Текст книги "Материалы к альтернативной биографии"

Автор книги: Ольга Февралева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 21 страниц)

В этом месте записок я так и схватился за голову и продолжал читать уже в какой-то горячке:

   "– Хо! Знаете ли, это очень серьёзное заявление! – ониксовые бусинки глаз Советника подпрыгнули к самому моему лицу, – Как вы можете доказать, что вы – действительно вы?

   – Но разве это не очевидно?

   – Ни коим образом, друг мой. Я в любом случае рад гостю, но в один год с вами (если это вы) в Британии родилось 778 мальчиков; хромоту, простите, можно симулировать; подделать паспорт ещё проще.

   – Он у меня давно под... Ну, хотите, я вам стихи почитаю.

   – Вы могли их выучить, как любой грамотный неидиот... Впрочем, можем сделать так: я прочту вам любую вашу строку наугад, а вы её продолжите. Согласны?

   – Начинайте.

   – «С безоблачных небес струятся ветра волны».

   – ..................... Вы уверены, что это – моё?

   Старик глянул на меня с кроткой сострадательной улыбкой и принёс из библиотеки сборник моих стихов – если не первый, то второй, открыл как раз на только что озвученном.

   – Взгляните.

   – Ндаа...

   – И я действительно не уверен, что это – ваше.

   – А вы что, точно помните наизусть все ваши драмы и поэмы за всю жизнь?

   – Конечно. Я также помню целиком «Дона Карлоса», «Оду к радости», «Бурю», «Ромео и Джульетту», «Гамлета», «Ад» Данте Алигьери, «Канцоньере» Петрарки, некоторые книги «Потерянного рая», «Неистового Орладно», «Энеиды», «Илиады», «Махабхараты», несколько строк Лукиана, Эмпедокла, Низами... Впрочем, в тридцатилетнем возрасте я вряд ли мог этим похвастаться. Ну, ответьте, пожалуйста, что вы написали мне от 7 июня 1916 года?

   – Я ничего вам никогда не писал. .... Наверное, это мой секретарь валял дурака...

   – Что ж,...... я присылал вам подарки, не так ли?

   – ... Так.

   – Что это были за вещи?

   – ...... Перо... и книжка.

   – Какая книжка?

   – ..."Фауст".

   – Вы так... необычно выговариваете...

   – Давайте напишу!...

   – Не нужно. Был ли в книге автограф?

   – Вроде был.

   – На каком языке?

   – Не помню.

   – Вы не читали его?

   – Если честно, нет.

   – Ох!... Ну, а что же вы отправили мне в ответ?

   – Я разве что-то отправлял?

   – Любезный друг! у вас теперь только одна возможность продолжить разговор со мной – назвать тот единственный предмет, который был подарен мне лордом Байроном!

   – ... Мне нужно подумать.

   – Думайте.

   Я уставился на угли и стал вспоминать тот эпизод, нарочно погружая себя в полусон, а когда Гёте снова тряхнул меня за рукав, я крикнул:

   – Да! Конечно! Я кормил ворона, а тут она – Бетти – мисс Брендон! Это было в Швейцарии...

   – Какой! Предмет! Вы! Мне послали!!!?

   – ............................................. Ломтик крекера.

   – Уффф! – старик облегчёно просапел, приложив руку к сердцу, – Наконец-то вы близки к истине.

   – Бывает ли ближе!

   – Бывает. Идёмте со мной.

   Пришлось вернуться в кабинет. Там Советник снял с полки застеклённого шкафа фарфоровую шкатулку, бережно отомкнул мизерный замочек и извлёк специальной лопаткой тот самый обломок с торжественными словами:

   – Я сразу понял смысл вашего дара. (– я медленно обугливался от стыда -) Это – символ. Древние эллины разламывали специальные глиняные пластинки, чтоб потом узнать друг друга по сошедшимся половинкам. Ввиду неимения таковых в современном мире было очень остроумно взять обычное сухое печенье. Давайте же вашу половинку. Если она подойдёт к моей, мои сомнения развеются и я с восторгом обниму дорогого собрата!

   – Ъъъъъъъ...

   Кошмарный сон!

   – Что?

   – Я...

   – Ну?

   – Так уж получилось, что... я очень неосторожно нёс её... она вся раскрошилась...

   – Где ж крошки?

