Текст книги "Материалы к альтернативной биографии"

Автор книги: Ольга Февралева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 21 страниц)

   На том мы простились. Наконец-то я вернулся в свой нумер и зарыл голову в подушки.

XV

   Утро било в окна солнечными лучами; в яркой зелени сада весело щебетами птицы и всюду искрилась роса. Я соскочил с постели, окатился в баньке прохладной водой, бодро оделся и пошёл будить соседа, но тот сам уже встал, успел принять ванну и теперь стоял посреди своей комнаты в шёлковой пижаме, вытирая полотенцем волосы. На его ложе сидела, поджав ноги, кормилица с ребёнком. Я заподозрил, что не только невинные обязанности выполняет тут эта женщина, и насупился.

   – Здравствуйте, Стирфорт. Надеюсь, вам стыдно.

   Он озадаченно посмотрел на меня:

   – Что на сей раз?

   – Вы беспардонно уснули во время рассказа Джозефа!

   – Разве он говорил о чём-то очень важном?

   – Возможно, вам безразличны жизнь и смерть лорда Байрона, ну, так нечего было вовсе с нами ходить!

   – А мне, может быть, легче засыпается, когда кто-то гундит над ухом. Кому я помешал? И разве то, что Байрон жил и умер, – новость?

   – Нет, но как он жил и умирал – тут столько тайн!...

   – И поводов для сплетен. По-моему, если вам не довелось лично присутствовать при чьей-то смерти, то доискиваться, как там всё прошло, нескромно, нетактично, как, например, рассматривать человека, когда он спит или подглядывать за ним в уборной. Если бы вы своим любопытством могли что-то исправить, если бы вообще надо было что-то исправлять...

   – А вам никогда не хочется изменить что-то в этом мире?

   – Оттого, что я развешу уши для какого-то анекдота, в мире вряд ли многое изменится.

   – Вы неисправимы!

   Он пожал плечами, а я вышел, браня себя за то, что вообще к нему сунулся.

XVI

   Залитый солнцем сад быстро рассеял мою досаду. Откуда-то из-за дома доносились удивительно красивые струнные звуки. Я обогнул левый угол и попал на лужайку, ведущую к раскидистой яблоне, под которой красовался живописно облаженный камнями водоём, из которого вместо кувшинок росли розы – то были те самые цветы, судьбой которых так гуманно распорядился вчера камердинер учёной леди. На берегу розового пруда сидела златовласка в тонком белом платье, похожем на ризу ботичеллиевой Примаверы; она перебирала пальцами струны маленькой арфы. Единственным драгоценным украшением её был крупный фероньер у самого пробора волос. Я узнал Медору! Своим чуть удлиненным лицом она была похожа на Аду, только все черты и краски его были теплей и мягче. Особенно трогательны были веснушки, осыпавшие не нос, а веки, виски и щёки под самыми глазами – светлыми аквамаринными.

   Я присел на траву на приличном расстоянии и заговорил учтиво:

   – Не потревожу ли я вас, сударыня, своим присутствием?

   – Обычно это я всем мешаю, – печально и смиренно ответила Медора.

   – Все мои намерения в том, чтоб быть вашим другом. ... Как вы себя чувствуете?

   – Я очень устала за ночь, но утро прекрасно, и мне уже лучше.

   – А вы... помните, где были ночью и что делали?

   – Да. Я танцевала в «Красной мельнице».

   – Но... что вас... заставило?...

   – Долг.

   – Перед кем?

   – Перед моим отцом. Он с рождения был хромым и не мог танцевать. Я посвящаю ему мои выступления. Мне кается, что он смотрит на меня, и ему отрадно...

   – Но не подвергаете ли вы опасности вашу честь в столь сомнительных заведениях?

   – Какая честь может быть у незаконнорожденной? И где ещё мне танцевать? На балы меня не приглашают.

   – Но есть же балетные театры...

