призадумалась и вышла следом. Я же сел, обвёл глазами наш приют и на соседнем лавке нашёл Джеймса. Ночные излишества погрузили его в мертвецкий сон. На сердце у него лежала кверху коркой раскрытая книга – мой многострадальный «Манфред». Я взял её, перевернул. Оказывается, читатель прервался на сцене в доме Охотника, там, где герой восклицает: «Away, away! Thеre`s blood upon the brim!...» – своё «Да минует меня чаша сия». Надо же умудриться уснуть на таком патетическом эпизоде! Верно, это он нарочно, из желания всеми способами демонстрировать своё пренебрежение к отцу – пишу без малейшего сомнения. Вспомнил – в этой книжке тоже имеется изображение автора. Открываю, чтоб сопоставить лица, и покрываюсь мурашками: уж не сходство меня поражает, а то, что портрет обезображен. Глаз поэта тонет в пятне синяка, из носа его тянется вниз чёрная юшка, и из угла смазанных губ стекает кровь. Всё это подрисовано углём или графитным грифелем...

   Схватить злодея за горло, тряхнуть изо всех сил и втолковать ему, что его поступок низок и гнусен, как осквернение могилы, что это – глупое мальчишество и просто трусость – вот, что я должен был и очень хотел сделать, но в то же время я понимал, чем может для меня закончиться попытка поставить на место этого... не человека даже – оборотня...

   Что ж, от кого ему и досталось это не знающее границ бунтарство, кем был налит этот кубок...

   Я наложил на портрет сложенный вчетверо платок и бережно закрыл книгу, тут же снова открыл – с новой мыслью. Если то, что рассказывала Альбин, правда, он именно так и должен был выглядеть после приступов своей болезни. Таким, возможно, видел его и Гёте. Дневник! Как я забыл!...

   "– Кого вы назвали графоманом? – пока сдержанно спросил я.

   – Вас, – явил чудо храбрости доктор, – И господина советника можно так назвать. Мы не оцениваем качества вашего творчества; нас интересует сам феномен влечения к созданию текстов, особенно таких внеестественных, как поэтические. Согласитесь, само по себе это весьма необычно и свидетельствует о чём-то экстраординарном в личности.

   – Пожалуй.

   Я примирённо воображаю лавровую ветку под ухом, но, кажется, на неё ещё кто-то претендует:

   – Позвольте вам заметить, – сосредоточенно, как жуют варёную рыбу, произнёс Гёте, – что в моём «Фаусте» сполна присутствует та же коллизия, за которую вы, дрогой Эфраим, превозносите «Манфреда», только в более доступной форме, ведь не каждый поэт пишет для одного себя да ещё для учёных-эзотериков. То, что произошло между Фаустом и Маргаритой – не что иное, как символ всеисторической перманентной трагедии – преступления мужества против женственности, но, по крайней мере, в моей Гретхен есть душа, доброта, любовь, а что такое ваша Астарта? Бессердечный демон!...

   – И эту притяжку за уши вы называете крайней мерой? – пропустил я сквозь инфернальную улыбку, – А что изменилось бы, не будь Гретхен доброй и любящей?

   – Она не была бы спасена.

   – Что изменилось бы для Фауста? Разве он не мог с тем же успехом спутаться с какой-нибудь шлюшкой, которая обобрала бы его, оброгатила хоть с Мефистофелем и так же рационально распорядилась плодом своих приключений, как все они? Как все мы, он в ней видел бы ангела и страдалицу! Так что вам стоило помиловать невинную мещанку, если вы писали не для одних просвещённо-чувствительных бюргеров?

   – .............Я не стану возражать вам: вы ведь меня старше... Ваш древний дух не тяготеет к аналитике. Ваш Фауст сам себе Мефстофель, а ваша Маргарита – с самого начала ведьма...

   – Не говорите!... о ней... плохо...

   Боль одолела, и я долго не мог остановить крови своей души. Доктор влил мне за зубы горькой настойки, вытер моё лицо чем-то холодно-душистым, слегка щипучим. Гёте задал своему консультанту дюжину вопросов по-немецки. Все ответы были отрицательными. Потом заработало лекарство, и я улетел в безразличие, где пробыл примерно до полуночи, а по возвращении в реальный мир встретил у своего одра того же заступника.