   – Скормил каким-то воробьям...

   – ......... Где вы несли... это?

   – Где?

   – В кармане? В чемодане? В кошельке?

   – ... В кармане, если не ошибаюсь.

   – Пойдёмте.

   Притащил меня в лабораторию, указал на стеклянную пластину на столе:

   – Вытряхните сюда весь сор из ваших карманов.

   Я вычерпал по две горсти из штанов, по три из сюртука, по щепотке из жилета. Советник зажёг вокруг кучи четыре светильника с линзами, увеличивающими огонь, вооружился пинцетом и шпателем.

   – Может, дождаться дневного света? – предложил я.

   – И где вы намереваетесь коротать эту ночь?

   – Неужели у вашем доме не найдётся для меня угла?

   – Боюсь, что нет. Вдруг вы – бандит.

   – Тогда я пойду искать гостиницу.

   – А если вы, несмотря на свой дикий вид, – мирный и невинный человек, то сами можете стать жертвой грабителей, и это окажется на моей совести.

   – Дайте мне провожатого.

   – Вся прислуга уже спит. Подождите немного, не мешайте, кажется, я что-то нашёл...

   Он подцепил какую-то пылинку, сунул её под микроскоп рядом с отщеплённой крошкой своей реликвии и склонился к смотровой трубке. Я рухнул в очередное кресло, кусая манжеты, чтоб не зареветь. Упёртый перечник, непроходимый мозголом!

   Далёкие часы пробили два по полуночи.

   – Ура! – воскликнул Гёте, – Эти фрагменты совершенно идентичны! Поздравляю!

   – С чем? С тем, что я – это я!? Об этом нужно соболезновать! Не приближайтесь ко мне с вашей радостью!

   – Успокойтесь!

   – Щш! Для этой ситуации я спокоен, как болотная кочка!

   – Не желаете что-нибудь выпить?

   – Крови ваших внуков!

   – Зелёного или чёрного чаю?

   – Синего!

   – То есть по рюмочке?

   – У вас хороший английский

   – Это у вас не такой уж плохой немецкий".

V

   – Интересно?

   Я чуть не полетел со стула. Альбин стояла передо мной в тонкой сорочке, распустив волосы. Её лицо посвежело от сна, глаза блестели.

   – Что это такое? – пробормотал я, поднимая книжку.

   – А то вы сами не догадались!

   – Откуда это у вас?!

   – От отца.

   – Но вы же говорили, что он был чужд... этого писателя.

   – Я сказал: он его не любил.

   – ... Он приходился ему каким-то родственником?

   – Боже мой, Айвен! – девушка села на край постели, посмотрела мне прямо в глаза с комической жалостью, – Он приходился ему собственной персоной!

   С минуту я совсем ничего не понимал, потом понял всё – и только ахнул. Молодая леди рассмеялась надо мной, загладила кудри, собрала их хрустальными бусиками. На её полураскрытой груди золотисто сверкнул медальон. Я потряс головой и выдохнул:

   – Как вы прекрасны! Верно, сама фея Альп – ваша мать!

   – Не говорите чепухи.

   – Можно я буду называть вас Альбиной? Так женственней...

   – Мне всё равно.

   – Позвольте наконец быть вашим слугой...

   – Мне нечем вам платить.

   – Один ваш взор обогащает меня,... а слова ваши – величайшее сокровище, оправдание....

   Девушка нахмурилась и ответила строго:

   – Неужели последние три года вас ничему толковому не научили? За всю свою жизнь сами знаете, кто – никому – никогда – не предлагал себя в рабство. Особенно постыдным он считал зависимость от женщины.

   – Я не верю, что он презирал прекрасный пол.

   – Он презирал тиранию, а женщин считал её главным оплотом, поскольку они либо провоцируют, либо практикуют её.

   – Ну, а встреть он женщину равно прекрасную и мудрую, одухотворённую и великодушную?...

   – Однажды с ним и такое случилось.

   – И как он поступил?

   – Как порядочный человек, – раздражённо отвечала наследница гения с жестом, словно требующим прекращения разговора.

   – Простите, я слишком назойлив...

   – Пойдёмте завтракать.

   – Я бы предпочёл...

   – Чего застряли?

   – Дочитать о встрече двух поэтов. Неужели это не вымысел!?

   – Не знаю.