   – От кабаре при борделях они отличаются лишь адресами и непроходимы ханжеством. Мне всегда был отвратительна их лицемерная слащавость. Перед кем извиваются в самых противоестественных движениях тамошние бедняжки? Перед ожиревшими тупыми нуворишами и их расфуфыренными старухами! Моим же искусством наслаждаются подлинные ценители красоты. Я не беру никакой платы. Моя награда – вдохновлять людей на творчество. Вы знаете, кто ко мне сватается? Гении!... А этот Макс хочет выдать меня за какого-то солдата!

   – Я поговорю с ним и обязательно заставлю его предоставить вам свободу!...

   – О, нет! Не говорите ему, что я жаловалась! Вы не знаете его! Он – просто больной! Отчего, по-вашему, умерла его жена и сбежали дети? Он самый отъявленный садист, какого только можно представить!

   – Но что же ваша семья?...

   – Эти люди только рады тому, в каком положении я оказалась! Я всегда была у них как бельмо в глазу! В день моей смерти они закажут благодарственный молебен, и я давно бы простилась с жизнью, но у меня на руках дочь!...

   Комок в горле, резь в глазах!... Обнять бедняжку, приласкать на совей груди, как Миньону, увезти отсюда в тихие счастливые края! Жениться самому!......... Но матушка... Стиснув руки, я в смятении озирал омрачённый в моих глазах сад. Вдруг словно по моим следам на лужайку вышла вся торица младших Байронов. В середине величаво выступала леди Ада.

   – Вот у тебя, Элли, есть лошадь? – спрашивала она у сестры, вразвалку бредущей в своём турецком архалуке.

   – Где ты у меня её видишь? – ответила вопросом Альбин.

   – А у вас, Джеймс?

   – У меня даже козы нет.

   – Так скажите мне на милость, почему высказывание «у каждого есть свой конёк» считается остроумным и правдивым?

   – Конёк – это не лошадь, – ввязался в довольно глупую дискуссию наш лорд, – Так называется какая-то причуда.

   – А почему бы причуду не называть, например, апельсином или зонтиком, вороной или креслом, молочником или ухом? Почему из тысяч существительных этот писатель выбрал именно коня, точней конька?

   – Наверное, он раскрыл наугад словарь и ткнул карандашом, – насмехалась Альбин.

   – Наверное, он подумал о том, что, если у кого-то есть конь, тот этот человек к нему очень привязан, – продолжал свои мальчишеские мудрствования Джеймс, – Это такая метафора.

   – Метафоры суть вербально-образные уравнения, приводящие нас к каким-то моральным понятиям, и метафора всадника отсылает к двойственности человеческой натуры, к присутствии в ней животного начала, выражающегося, например, в половой невоздержанности, а так же к предполагаемой способности человека победить дурные инстинкты, что, впрочем происходит далеко не всегда.

   Озвучивая это напыщенное толкование, учёная дама приблизилась к нашему пруду и посмотрела на плавающие розы, как на груду щебня.

   – К чему вы это всё говорите, сударыня? – вспыхнула тут Медора, – На что вы намекаете?

   Леди Ада глянула на неё, и на её мраморном челе зарябил нешуточный испуг. Казалось, она не хотела верить своим глазам... Она растерянно глянула на Альбин. Та только чуть заметно склонила сокрушённое лицо...

   – Мы, сударыня, – нервозно ответила наконец графиня отверженной сестре, – говорим не о ком-либо из людей, а о словах и их порочности.

   Медора встала, приблизилась к Аде, как мне показалось, копируя её походку.

   – Значит, словам присуща половая невоздержанность? Вот это открытие!

   – Прежде чем встревать в чужие разговоры, надо хотя бы поздороваться...

   – А почему бы, видя перед собой человека, не прервать разговор, и не поздороваться с ним?

   – Здравствуйте, кузина, – пасовала Ада.

   – Привет, – выплюнула сквозь зубы Альбин, а Джеймс ограничился чем-то вроде поклона.

   – Вы видите, – обратилась Медора ко мне, – как они на меня смотрят? Они пришли сюда, чтоб надо мной издеваться! Им кажется, что они лучше меня! Да! Я пляшу голая в непотребных домах! Но отчего торговать телом хуже, чем торговать умом или промышлять грабежами, как некоторые...