   – Вы, – сказал я, – поняли «Манфреда» лучше меня самого, мне же ясно лишь одно – всё погибло для него... и для меня... Нет никаких надежд... Вот ваш клиент уже задумался о сиквеле, а что осталось мне? Уничтожить поэму? Или самого себя?... Ну, что вы молчите!?

   – Жду, когда вы договорите.

   – Считайте, что дождались.

   – Спасибо. Не бойтесь вашей поэмы и сохраните её: текст никогда не исчерпывает бытия, но может многое в нём предупредить. На собственном опыте я не раз убеждался, что запретная любовь лучше дозволенной ненависти, а, в сущности, ни то, ни другое не нуждается ни в каких санкциях. Не гоните от себя любовь; не лелейте злобу, как цветок в розарии...

   – Память моя – этот розарий!

   – Это не только ваша память. Вы знаете, что такое метемпсихоз?

   – Да, это единственный психоз, которого у меня ещё не находили...

   – Никакого открытия тут нет, как не было бы его, если бы сказал вам, что вы живы. Более девяноста процентов ныне здравствующих носят в себе возрождённую, возвращённую из преисподней душу, но не помнят своей потусторонней истории. В отличие от них, вы владеете воспоминаниями многих людей, живших в разные времена в разных странах, – людей, из которых в вас переселилась ваша душа. Конечно, вы не в состоянии отграничить собственные знания от чужих, но они вас переполняют... Я понимаю, как вам нелегко, тем более, что наследуемый опыт по преимуществу негативен...

   – Ах, имя мне легион....... За что мне это?

   – Вы неверно оцениваете свою роль. Вы – истец, а не подсудимый.

   – ...... Но я знаю, что и сам виновен в чём-то...

   – Судить – не вам. Ваше дело – помнить и рассказывать.

   – ........ А если в итоге окажется, что я и есть главный преступник?.... Просто я не понял этого сразу... Или... притворился...

   – Или готовы взять на себя чужую вину..."

   – Гдеона?!!! – вот так, в одно слово крикнул со своей лавки Стирфорт.

   – Кто? Альбин?

   – Нет! Пресвятая Богородица!

   – Наши дамы только что были здесь и недавно вышли, – сухо сообщил я.

   – О чем они говорили?

   – Альбин жаловалась Полине на свою любовь.

   – На меня!?

   – Нет, на то, что с ней самой происходит от любви – что в ней просыпается женщина.

   Счастливый любовник ничего не сказал на это, проворно оделся и вышел, а я прочёл ещё несколько строк:

   «– Вы самый виртуозный льстец из всех, что мне встречались, господин Ван Хелсинг, доктор прелести и лукавства. Подите уж к своему почтенному олимпийцу; оставьте простого и грешного человека в его печали».

XXII

   Солнце уже оторвалось от самого высокого пика; туман рассеялся, и открылись долины, бирюзовые, как море. Мы покидали вершины, ведомые старым охотником; его дочь, молодая мать, тоже шла с нами: она не хотела, чтоб наш младенец голодал. Из благодарности Джеймс нёс на руках своего молочного племянника, Дэниела же, точно заложника, держала Альбин.

   Любовники говорили без умолку – о безобразиях, творящихся в британских университетах; о кораблях и погоде на море, о размножении причудливых животных, о том, кому что снилось; об эмансипации женщин, о ядовитых растениях; о местах, где хочется побывать. Джеймс и рассказывал больше, и спрашивал. Казалось даже, что он помолодел года на три, тогда как Альбин будто состарилась и занемогла. Её движения стали медлительны, несмелы, слова – скупы и тихи; глаза померкли. Отдались от неё на три шага её возлюбленный, она наверное, бы пала замертво.

   Мне совсем не хотелось уже вмешиваться в их жизнь и чувства. Я лишь немного досадовал на то, что эта женщина готова чуть ли не погибнуть, только не уступить своей природе. Но ведь такова была воля самого близкого ей человека. Не столько собственный каприз, сколько дочерняя верность руководила нашей мятежницей.

   – Скажи, Джеймс, – спросила она своего наконец, – неужели тебе действительно было легко любить Эмили, несмотря на её требовательность и непохожесть на тебя?