   – Так вы не возражаете?

   – Ничуть. Читайте на здоровье.

   Я снова бросил взгляд на кружево рукописи.

   "Рассвет разодрал мне веки, по виску прогромыхало уличное колесо. Я приподнял голову с мягкой тапки с заправленным в неё носком.

   – Кстати, Джордж, – старательно вывёл над моим ухом неугомонный старик, – что значит «упёртый перечник»?

   – Это... как бы вам объяснить.... Это такой человек,... который составляет перечни...

   – Списки, каталоги?

   – Да. Пока не упрётся.

   – Полные, исчерпывающие списки?

   – Точно.

   Гёте удовлетворённо закивал. Он успел нарядиться, даже цветок в петлицу засадил.

   – Очень хорошо. Я вынужден вас покинуть часов на пять. Мои домашние осведомлены на ваш счёт. Пользуйтесь всем, что вам понадобится, библиотека в вашем полном распоряжении. Я также пригласил для вас портного – он прибудет через полтора часа, а цирюльник уже ждёт...

   – Спасибо, но я привык сам приводить порядок свою голову, а одежду заказал ещё вчера и велел притащить к вам домой к полудню.

   – Замечательная предусмотрительность! Мы с вами непременно сходим куда-нибудь вечером.

   – До вечера надо дожить.

   С висков Советника приподнялись сединки. Он пригладил их, вежливо поклонился мне со знакомой снисходительной улыбкой и удалился.

   Поскольку в своём одиночестве я только и делал, что висел неугасимой лампадой перед портретом Шиллера, ко второй половине дня вид у меня был подвыгоревший, и Гёте уже не заикался ни о каких выходах в свет, я же, не отрывая глаз от прелестной картинки, пропел, что завидую другу такого красавца. Старик долго переваривал, потом спросил: «Вы любите цветы?».

   – Я зверей люблю, – ответил я.

   – Это заметно. Но я всё же хочу показать вам мою оранжерею.

   В просторной стеклянной палатке действительно было много разных трав с толстенными стеблями и большими яркими цветами. Советник благоговейно надел серый фартук, перчатки (я тут подумал, что он, верно, глубокий масон), накачал воды в лейку и стал обихаживать своих бесчувственных питомцев, рассказывая что-то о каждом, при чём латыни в его речах было больше, чем чего-либо другого. Он ещё спрашивал у меня английские названия этих растений, демонстрируя талант находить чужие слабости. Какое-то время мне удавалось выкручиваться, но когда я нарёк хризантему одуванчиком, его превосходительство раскусил меня и совсем крепко насупился. Вдруг я заметил бьющегося лбом о стену матёрого шершня, указал на него Гёте и сказал:

   – А вот это худшее насекомое наших широт – разбойник шершень!

   – Его укус опасен для жизни?

   – К сожалению, нет. Но зато стаи этих чудищ нападают на пчелиные гнёзда, убивают всех защитников и поедают детей. Вот так... Дайте мне, пожалуйста, стеклянную банку и плотный лист бумаги.

   – Хотите его поймать?

   – Ага.

   – И что вы с ним будете делать?

   Он подумал: «Я не хочу ни иметь эту тварь в своей коллекции, ни смотреть, как её раздавит этот сумасбродный мальчишка».

   – Как что? Выпущу.

   Садовод притащил колбу с бумагой, и, опытный ловец, я с первого приёма заполучил в сосуд хищника. Мы рассмотрели его под такую мою тираду:

   – Если бы я встретил его нападающим на улей, я голыми руками оторвал бы ему голову; если бы его слопал грач, мне было бы наплевать, но дать ему медленно умирать в этой благоуханной тюрьме я не могу.

   Через минуту шершень с леденящим сердце гудом улетел на волю, а Гёте, начинающий уставать от меня, спросил:

   – Так какое там у вас ко мне важное дело?

   Мы вернулись в дом.

   – Я написал одну драматическую поэму. Друзья говорят, что она до неприличия похожа на вашего «Фауста».

   – Вы хотите мне её показать? – великий автор чуть закраснелся, – Что ж. Охотно взгляну.

   – Вы ведь знаете обо мне больше, чем показываете! Узнайте ещё: я дорожу своей честью. Если вы сочтёте это неоригинальным, я на ваших глазах сожгу рукопись.