   – А ну заткнись, не то отправишься кормить пиявок! – вскипела Альбин и ринулась было на обличительницу, намереваясь столкнуть ту в пруд, но Ада удержала её за рукав:

   – Стой, Элли! Ей же только этого и надо! Не отвечай ей. Она ненормальная.

   – Они презирают меня, хотя по совести, не я, а они – ублюдки, ведь моя мать была единственной женщиной, которую отец по-настоящему любил! – продолжала Медора, и леди Лавлейс, только что призывавшая к хладнокровию, сама замахнулась на неё, но дерзкая танцовщица ловко отскочила и закатилась звонким хохотом. Преследовать её Аде помешала Альбин: она вдруг мертвенно побледнела и вцепилась в плечо сестры, чтоб не упасть, другой рукой схватившись за подреберье. Джеймс подержал её с другой стороны.

   – Что с тобой? – спросил.

   – Что ты? – эхом вырвалось у Ады.

   – Не знаю, – пробормотала Альбин, – Наверное, у меня аллергия на слово «мать».

   – Тогда тебе можно только посочувствовать! – крикнула ей Медора.

   – Я провожу тебя домой, – поспешно предложила занемогшей леди Ада. Они ушли, а Стирфорт, верный своим принципам невмешательства, сел под соседним деревом и закурил.

   Медора ликующей победительницей прохаживалась вдоль пруда:

   – Они думают, что я боюсь воды! Смотрите! – она грациозно присела на краю, поочерёдно спустила в пруд ноги, погрузилась по саму грудь во влажные розы и побрела на середину водоёма, где выбрала самый прекрасный цветок, словно распустившийся на небе в час утренней зари. С ним она выбралась снова на траву, подошла ко мне... Мокрая одежда окутала её фигуру прихотливыми волнистыми складками, кое-где натянулась, облепив её прелестные округлости.

   – Это вам, – она протянула мне розу.

   Наверное, Фауст, заключая договор с искусителем, надеялся волей и хитростью избежать своего поражения, но в тот момент я понял, что миг настоящего счастья сам по себе останавливается и растягивается до бесконечности..............

   – А мне? – спросил Джеймс.

   – Вам страшно оказывать знаки внимания, – сказала ему Медора, – Вас охраняет свирепая тигрица... Теперь она окончательно сбесится.

   – Теперь?...

   – Когда она брюхата.

   Джеймс вытянулся всей спиной по стволу, жадно втянул дым и выговорил:

   – Где вы нахватались таких вульгарных слов?

   – Ах, – Медора виновато оглянулась на меня, – я росла в семье военного: там только так и выражались... Таков и жених мой...

   «Мама! Мама, где ты?» – раздался откуда-то детский голосок, и Медора радостно закричала: «Я здесь!», но не тронулась с места. Вскоре к нам вышла маленькая Мэри. Увидав мать, она со всех ног бросилась к ней, а та, встав на колени, ласково улыбаясь, взяла её за ручки.

   – Здравствуй, моё солнышко. Как тебе спалось?

   – Плохо, – девочка смотрела хмуро и тревожно, – Я боялась за тебя.

   – Ну, видишь – я цела.

   – Ты мокрая! Зачем ты полезла в воду!? – эти беспомощно негодующие восклицания подошли бы матери непоседы и неслуха, а не крошечной девочке. Беспечна же была женщина:

   – Ничего, я сейчас переоденусь. Может быть, тебе поспать сейчас? Ещё рано.

   – Нет. Я иду к мессе. ... Тебе тоже надо.

   – Я не могу. Помолись ты за меня, ангелочек, – Медора поцеловала дочь в лоб; та не смягчалась.

   – Ты вся холодная. Иди сейчас же в дом! – Мэри властно дёрнула мать за палец.

   – Хорошо-хорошо.

   – Я спешу. Не делай больше глупостей.

   Провожая взглядом убегающего ребёнка, Медора обняла себя за плечи и говорила о том, какое это счастье – дети.

   – Дети – это люди, а не счастье, – сказал из-под своей сливы Джеймс.