   – Видишь ли, – отвечал Стирфорт, – в светском обществе человеку внушают, что чтить личные интересы, исполнять собственные желания – это эгоизм, то есть самый страшный грех, какой только можно представить, а мне не хотелось грешить (не из страха – из гордости), к тому же, в сущности, у меня и не было никаких особенных желаний; после школьных впечатлений никакое понятие о счастье просто не укладывалось в моей голове ( – Альбин оживилась и закивала – ); всякое новое место вызывало во мне единственный вопрос: «здесь опасно?», и если ответ был отрицательным, претензии исчерпывались. Ввиду всего этого мне было чертовски отрадно только тем и заниматься, что исполнять чужие желания и считать себя если не хорошим, то уж точно не плохим человеком.

   Тут Полина попыталась выразить то, что, возможно, волновало Альбин:

   – Однако, для женщины такой источник морального удовлетворения невозможен. Женщина, исполняющая все чужие прихоти, теряет уважение людей.

   – Я знаю, что это очень модно сейчас – затевать дебаты на тему различий полов, но, лично я не имею к этой теме никакого интереса...

   – Да что говорить о женщинах! – остервенело вскричала Альбин, – Это низкие твари, для которых мужчины всегда были и будут лишь средством утоления похоти!

   У меня мелькнуло желание возразить, но кто лучше знает женщин, чем одна из них?...

   В предгорье проводник и кормилица простились с нами, получив щедрое вознаграждение.

XXIII

   Наконец-то мир камней остался вдали; зелёная цветущая луговина встретила нас ароматом трав, щебетом птиц, жужжанием пчёл и стрекотанием кузнечиков. Я сбежал с дороги и нырнул в заросли душистого подмарника, дрока, злаков, маков, колокольчиков, распластался, растянулся по земле, счастливо, как ребёнок, хохоча к недоумению моих друзей-байронистов.

   – Вот бесноватый, – процедила главная из них, а её друг заступился:

   – Нет ничего странного в любви к траве. Говорят, её можно сушить, и тогда из неё получается оригинальная подстилка. Крестьяне набивают ею целые специальные сараи.

   – Сеновалы! Сено! – закричал я по-русски, – Травушка!

   – Мне случалось ночевать в таких.

   – И как?

   – Одиночку – скверно.

   – Но это ведь не в твоих правилах.

   – Увы, не везде найдёшь подходящую компанию... Вытащите уже его оттуда. Мне не терпится взять ближайшую корчму.

   Я вскочил и бросился к разбойнице:

   – Вы снова задумали грабёж!!?

   – Нет. У нас ещё есть деньги. Просто пообедаем по-людски.

   Бредя до ближайшего городка, я вспоминал разговор британцев о сеновале и догадывался, что Джеймс – не первая любовь Альбин, и, может быть, это его язвит, хотя он по обычаю скрывает раздражение и даже кажется весёлым...

   Засев в закутке простой, но радушной таверны, мы наелись до отвала и стали планировать дальнейшие продвижения. Я был зачислен слушателем в берлинский университет и предлагал податься в Германию. Альбин звала нас всех (особенно Джеймса) в Грецию. Сам Стирфорт говорил, что подумывает о возвращении на родину – ненадолго, с матерью проститься, а там хоть на Луну. Полина, разумеется, приглашала в Париж, обещала, что её отец примет нас с радостью, расскажет и покажет много всего чудесного. Мы выбрали последний вариант: Франция одинаково недалека от Англии и от Германии, а в Греции нас никто не ждёт с хлебом-солью.

Часть вторая

I

   "Наконец-то я встретил душу старше, чем моя. Ему неполных двадцать пять, и он прекрасен, как мгновенная смерть. Солнце Средиземноморья не первый месяц борется с белизной его кожи, а в его чёрные волосы вплелось немало лунных нитей – по затылку; их почти не видно, потому что он забирает назад пряди с висков.

   Его глаза горят синим огнём в раскосых гунно-угорских разрезах. Он говорит, что у него в них спрятаны увеличительные и уменьшительные стёкла и при желании он может разглядеть, как свою ладонь, жаворонка в небе или маковое зёрнышко на земле с высоты своего роста.

   У него светлое греческое имя. Он называет себя пацифистом и монархистом; рассказывает, как хорошо его принимали в Истанбуле, какой приятный человек султан... Он часто говорит, однако: «мой народ, мой лес, моя река, мой город». Ещё он говорит: «Я больше не могу читать. Я не помню, в какой руке держать перо». Он не знает ни одной моей строчки...