   – Вам настолько безразлично ваше творение?

   – Оно останется со мной – в моей памяти – проживёт свой век и умрёт вместе со мной, но никто не посмеет упрекнуть меня в эпигонстве!

   – Ну-ну, не надо так горячиться. Дайте мне вашу поэму и сорок минут.

   Прошёл час моего рассматривания гербариев. Господин советник вырвался из кабинета, как ошпаренный, схватил со стола стакан, выплеснул в рот, упал за стол, подоткнул под голову неверную руку. Посидев так немного, он перевёл каменный взгляд на меня, ни живого ни мёртвого, и загробно произнёс:

   – Я действительно наслышан о вас и прочёл почти все ваши сочинения, и узнал вас ещё раньше, чем разбудил, и сразу понял в вас большой талант... И вы ведь сами цените себя высоко. Вам много раз говорили в лицо, что вы – гений. ....... Вы, видимо, сочли, что вам всё дозволено... Допустим, вам не понравился мой «Фауст». Вы сели за пародию, увлеклись,... ещё больше увлеклись и как никогда настойчиво указали на ваш семейный скандал, о котором уже все знают, что он был, но не всё ещё – в чём он состоял!... Но зачем вам понадобился этот eintopf из древней нечисти, призраки какие-то, колдунья эта? А главное, зачем вы это привезли мне!? Если бы вы были моложе, я счёл бы вас просто наивным лоботрясом, но передо мной мужчина и признанный писатель! Вы хотите, чтоб это читали? Чтоб мой «Фауст» стал посмешищем, а молодые люди начали влюбляться в ближайших родственниц, потом призывать стихийных духов и смерть!? Вы готовы сделать всю Европу жертвой вашей сердечной невзгоды?! Как вам не совестно?!! Покиньте меня сейчас! Если моё мнение переменится, я вам напишу.

   До меня донёсся собственный спокойный голос, требующий вернуть рукопись.

   – Нет, я сохраню этот шедевр, покажу знатокам и любителям..."

Здесь был допущен пробел в две строки, а дальше почерк автора несколько изменился.

   "Теперь я сижу на мосту и курю. Мне ничего не остаётся, как утешаться воспоминаниями о премьере «Корсара», когда мои лучшие друзья, простые добрые души обхохотали меня с моим издельем, как пьяного индюка на катке. Я выскочил на улицу, добежал до реки. Было так больно, что, казалось, между прыжком и погруженьем в воду прошёл целый день.

   Наконец всё исчезло, я выпал в другое измерение, в его тугой холод. Там не было никаких сил и мыслей, а время чувствовалось так, как чувствуется ветер в воздухе. Я открыл глаза, ничего не помня, лёжа на груде ржавого железа и битого стекла, покрытого полипами; чёрные водоросли струились из щелей дна, как кровь из ран. Шёл редкий дождь из окурков, огрызков, разорванных писем; причудливой глубоководный рыбой, состоящей их одной лишь зубастой раззявленной пасти, лениво опустилась консервная банка и, отыскав последнюю пядь чистого ила, врылась в него. Яхтёнка проплыла надо мной, как дохлая акула брюхом вверх. Я подобрал мои ноги, руки, оттолкнулся чёрти от чего и всплыл.

   Живой мир поприветствовал меня девичьими визгами и полицейскими свистками. Мне помогли выкарабкаться и предоставили собственной милости с эполетом из водяной травины. Память вернулась и повела меня домой, где эти лодыри и кретины продолжали мусолить поэму. Смеха уже не слышалось, напротив, все сидели вокруг чтеца в волнении и печали, грызя губы и ногти, хмуря брови, почёсывая затылки. Я привалился плечом к косяку и свистнул. Обернулись. Некоторые встали.

   – Сэр! – прошептал Майк, – Это что-то с чем-то!

   Я слабенько улыбнулся, и они тотчас показали мне затылки.

   – Эй, а как насчёт чаю?

   – Спасибо. / Попозжее. / Не хотим.

   – Я – хочу!.... Вы меня слышите?

   – А? / Чего? / Да мы сейчас / Вот только дочитаем / Тут немного осталось / Уж до того здорово! / Так за душу и берёт!