   – И вы полагаете, сэр, что вашему сыну нравится вдыхать табачный дым? – напустилась на него эта нимфа.

   – Если ему что-то не нравится, он плачет.

   – Вам действительно лучше пойти в тепло, – сказал я, – Пойдёмте вместе.

   – Нет, спасибо. Я одна...

XVII

   Граф де Трай склонялся над столом, где пасьянсом лежали раскрытые книги. Его белые волосы были расплетены и разложены по обе стороны груди; глаза скрывали необычные очки – прямоугольная полоса чёрного стекла в тонкой серебряной рамке, с невидимыми тонкими дужками, со складкой для переносицы. Я стал на пороге, перетасовывая в памяти жалобы Медоры и не зная, как начать разговор. Тут господин Макс ошеломил меня:

   – Я – садист, – сказал он, не поднимая головы, – лорд Стирфорт – эгоист, лорд Байрон – шизофреник, а мадемуазель Медора – всеобщая невинная жертва.

   Ноги сами поднесли меня к столу и подломились над пустым креслом.

   – Продолжайте, Иван.

   – Почему – почему я должен верить вам, а не ей!?

   – Вы не умеете отличить ложь от истины?

   – Нет! Научите меня!

   Макс снял очки и распрямился.

   – Главные признаки лжи – её предсказуемость и правдоподобие. Она паразитирует на наших желаниях и страхах, подстраивается под наши ожидания. Чем легче вам верится во что-то, тем вероятнее ваше заблуждение. Истина всегда удивительна, и мудрые издавна знают это. Вспомните Тертуллиана: «Credo quia absurdum est». Если вам этого мало, добавлю, что ложь всегда полна, завершена, в ней не остаётся пробелов, тогда как истины никогда не бывает достаточно, и поэтому самая страшная ложь успокаивает больше, чем самая светлая истина.

   – Я отнюдь не чувствую себя успокоенным.

   – Но её речи понравились вам больше, чем мои.

   – ... Я не хочу вас осуждать. Мне просто бесконечно жаль эту женщину!

   – Мне тоже, и потому я забочусь о ней, как могу, а вы что готовы для неё сделать?

   – Я считаю, что лучшее, что тут можно сделать, это устроить её замужество...

   – Вы не столько придерживаетесь этого мнения, сколько знаете, что брак Медоры уже подготовлен.

   – Но я не уверен в правильности вашего выбора!...

   – Я могу рассказать вам о нашем кандидате, – и он заговорил, как по писаному, – В девятнадцатом году Фредерик Тайфер обладал многомиллионным состоянием и до того прочно стоял на ногах, что позволил себе выгнать из дома жену с единственной дочерью. Вскоре его единственный сын подружился с неким графом Франкессини – Синей Бородой от дружбы: тот сходился с людьми, чтоб убивать их, и несчастный наследник вскоре покинул этот мир. Мать уже ждала его на том свете. Вернуть себе любовь дочери господин Тайфер не сумел. Он вышла замуж против его воли. После ее безвременной смерти старик долго судился с зятем, пытаясь отобрать внука, но проиграл процесс. Тогда наш Эжен, неспособный спокойно смотреть, как рушатся жизни богатых мерзавцев, отыскал где-то в провинции парнишку, которого представил племянником вышеназванного Тайфера. Вот этот протеже и сосватан к Медоре, и лучшей партии составить невозможно: юноша навек ушиблен чувством собственной исключительности и до костного мозга пропитан Стендалем. Военная карьера, слава героя, – вот, чем всё ещё наполнен дурацкий колпак его воли, а между тем он уже года три прозябает в ничтожнейших чинах; брак с дочерью великого человека залечит раны на его самолюбии. Мы ждём лишь истечения срока службы...

   – Но если он не люб своей невесте?

   – С чего вы это взяли?... – Макс вдруг встал, прислушался, вертя головой, потом быстро сказал, – Я вызову его сюда, и вы посмотрите... Сейчас мне нужно отлучиться. Библиотека ваша, – прибавил с улыбкой и вышел.