   Он чувственник – и аскет. Он набожен, как целое аббатство, но от всех на свете ортодоксий он дальше самого закоренелого атеиста; мне не доводилось слышать ереси пленительней. Она проста и так ужасна, что я слушаю его на грани обморока. Я молю его не говорить со мной о Боге – он не слышит. Он зовёт меня и в свою веру, и в свой город, выросший среди лесов на древней скале, опоясанной и прошитой потоками. Я отвечаю: «Нам не по пути. Я должен дать свободу Греции», а сам давно готов нарушить всё клятвы ради одного дня с ним или убить его и вместе с ним соблазн, сильней которого не может быть".

   Вот, какими строками заканчивался дневник, данный мне Альбин. Я дочитал его за столиком у Прокопа, где мы спускали последние деньги. Когда принесли счёт, оказалось, что нескольких франков не достаёт. Метрдотель, не желавший неприятных сцен, предложил кому-нибудь из нас почитать в счёт долга свои стихи, ведь – прибавил он – давно доказано, что из четырёх человек только один никогда не предавался рифмоплётству. Стирфот сделал всё, чтоб мы поверили, будто он и есть этот выбывающий; просить Полину было неловко; я писал лишь на русском и немецком; осталась Альбин с её наследственным даром и безупречным французским. Не дожидаясь особой просьбы, она развернулась на стуле к залу и без предупреждения начала:

В гордыне знать вольна.

«Как сделана рубаха?» -

Спросил сеньор, и пряха

Сказала: «Изо льна»,

И слышит от вельможи:

"Бесчинствуете вы.

Одежду нам из кожи

Дал Бог – не из травы"

И, рад собой хвалиться,

"На мне, – прибавил князь, -

Не глупая тряпица,

А проволоки вязь

Под ней же шкура бычья

И мех с загривка волка,

А в тряпке ни приличья,

Не вижу я, ни толка".

"Вы, государь мой, правы,

Да только говорится,

Что в пору жизни в травы

Одета мать-землица.

Стальна на вас рубаха.

Знать, от пяты до уха

Изъел вас бесень страха, -

Ответила старуха, -

Да, вы этой зимою

Лишитесь головы

И, будучи мертвы,

Смешаетесь с землёю,

И в чёрной гнили тая,

Подумаете вы:

«Как славно!» – обретая

Одежду из травы.

   Посетители ресторана словно окоченели. Какой-то тучный усач, запросто поднёсший было ко рту ветку петрушки, выронил её или отбросил; какая-то дама вдавила обе ладони в грудь и по-лягушачьи надувала щёки; молодой человек в очках разинул рот; престарелый франт нервно поправил воротник. Нам тоже стало не по себе. Джеймс угрожающе наложил руку на столовый нож. Я пытался отогнать от себя отвратительные видения тлена...

   – Теперь мы можем уйти? – в гробовой тишине спросила мисс Байрон.

   – Сделайте милость, – ответил метрдотель. Мы направились к двери. На пороге Альбин обернулась и презрительно бросила:

   – Палата лордов!...

   Стирфорт взял её за локоть и увлёк за собой.

II

   Каменное плато, глубоко изборождённое сотнями пересохших рек, из которых главная всё же сохранилась; местами вздымающееся куполами, щетинящееся столбами, манящее издали арками и пугающее пещерами; местами опавшее до уровня устий; местами мертвенно серое, ноздреватое, щелистое; местами зелёное и журчащее – вот, чем предстал мне Париж в тот летний день. Фиакры казались слонокентаврами, бегающими куда-то по своей воле; гуляющие модницы – райскими птицами. Если и встречались настоящие люди, то так же каменные или металлические, охраняющие волшебные озёра, стремящие струи ввысь. Небо над Парижем было ему под стать: из синих глубин опускались величавые тучи, вершинами белее альпийских льдов, чреватые чёрными грозами. Ветер то и дело взвихривал пыль и гнал по коридорам улиц.

   Мы шли пешком. Полина знала адрес, но плохо ориентировалась и спрашивала у встречных теней, как скорее попасть на перекрёсток Арбалета и Новой Святой Женевьевы. Прохожие охотно и подробно объясняли, улыбаясь слишком проникновенно и искренне, чтоб это казалось случайностью или обычной вежливостью.