   И снова уткнулись. Я схватил со стены саблю, одной левой разорвал кружок любителей поэзии, рубанул по листам в миллиметре от держащих их пальцев и повторил, глядя в глаза читателю:

   – Заварите мне чаю, и поскорей, – к другим, – А вы приготовьте ванну, свежее бельё и приберите эту бумагу.

   Почтительные сгибы, робкое шарканье, шелест под ногами, и вот я одиноко сжимаю эфес в собственной гостиной – любуюсь своим зеркальным отражением.

   Отражение в немецкой речке не так красиво. На набережной зажигают фонари"

Новый пробел, сильное искажение почерка.

   "Я мог искать гостиницу, но хотелось приключений. Подкараулил солидного бюргера и оторвал ему рукав. В полицейском участке неожиданно быстро оценили по достоинству мои документы и стали допытываться, кто я такой на самом деле. Нашли у меня какие-то итальянские вещички, чуть было не записали меня (тут приписка сверху: «раньше времени») в карбонари, но я не давал повода, говоря только по-английски. В ответ на вопрос, что я делаю в Ваймаре, я написал на чистом листе «Гете», что не произвело никакого эффекта. Естественно: все знают Гёте и где он живёт, и под покровом этого знания можно замышлять что угодно, особенно с итальянским огнивом в кармане.

   Назвав в районе полуночи своё настоящее имя, удостоился долгожданной затрещины – причём от того, кто прежде беседовал сравнительно любезно. «Могу вас понять», – сказал я этому горячему сердцу. Товарищ сорвавшегося пошумел на него и выгнал, сел передо мной, снял нагар со свечи, выдвинул стольный ящик, вынул какую-то картонку, запялился на неё, на меня, повторил, отклонившись вбок; убрал, отдулся, вытер лоб, подёргал галстук, взял перо, нарисовал вокруг слова «Гете» пятиугольник в виде дома, сказал: «Фы» и уткнул в столешницу два пальца – указательный и средний – вилкой, остальные сложил у ладони, пошагал этими подобиями ножек к нарисованному дому. «Похоже,» -признал я, поскольку конечности получились разной длины... Зайдя пальцами в обведённое поле, чуть не наступая на великое имя, следователь многозначительно посмотрел на меня, потом развернул кисть, вывел вовне и спросил меня: «Та?». Он хотел знать, успел ли я побывать у Гёте. Я закивал. Меня угостили папироской, парой ласковых слов и отправили в камеру.

   Вот сейчас начнётся самое интересное, сейчас мы посмотрим, кому будет хуже".

   Большой пробел, какие-то подозрительные бурые пятна на бумаге, почерк едва разборчив.

   Я отложил рукопись и глубоко задумался.

   «Велик, но однообразен,» – говаривал о Байроне Пушкин. Ни той, ни другой характеристике я не нахожу подтверждения в этом документе. Но кто поручится за подлинность его? Эта девушка – не безумица ли, не авантюристка ли?

   Но ведь стоит же этот отель, и гостят в нём поклонники мрака и смерти, и чего-то же боятся пастухи...

   Мой блуждающий взгляд остановился на завешанном портрете. Зачем так? Чего я забоялся вчера? Долой эту тряпку!...

   Нет, не поднимается рука. Лучше уйти. В конце концов я ещё не завтракал. Толкаю дверь – она не поддаётся. Что за притча! Прислушиваюсь, улавливаю какие-то голоса, как будто выстрелы, крики... Я кинулся открывать шкапы, выдвигать ящики из комода, и себе на изумление в одном из них нашёл дюжий топор, остальные же были набиты патронами и, очевидно, ручными бомбами. Я принялся бить по двери. С первого удара лезвие застряло – мне едва удалось его выдернуть; рукоятка выскальзывала из непривычных моих ладоней, щепки отлетали мне в лицо. Наконец я додумался колотить обухом и быстро сокрушил мою преграду.

   В гостинице воцарилась тишина, не сулящая ничего доброго. Я крадучись спустился по тёмной лестнице и заглянул в зал. Там было пусто. Альбина сидела на моём прежнем месте и курила длинную трубку, в протянутой по столу руке сжимая пистолет. Прямо под моими ногами пол был забрызган... кровью!

   – Что случилось? – спросил я, – Вы ранены?

   – В каком-то смысле да, – проговорила она, – Но скоро полегчает.

   – Но что же произошло? Где все?

   – Ушли.

   – Куда? Почему?