   Не трудно догадаться, какие книги я отыскивал, но в отличие от моего заветного героя, я быстро позволил сну меня сморить и протомить почти до ужина, на который сошлись все, кроме Альбин. Макс сказал, что она нездорова, но он дал ей лекарство, а мы, её товарищи хорошо сделаем, если навестим больную часа через два. Джеймс сидел, как на иголках, почти ничего на ел, но правила хорошего тона не позволяли ему сейчас же сорваться к подруге.

XVIII

   Воздух в турецкой комнате был тяжёл и приторно-горек. Среди бессмысленной пестроты ковров, подушек, мозаик на пышной кушетке лежала на боку бледная Альбин. Её лицо казалось каплей воска на многоцветном арабесковом платке. Она медленно подняла на нас усталые, затуманенные и слезящиеся глаза и только вздохнула, неопределённо качнула свесившейся рукой. Джеймс присел на пол, так что его лицо сравнялось с её.

   – Что у тебя болит? – спросил он, не зная, как это интонировать.

   – Живот, – слабо ответила она, – И не болит, а так... Сил просто нет...

   – Послушай,... а это... не беременность?

   – Нет. ... Уже нет.

   Медора заломила руки и закричала:

   – Как ты могла так поступить, несчастная! безумная!! преступница!!!

   Ада схватила её и вытолкала за дверь, обозвав лицемерной прохиндейкой, но та и из коридора донимала нас воплями об ужасном злодействе, которому нет оправдания и прощения. Леди Лавлейс и Полина вышли утихомирить проповедницу, а с Альбин остались только я да Джеймс.

   – Да, – сказала она, когда стало тихо, – убийство. Я убил... всё счастье мира – твою любовь... Ведь ты теперь меня возненавидишь...

   – С чего вдруг,... – Джеймс неумело погладил её по волосам, – Это меня не касается... Это только твоё дело... Ты... У тебя... нет никаких там обязательств...

   – Значит, мы останемся друзьями?

   – По-моему, ты как раз из тех людей, с которыми лучше дружить.

   – Давай вернёмся в Англию.

   – Давай.

   – Я стану телохранителем твоей... Эмили. ... Научу Дэнни плавать, стрелять и драться.

   – Отличная мысль. .................. А хочешь,... я принесу его тебе сейчас? Будешь думать, что он... Он сейчас стал тихий. И, кажется, немножко улыбается.

   – Н-нет, лучше не надо...

   – Всё, я уже решил.

XIX

   Он принёс ей младенца, оставил их вдвоём... и больше никогда он их не увидел, никогда.

   Возвращаясь к себе, он встретил Медору. Она рыдала; она бросилась ему на шею, стала умолять о спасении, предлагать себя жёны, клясться в вечной благодарности и верности, и нежности, и обещать детей, уют и счастье и целовать в самые губы...

   А на утро комната Альбин была пуста. На шестиугольном мозаичном столике лежал моток обрезанных медных волос и записка: «Прости, брат. Будь свободен. Сын тебя полюбит».

   Бережно держа этот клочок двумя пальцами, Джеймс погрузился в остывшую кушетку. Мы пытались что-то сказать ему, но он уставил на дверь остекленевшие слепые глаза и вдруг громко запел какую-то рыбацкую песню. Так до темноты он сидел и пел, пока не свалился в душные подушки.

   Эмили – а как она, интересно, повела себя, когда её муж, вдруг исчез вместе с их ребёнком? Справедливый – и подлый вопрос...

   Встал он вместе с солнцем, очень спокойно попрощался со всеми, сердечно поблагодарил Макса за деньги на дорогу, поцеловал руки дамам...

   – Я рад был с вами познакомиться, – сказал мне Джеймс, – Спасибо, что не считали меня лучше, чем я есть.

   – Вы могли бы – из этой благодарности – сделать кое-что? – спросил я и протянул ему бесценный дневник, – Прочтите.

   Он взял, промолвил: «Хорошо», и мы расстались.

   Ещё через день леди Ада отбыла на родину, а Полина – к своему жениху.