   Наконец мы свернули в тихий узкий переулок на окраине Латинского квартала и увидели высокий дом, почти совершенно скрытый густым садом и стеной, внешние подножия которой густо заросли кипреем и одуванчиками. Фигурно-литые бронзовые и уже позеленевшие ворота изображали виноградную шпалеру. Крупные пустоты меж искусственных лоз и листьев на высоте вытянутой кверху руки образовывали надпись: «Дом Воке».

   «Вот мы и добрались» – сказала Полина. Она сняла с шеи ключ, отомкнула коробку, вваренную в дверь, отогнула крышку, и мы, заглядывающие с обеих сторон, увидели в металлической нише тонкую поперечно расчленённую призму, похожую на позвоночник, нанизанный из нескольких многогранных барабанов, на каждой отдельной плоскости которых была выбита буква. В первый момент набор букв был бессмыслен, но Полина, поочерёдно прокручивая барабанчики, составила в качестве пароля то имя, что назвала мне вечером в пастушьей хижине; внутри ворот что-то щёлкнуло, и створка подалась наружу. Полина толкнула её, вступила в ограду, мы – следом. Дверь за нами механически затворилось, не суля простого выхода обратно. Хорошо, что я уже привык изумляться молча.

   Тропинка, ведущая к дому, была усыпана прозрачным хрящём и пёстрой галькой, точно специально собранной на морских берегах. Бордюрами служили крупные камни, также округлённые прибоем. Из-за них высились белые, голубые и фиолетовые колосья цветущего дельфиниума, заслоняющие газон и стволы плодовых деревьев. В глубине сада благоухали липы, серебристо-зелёными волнами спускала свои ветки-пряди ива и шелестела осина. Сам дом – все четыре этажа – заткал ковром плющ, на тёмной зелени которого розовели и алели строго вытянутые гирлянды лианных роз и синели всюду рассыпанные цветы ипомеи.

   – Мне как будто знакомо это место, – задумчиво вымолвила Альбин.

   – А мне откуда-то знакомо его название. Какой прекрасный особняк! – воскликнул я.

   – Это жилище великой печали, – ответила Полина. Я рассердился:

   – Вы всюду ищете одну тоску и страхи! Здесь так безмятежно и уютно!

   – Сад без капканов – что город без церкви и поэма без смерти, – изрекла Альбин.

   – Да ну вас!

   Я быстро пошагал к дому, взбежал на крыльцо. Вдруг витражная дверь раскрылась мне навстречу и из сумрака вышла высокая женщина в простом белом платье. Я невольно отшатнулся, поклонился со словами:

   – Здравствуйте, мадам! Прошу покорно простить за вторжение...

   – От кого вы ждёте покорности? От меня?

   – Нет, это я вам покорен...

   – Я от вас ничего не требую.

   – Господи! – раздался за моей спиной голос подошедшей Альбин, – Как тесен мир! Привет, Дора! ......... Ты что, не узнаёшь сестры?

   – Я вас впервые вижу, – неприветливо и резко отозвалась белая дама, – но если вам угодно знать моё имя, то оно Элиза.

   – Ты ополоумела...

   – Вы намерены оскорблять меня!? Ах, что ещё мне, несчастной, остаётся!...

   Незнакомка возвела горе светлые очи, полные слёз, молитвенно сжала руки в замок, явив собой живую картину мученичества.

   – Как ты сюда попала?

   – Не так, как вы! Против своей воли я живу здесь взаперти! О, господа, кто бы вы ни были – помогите мне покинуть эту темницу!

   – Но разве вам здесь плохо? – удивился я.

   – Мне нигде не было хуже! Только не спрашивайте меня, что здесь происходит, какому чудовищу служит логовом этот оазис!

   Мы переглянулись в замешательстве. Более всех недоумевала и гневалась Полина, вынужденная выслушивать эти обличения на пороге отчего дома. Она скрестила на груди руки, сдвинула брови и проговорила:

   – Только один вопрос: что вам нужно, чтоб покинуть это место?

   – Просто откройте ворота.

   – Собирайте вещи.

   – У меня их нет, и мне отсюда ничего не надо.

   – Тогда пошли.

   Неузнанная юная хозяйка повела странную жилицу к выходу. Альбин и я побежали за ними; только Стирфорт с сыном остался у дома.

   – Полина, неужели вы выставите эту даму на улицу даже без шляпки?