   – По моей настоятельной просьбе, – приложила дуло плашмя к своей щеке, – Я убедил их покинуть мой дом.

   – А чья это кровь?

   – Мальчишки. Помните, он вчера был тут с мамашей.

   – Вы стреляли в ребёнка!!!?

   – Он первый направил на меня оружие. Вон оно валяется. Можете забрать себе.

   – Боже! Это же игрушка!

   – Он так не думал. Я почтил его мнение и пыл, но преимущество осталось за мной, а он отправился щеголять со шрамом на щеке, сможет теперь похвалиться, что сражался в горах с бандитами, друзьям, отцу, невесте... По-моему, не самое плохое приобретение для парня.

   – Но зачем всё это!? Что вы теперь намерены делать?

   – Разграбить эту халупу. Всё равно добром со мной тут не расплатятся.

   Я прислонился к стене мокрой спиной, с трудом перевёл дух. Альбин жадно кусала мундштук, долго молчала, потом напомнила:

   – Вы напрашивались мне в товарищи.

   – В таких делах – никогда! Если все люди ушли,... я тоже уйду... Счастливо оставаться!

   Однако я не двигался с места. Разбойница тёрлась щекой о дуло и сверлила меня глазами. Продлилось ещё несколько мучительных минут безмолвия, нарушенного мной.

   – Мисс Байрон! Позвольте мне уйти. Я мирный человек, любитель поэзии...

   Злодейка изготовила пистолет к выстрелу.

   – Бога ради, подумайте – о моей... матери!...

   Мятежница вскочила, опрокидывая стол, и крикнула: «Матери!», целясь в меня. Я вскрикнул и зажмурился, и прошептал:

   – Она одна...

   – Вот кого мне точно не жаль! – зашипела Альбин у самого моего уха, – Посмотрите-ка, что у меня есть. Это не ваш паспорт? А в этом блокнотике не адреса ли ваших родичей? Я охотно выступил бы с ними в переписку.

   – Чего вы от меня хотите!?

   – Берте стулья и скамейки, всё, что горит и ничего не стоит; выносите наружу, соорудите костёр полумесяцем у крыльца и постарайтесь поддерживать огонь до полуночи, а не то я вас выдеру, как нерадивую весталку.

   Невозможно описать дикую жестокость её глаз в тот момент. Я пролепетал:

   – Вы чудовище!

   – Забыли эпитет – прекрасное!

   Потерянный, раздавленный, я повиновался. Вскоре перед злополучным отелем запылала сломанная мебель. Я вспомнил знаменитый пассаж об Александре Македонском из «Ревизора» и горько засмеялся.

   Альбин тем временем обыскивала комнаты гостей, собирала деньги и ценности в сумку; одежду, книги, документы швыряла с балкона мне.

   – Зачем этот костёр? – спросил я.

   – Дым будет виден издалека. Они решат, что мы спалили хибару, и не поспешат обратно.

   – Я устал. Я не завтракал, а ведь уже пора обедать. Если мы товарищи, то с товарищами так не обращаются!

   – Ладно, идите перекусите, а я тут послежу, – ответила девушка непривычно милостиво.

   Стол стоял на месте, а на нём лежал хлеб, масло, ветчина. Я наскоро утолил голод, но ещё больше ослабел духом, мне неудержимо захотелось плакать. Казалось, что весь мир распадается на куски и летит в пекло, и это делается моими же руками! Едкий дым заполняет мою грудь. Вся моя душа выгорает изнутри. Скорей бы покончить со всем! Я сходил в нумер, взял там свой томик «Манфреда» и понёс к костру, где уже обугливалась отодранная вывеска. Моей тиранки там не было, и я мог без стеснения отдаться моей скорби, когда пламень стал пожирать страницы некогда святой для меня книги. Прощай же навсегда, мой развенчанный кумир! Ты оказался демоном зла и разрушения. Пусть я останусь нищ, но не предам добра...

   Тут на почерневший пустой переплёт обрушился лицом вверх ночевавший с нами портрет из рук бесноватой дочери.

   – Салют, капитан! – крикнула Альбин, – Твой лик не более уместен здесь, чем крест над дверями борделя!