   Я дождался приезда господина Тайфера. Накануне Медора в слезах просила меня не оставлять её с ним наедине; я согласился дежурить ночью у двери этой помешанной. Когда я заступил на свой постыдный пост, суженый был уже внутри, а робкая невеста бесстыдно ласкалась к нему, рассыпаясь непристойной лестью и какими-то насмешками...

XX

   Вбежав прямо в спальню к Максу, я взвыл:

   – Ну, почему меня никто не любит!!?

   Белый маг вылез из-под чёрного одеяла, усадил меня, зажёг свечи.

   – Вас, друг мой, не никто не любит. Вас не любят женщины. Догадываюсь: вам знакомо ощущение, словно кто-то преследует вас, чтоб отнять всё, что вам желанно. Какой-то призрак внушает вам, что вы ни на что в мире не смеете претендовать, что вы не нужны миру.

   – Да! Но что это такое!?

   – Ваш природный соперник. ... Лучше об этом рассказал бы мой сын. У него была теория о том, что мужчина не может начать настоящей жизни, пока не изведёт со своей дороги своего отца.

   – Что значит изведёт?

   – Избавится от его влияния.

   – Уверяю вас, мой отец никакого вли...... Избавиться...... Но как?

   – Лучший способы тонки, косвенны. Насколько мне известно, «Манфред» – ваша любимая книга. Многие молодые люди разделяют это пристрастие. Почему?... Небольшая романтическая пьеса, взвинченная, мрачная, эклектичная... Кажется, что каждый может нечто в этом роде сочинить (– я покраснел – )... Известно, что до создания этой вещи автору отчаянно не везло в любви: женщины, которые нравились ему, были холодны, тех же, что влюблялись сами, отвергал он; и как сестрин брат, и как женин муж он был крайне неадекватен. А после «Манфреда» всё вдруг наладилось: появились и весёлые подружки, и постоянная дама сердца, и с достоинством переносимая недосягаемая любовь... При всём трагизме в этой поэме есть нечто действительно спасительное для потерянной души: вот эти строки: «I say`t is blood – my blood! The pure warm stream which ran in veins of my fathers and ours...». Вы слышали? Вот главное! Отец! Он наконец решился разобраться с ним – осмыслить эту связь, и получилось гениально: с одной стороны это другой, совсем непохожий человек. Тут-то бы и застонать о разобщённости, непонимании... Нет! За отцом безоговорочно признано право быть именно таким, в знак чего ему даруется собственное имя; его причастность к гибели Астарты, его вина перед детьми никак не раскрыты, зато звучат слова о кровной общности, которая важнее внешнего несходства. Неброский, периферийный мотив примирения с отцом – через какую-то духовную победу над ним и парадоксальную смену ролей – и составляет благодатность «Манфреда». Эпизод с кубком буквально перерождает героя. Приняв на себя грехи своего рода, он, во-первых, обретает дар речи: рассказывает колдунье всё то, о чём не мог говорить в начале с духами; во-вторых, вступает в общение с людьми, которых прежде презирал; в-третьих, определяется в своих желаниях; наконец, получает право на смерть, без которого жизнь пуста... Вам нужно сделать то же самое – возобладать над вашим отцом, подчинить его, взять над ним власть – только так вы перестанете его бояться, а там – дай Бог! – сумеете и полюбить его, то есть, по сути, самого себя. Тогда-то ваша жизнь и обретёт все равновесия! Вас привлекает литература? Напишите о нём!

   Мне захолонуло сердце, по ногам забегали мурашки, словно от меня требовали совершить убийство. Макс коснулся моей деревянной руки и прибавил:

   – Как о ком-то другом – как всегда все это делают.

   Скорее от тона его голоса и тепла его ладони, чем от смысла фразы, я успокоился. Мы проговорили до утра обо всём на свете, за всю последующую жизнь мне не встретилось собеседника лучше Макса. Суждения его были всегда неожиданны для меня. Когда я заговорил о романтизме в России, он удивился: «Зачем в России романтизм? Его суть в восстании против приличий, которые у нас окаменели, у вас же там – подобны майским побегам».