   – Такова её собственная воля.

   – Дора, куда ты! Мы видимся раз в три года – и ты не хочешь мне пары слов сказать?

   – Нам не о чем говорить. Я вас не знаю, а вы – меня.

   Дрожащими руками Полина раскодировала внутренний запор, потянула за ручку, Элиза (или Дора) выскочила на улицу и задиристо крикнула нам:

   – Передайте этому безумному Максу, что одна мысль о его любви мне тошнотворна!

   Ворота с грохотом закрылись. Полина прислонилась к ним лицом. Она вся трепетала.

   – Макс – это твой отец? – уточнила Альбин.

   – Да! И предатель моей матери!

   – Эй, да кого ты слушаешь!

   – Да! – Кого же!? Кто это такая!? – прорыдала Полина, обернувшись.

   – Медора, моя старшая сестра.

   – Почему она тебя не признала?

   – Чёрт её поймёт! Она всегда была чудной... Ну, стоит ли убиваться? Даже если она права... И что? Одинокий мужчина завёл подружку – дело обычное...

   – Замолчи!

   Полина бросилась к дому, мы – за ней.

   Джеймс сидел на ступенях, прижимая к себе ребёнка и мрачно озираясь.

   – Она ушла? – спросил он, когда мы подошли, – Это очень хорошо.

   – Почему? Вы с ней знакомы? (– покачал головой -) Что же вас встревожило?

   – Её имя – которым ты её назвала, – пробормотал он, глядя на Альбин, – Я его прежде слышал. Вряд ли это была именно она, но один человек из-за неё страдал, хотя сначала казался счастливым... Впрочем, с ним и самим было что-то не так... Хорошо, что она ушла. Чем меньше вокруг людей, тем...

   Вдруг раздался детский голос: «Мама, смотри, какой жук!»; из-за жасминового куста выбежала девочка лет четырёх или пяти и замерла, как вкопанная, увидав нас, вытращила глаза; из её кулачка вырвалась и понеслась с басистым жужжанием бронзовка. Альбин, стоявшая всех ближе к новоявленной крошке, поймала обеими руками жука на лету, присела на корточки перед девочкой, раскрыла пригоршни.

   – Да, он очень красивый. Он тебе нужен?

   – Нет. Где мама?

   Насекомое поднялось на воздух и умчалось.

   – Где мама? – повторила девочка испуганно.

   – Мы не знаем. Здесь никого не было.

   Что у неё за страсть – обманывать маленьких!

   – А вы кто?

   – А ты кто?

   – Я – Мэри.

   Они с самого начала говорили по-английски.

   – Я – Альбин, а это мои друзья: Полина, Джеймс и Айвен. Полина здесь жила. У неё есть ключ от дверей. Не бойся нас. Здесь есть ещё взрослые?

   Девочка пожала плечиками. У меня тихо шевелились волосы на голове: в моём воображении наша атаманка громила и разоряла этот дом, похищала нового ребёнка и тащила нас всех в Грецию, но мисс Байрон глянула на нас с радостной и умилённой улыбой и шепнула:

   – Племянница!

   Она выпрямилась, подхватив девочку в объятия, закружила её.

   – Пусти! – завизжала та, – Псих!

   – Это мама твоя – псих, а я просто тебя очень люблю! – ответила, остановившись, Альбин.

   – Не ставь меня теперь: я упаду. Неси меня в дом. Я хочу есть, – потребовала девочка, и ей ни в чём не было отказа.

III

   Я слышал, что богатые европейцы, одарённые вкусом и фантазией, любят обустраивать свои дома необычным манером, но самых смелых экспериментаторов над интерьером перещеголял владелец Дома Воке. Многие жилища так разубраны, что и слепой не усомнится во влюблённости владетеля в природу, но этот дом был вызовом самом идее дома – и победой над нею. Весь первый этаж представлял сбою буквальный лес – в потолок, который всюду был разной высоты, упирались стволы настоящих деревьев, массивных, старых, начинающих разветвляться высоко над нашими головами. Этих нерукотворных колонн тут было больше двадцати. Четыре самых мощных уходили в потолок третьего этажа, стоя по углам большого квадрата, пробитого в полу второго.