   На щеках Поэта вздулись отвратительные пузыри, язык огня разорвал его рот, другой перерезал горло, третий стал рвать волосы с головы. Нос провалился, как у сифилитика, глаз вытёк... Я застонал от ужаса и отвернулся, но тут увидел такое, что даже на вопль моих сил не стало: в пяти шагах от нас стоял человек, всеми чертами – точно ожившая, восставшая из пепла картина, если не учитывать, что одет он был проще, а на спине имел горб, вдвойне уродливый рядом с этим удивительно красивым молодым благородным лицом. Правой рукой он опирался на высокий посох, левой держал на верёвке белую козу. Я пошатнулся и упал на колени.

   – Здравствуйте, господа, – сказал тут пришелец, поклонившись, кротко, но с достоинством, – Это гостиница?

   Ему никто не ответил, только костёр свистел и трещал. Коза пугливо проблеяла.

   – Наверное, да, – молвил странник и побрёл к крыльцу.

   Я поднялся и посмотрел на Альбин. Она была ошарашена не намного меньше моего.

   – Что это? Призрак?

   Мы постояли ещё немного, недоуменно глядя друг на друга, и, не сговариваясь, наперегонки побежали к дому.

VI

   Ресторанный зал был разорён и опустошён. Один только стол мой уцелел и лавка перед ним. На ней и лежал пластом наш новый гость. Посох он выронил, освободившейся рукой прижал к груди снятый рюкзак (я очень порадовался, что горб оказался мнимым). Вторая же рука его висела на верёвке, обвязанной вокруг запястья. Коза стояла рядом, бессмысленно озираясь и издавая плачущие звуки. Никакая мрачная таинственность не сочеталась с этой жалкой картиной. Альбин нагнулась над спящим, обнюхала его шею, языком отвела волосы с его лба и засмеялась:

   – Никакое это не привидение.

   Она сняла с себя сюртук, свернула в рулон, заботливо подсунула под затылок гостю, достала кинжал и перерезала верёвку у его кисти, уложила руку ему на живот, потом присела на корточки и осторожно поцеловала в губы. В этом было что-то трогательное. Дикое создание ощутило симпатию и вот так прямо выразило её. Губы юноши шевельнулись, и я расслышал выговоренное им слово: «Эмили». Альбин распрямилась со стремительностью пригнутой к земле и отпущенной ветлы, рванула из объятий спящего его сумку, чем разбудила его. Он резко сел, встряхнул головой, нахмурился, осмотрелся и уставился на нас, словно ожидая объяснений.

   – Кто вы такой? – сурово спросила разбойница.

   – Человек, – отвечал он, спокойно глядя ей в лицо.

   – Что вам здесь надо?

   – Мне нужен кров и еда.

   – А где был ваш кров прошлой ночью?

   – Нигде. Я шёл.

   – Что же случилось? Почему вы лишились всякого пристанища? – полюбопытствовал я.

   – Какая вам разница? Я же не спрашиваю вас ни о чём. Помогите мне, если можете. Не можете – не надо, но к чему допрос!

   – А я вот, – похвалилась мисс Байрон, – не скрытен, и хочу довести до вашего сведения, что мы с приятелем – грабители и, соответственно, грабим сейчас этот отель.

   – Делайте, что вам угодно. Я вам не помешаю. Мне нужны только кровать и что-нибудь съедобное, чуть-чуть. Я слышал, что, если после долгой голодовки сразу много съесть, может так скрутить живот, что Богу душу отдашь.

   – Верно.

   – Вот перед вами пища! – радушно предложил я, указывая на свой почти нетронутый обед.

   – Простите, но я ещё вижу разницу между едой и объедками, – ответил бродяга с манерами принца.

   Альбин усмехнулась, ничего не говоря вышла в хозяйскую дверь, как позже выяснится, ведущую на кухню. Я тут же бросился к незнакомцу, шепча:

   – Клянусь вам, я честный человек, меня принудили участвовать в преступлении. Вы знаете, кто эта женщина?

   – Какая женщина?

   – Мой... Тот, кто говорил с вами, – переодетая девушка.

   – Так девушка или женщина?

   – Во всяком случае, она не мужчина, за которого себя выдаёт, но самое поразительное, что она – родная дочь лорда Байрона!

   Незнакомец посмотрел на меня без определённого выражения и спросил после короткой паузы:

   – Зачем вы это мне рассказываете?

   – Чтоб вы знали.