   Меня не обижали ни эти, ни другие слова; мне казалось, слушая его, я становлюсь сильнее. Мы вернулись к Охотнику.

   – Почему, – спросил я, – Манфред видит свою кровь на посуде какого-то простолюдина?

   Учёный и маг отвечал так же, как его дочь:

   – Ответов существует несколько. Первый: Манфред страдает гемоскопическим неврозом, и ему где угодно может примерещиться кровь. Второй: фигура охотника символизирует читательскую публику, которая одновременно спасает своим вниманием – и мучает поэта, как бы поедая или высасывая его. Третий: на период создания «Манфреда» приходится как окончательное осознание автором своего вампиризма, так и принятие им определённой позиции относительно незваного качества – позиции противления; возможно, на этом пути ему помогала держаться мысль о кровном братстве всех людей... Но я более склоняюсь к такой версии: Манфред, помнящий своего отца заядлым охотником, на дне сознания ассоциирует с ним этого охотника, на средней глубине просто невольно, навязчиво вспоминает отца, и в миг появления яркого сигнала – вина-крови – всё это взметается на поверхность... Возможно, тут ещё какая-то не слишком почтительная игра с христианским ритуалом причастия. Если бы я ставил «Манфреда» на сцене, я дал бы роли Охотника и Аббата одному актёру...

   – Ваш сын,... – робко, но неудержимо начал я, – отчего он бежал? Вы были с ним слишком суровы?

   – Почему вы так решили?

   – В вашей душе угадывается столь великая сила...

   Макс прищурился, как обласканный кот, но не улыбнулся и задумчиво проговорил:

   – Силой можно пользоваться – и не пользоваться. Жорж был бы достойным противником, и он хотел насладиться поединком, утолять свою жадную враждебность постепенно, постоянно,... а я сразу сдался. ... Он сочинял наши отношения, как мистерию, в которой мне досталась роль олицетворённого зла...

   – Значит, вы дали повод.

   – Я тысячу раз спрашивал его об этом. ... Нет, он ненавидел не мою особу... Это было как детская игра, в которой один изображает героя, другой – дракона. Поскольку я не хотел честно притворяться, Жорж делал всё, чтоб я разъярился на самом деле. ... Кое-что ему удавалось, но чем больше подлинного зла выступало наружу, тем сильнее мне хотелось противостоять этому злу. У меня была своя игра и роль – искушаемого святоши с чёрным прошлым. ... Мою капитуляцию он воспринял как отказ его понять... Пристрелил на память моего хорошего друга...

   – Эжена?

   Макс встрепенулся, страдальчески перевёл дыхание.

   – Нет, нет, не Эжена...

   – Простите, господин граф! Я со своими бестактными вопросами...

   – Ничего-ничего. Всё ж легче, когда вслух......... Про руку? Нет, её я потерял совсем недавно. На спор подставил пригоршни под расплавленное железо...

   – Не будем об этом!

   – О чём же?

   – Ну, хотя бы... о любви.

   – Так, – Макс торжественно склонил голову в знак согласия на эту тему.

   – ... Знаете ли вы, что такое священный брак, и правда ли, будто он означает, что брату и сестре дозволено любить друг друга?

   – Не дозволено, а велено – любить друг друга – всем, – веско отвечал мне граф, – Вопрос лишь: как?... Священный брак, как всё священное, парадоксален. Конечно, он ещё и метафоричен, и нужно понимать, что тут предмет, а что образ для сравнения. Идея в том, что любовь – это не только страсть к совокуплению и его восторги. Любящие должны знать друг друга так, словно выросли вместе, уметь сочувствовать друг другу, вместе веселиться, размышлять о чём угодно, вместе странствовать, во всём советоваться... Братство-сестринство – образец достойных взаимоотношений и только. Уточнение формулы «единая плоть».

   – А в вашей жизни случилось... большое чувство? Вы ведь были женаты...