   Широкая лестница оказывалась развёрнутой к нам своей изнанкой и нависала над гостиной, как потолок в мансарде. В её сглаженный испод было вбито множество крючков, с которых свисали тыквообразные бумажные фонарики – зелёные, белые, лимонный, рыжие. Без них гостиная бы обреклась вечному сумраку.

   Пол сплошь застилал ворсистый ковёр ровного цвета свежего мха. Стен словно не было. Они терялись за деревьями, просветы меж которых оказывались окнами или стеклянными дверьми. Повсюду в проёмах весело светились вставки изумрудного и янтарного стекла.

   Всю мебель составляли чуть разомкнутое для прохода кольцо невысокого, но длинного дивна и в его центре – монолитный круглый стол; всё это покрывал тот же искусственный дёрн или мох. На столе стояли блюда с печеньем и засахаренными орехами, прозрачный графин воды и несколько стаканов.

   Широкий порог изумительной залы предполагал разувание входящих, что мы и сделали.

   Не успели мы рассесться на диване, как на стол с ближайшего столба скакнула белка. Встав на задние лапки, она по-хозяйски оглядела нас и тотчас убежала. Её спугнул слишком ликующий возглас Альбин, чуть не бросившейся ловить зверька.

   – Я точно бывал здесь раньше! Я помню эту комнату! – твердила она, -Мэри, ты здесь давно живёшь?

   – Нет, – ответила девочка, обкусывая край рассыпчатой лепёшки.

   – Ты живёшь с мамой?

   – Да.

   – А папа у тебя есть? – вмешалась Полина.

   – Есть.

   – Как его зовут? Какой он?

   – Он белый.

   – Его зовут Макс?

   – Ага.

   – О, нет! – Полина уронила голову на руки.

   – Он живёт прямо тут, или приходит иногда? – продолжила дознание Альбин.

   – Часто.

   – Он делает что-нибудь с твоей мамой?

   – Он хочет её расколдовать.

   – А она заколдованная?

   – Да. Она очень...

   Полина вскинулась, бешено метнула взор на девочку и властно промолвила:

   – Мэри, сейчас ты перестанешь видеть нас и останешься сидеть здесь, пока не придёт Макс! – вскочила, метнула взор на нашего британского спутника, -Джеймс! Ты ляжешь со мной здесь и сейчас же! Я проучу этого распутника!

   – Пожалуй, – несмутимо молвил Стирфорт, задирая голову и щурясь, – но каким-то другим способом. Впрочем, можешь потратить время на попытку заставить меня.

   – Альбин!... – молитвенно обратилась мстительная девушка к товарке, и та, призадумавшись, признала:

   – Этот способ – лучший.

   – Ты мне позволишь!?... – вскричал, весь затрясшись, Джеймс.

   – Притворись.

   – Да что я, кукла!? Я – живое тело! Я не выдержу!...

   – Попробуй.

   – Только ты – будь рядом!

   – Хорошо.

   – Остановитесь! – возопил я, но меня не слушали. Лишь Джеймс чуть повременил перед тем, как расстегнуть последнюю пуговицу. Я выбежал за дверь, прижался к ней и заплакал... Отчего? От того, что образчики человеческой красоты, наследники гения погрязают в разврате! Но не только. Честность велит сознаться и в досаде другого рода – досаде изгоя, лишнего... Неужели я в глазах этих женщин – не мужчина вовсе, а так себе, нечто?... Однако, удручён я был недолго. Во-первых, подумалось мне, пусть делают, что хотят – их воля их и грех. Во-вторых, Полина не предложила мне постыдной роли мнимого любовника, вероятно, потому, что знает меня как человека порядочного, имеющего твёрдые моральные принципы, целомудренного, наконец, то есть из уважения ко мне; так праздный волокита на бульваре зовёт точно, к какой девице обратиться за известного рода услугой...

   Успокоившись, я пустился гулять по саду, отважился пройтись по газону к цветущей липе, сел под ней, закрыл глаза и попытался внутренним зрением увидеть беглянку Медору, но, хотя я довольно долго стоял перед ней, память не сохранила ни единой черты. Только вот волосы – длинные, русо-рыжие, рассыпанные по плечам... Тревога за эту одинокую беззащитную женщину пронзила меня. Но что я знаю о ней? Она достаточно храбра; может быть, она умеет постоять за себя не хуже сестры... Тогда как она стала пленницей? А мало ли как, жизнь ведь полна превратностей...