   – Да что мне за забота? Каждый приходится кому-то дочерью или сыном.

   – Но Байрон – это, согласитесь, не «кто-то»!...

   – Не могу согласиться. О всяком человеке, будь он даже мёртвым, следует говорит «кто».

   – Я имел в виду, что он был не один из всех, не из обычных людей!

   – Ну и Бог с ним.

   – Но она!...

   Тут вернулась Альбин, неся сдобный колобок, обсыпанный кунгутными семечками, и кружку пива.

   – Ешьте медленно.

   – С вашего позволения я займу какой-нибудь ненужный вам номер.

   – Будьте как дома, – с шутовским поклоном ответила разбойница.

   – Нет уж, предпочту таверну с ворами! – глухо вырвалось у молодого человека.

   – О! золотые слова! Давайте помогу. Как вас звать?

   – Джеймс.

   – Я Альбин.

   Они скрылись на лестнице. Я вздохнул и доел ветчину. Хоть новоявленный гость казался эксцентричен, от его присутствия мне сделалось покойнее, и любопытство моё он растревожил. Определённо эта личность таит свою загадку. Воображение помимо воли стало набрасывать сюжет: Альбин и Джеймс влюбляются друг в друга, а потом узнают друг в друге детей одного отца. Трагедия повторяется!... Но есть ещё некая Эмили, ещё одна тайна...

   Вдруг наверху грохнул выстрел.

VII

   Зачем она это сделала? Из ревности? Безумной зависти? Чистого безумия? Или это он решил умертвить циничную злодейку? Или они нашли постояльца, не успевшего скрыться?

   Думая так, я пробирался на второй этаж. Левое крыло коридора было затуманено пороховым дымом, сквозь который, впрочем, нетрудно было разглядеть распахнутую дверь в самый отдалённый нумер. Я устремился туда. Верно, у меня уже вошло в привычку пренебрегать чувством самосохранения.

   К великому счастью я застал моих героев живыми и невредимыми. Выстрелом был просто раздроблен дверной замок. Они стояли у кровати, на которой лежала бледная красавица с разметавшимися длинным чёрными волосами.

   – Господи! А это ещё кто? Она жива?

   Альбин приникла ухом к её груди и покачала головой. Джеймс поднял с пола раскрытую книгу.

   – По-моему, это Библия. На латыни. Я не очень разбираюсь... Тут отметка.

   Всезнающая мисс Байрон приняла из рук нового друга книгу и тотчас опознала книгу Судей, главу об Иеффае и его дочери, отмечены же чёрным по полям были слова: «взойду на горы и оплачу девство моё»; Альбин нашла под кроватью опустошённый тюбик снотворного.

   – Ясно. Самоубийца.

   – Ужасно! Такая молодая!

   – Она ещё не умерла, но вот-вот отойдёт.

   – Что мы можем сделать!?

   – Нужно её расшевелить.

   – Но как?

   – Есть один старый проверенный способ, – Альбин стянула с несчастный одеяло, – Милашка, верно? ... Кто начнёт?

   Меня затошнило от злости на эту распутницу. Уверен, что Джеймс разделял мои чувства. Но оба мы, желая уйти, не могли оторвать ступней от пола, а глаз – от умирающей красавицы.

   Новой неожиданностью стал какой-то странный тонкий протяжный скрип, прерывающийся и возобновляющийся ещё громче. Джеймс ахнул и выскочил из комнаты. Я – за ним. Мы прибежали в нумер с противоположного края коридора. Англичанин схватил свой рюкзак и вытащил оттуда плачущего младенца, неумело обмотанного каким-то тряпками. В воздухе сразу крепко запахло простоквашей. Джеймс распеленал дитя, кое-как обтёр его, шёпотом бранясь и корча гримасы, потом вышвырнул тряпки за окно, а младенец – мальчик – не унимался. Выглядел он болезненно, всё его тельце было измято. Джеймс сидел на кровати, косясь на него с выражением беспомощной жалости. Непохож был этот голосок на тот, что я слышал в бедной хижине. Прежде я думал, что так стонать и хрипеть могут только старики на смертном одре...

   – Чей это ребёнок?

   – Мой.

   – Ваш сын?

   – Да... Бедняга...

   – Умоляю, расскажите!...

   – Да оставьте меня в покое! – злобно прокричал молодой отец.