   Макс посмотрел себе на ладонь и, казалось, увидев там что-то согревающее сердце, повёл рассказ о любви в своей жизни. Было там много прекрасного; было и такое, что помыслить жутко... Между прочим, выяснилось, кто такой Эжен. Читатель, изумись! Тот человек, которого здесь почитали святым, который, согласно здешним легендам, был не только близким другом Байрона, но и постоянным корреспондентом Пушкина, познакомившись с ним в Одессе; этот благодетель своего и нескольких других народов, одарённый политик, экономист, законодатель и даже богослов носил имя, также ославленное французским романистом и бесповоротно опороченное российским переводчиком...

   Ночь миновала. Усталые, мы разошлись по своим постелям.

   После обеда я навестил Медору – она просила прощения, клялась, что никогда не забудет моей доброты, но она решили начать новую – чистую, добродетельную жизнь.

   Проводив жениха, она снова сбежала в «Красную мельницу»...

   Я покинул Париж и решил провести остаток лета в Англии.

Эпилог первый

   Ла-Манш коварен. Подпустив корабль к самому порту, он выдохнул в ночь самую дикую бурю. Паруса были растерзаны, кресты мачт трещали, готовые сломиться; море откусило якорь, и судно то выбрасывало вдаль от берега, то дразнящее подталкивало в сторону огней. Люди рыдали и боролись, отчаивались и надеялись. Только один пассажир точно знал, что этот шторм послан лишь ему; он добрался до борта, глянул вниз, и отчая пучина раскрыла ему объятия.

   Раскинув руки, как орлиные крылья, он висел между небом и землёй. Он увидел на дне свою тень, но это зрелище ему не понравилось. Оставив её, как ненужную затонувшую одежду, он всплыл на поверхность, повернулся на спину, подставил лицо огромной луне, окольцованной тремя радугами, а крупных звёзд на небе было так много, что темнота казалась чёрным кружевом, наброшенным на вселенский свет.

   Волны, поднимающиеся в унисон его вдохам, неспешно несли его к берегу. Наконец он смог нащупать ногами ил и обернуться к городу. Дома стояли без огней. На пристани не было ни души. Но в самом прибое, по колено в воде бродили белые фигуры. Одна забрасывала далеко в море светящуюся леску удочки, другая тянула сеть. На краю пирса сидела девочка и наматывала на сияющий клубок идущую прямо из воды прозрачную и поблёскивающую нить. Почему-то именно к ней повлекло Джеймса, а вместе с ним к девочке приближался красивый кудрявый большеглазый паренёк лет пятнадцати. Он держал у уха белую ракушку, внимательно слушая её.

   – Это твоё, – сказал девочка, протягивая Джеймсу законченный клубок.

   – Спасибо. Очень красиво. ... Я подарю его Эмили.

   – Кто такая Эмили? – спросил мальчик.

   – Прежде всего, здравствуйте.

   – А я и здравствую. Так кто такая Эмили?

   – Моя жена.

   – Она богатая наследница?

   – Нет, племянница одного здешнего рыбака.

   – Ты решил поступить, как настоящий джентльмен – поразвлечься с простушкой?

   – Я её полюбил.

   – По примеру какого-нибудь романтического героя?

   – Нет.

   – Может быть, ты хотел опрокинуть постылые предрассудки? Побороть социальное неравенство?

   – Куда мне...

   – Может, ты воображал, что сама любовь станет чище и прекрасней, оттого что любишь ты? Что твои чувства открывают новую эру в жизни человеческих сердец? Что ты – образчик истинно высокого отношения к женщине?

   – Я должен был это воображать?

   Мальчик отнял от уха ракушку, печально улыбнулся и промолвил:

   – Нет... Вовсе нет.

   – Тогда я пойду?

   – Иди – и ничего не бойся.

   Джеймс вышел на каменистый пляж и побрёл к знакомому домику. Он думал: «Просто скажу, что люблю, что непременно найду малыша и вернусь к ней, а захочет – вместе поедем искать, или к матери – я всё ей скажу, мне больше не страшно – с ней – нет...»

   За шаг до порога что-то чёрное и мокрое прыгнуло ему на плечи, как рысь, повалило и вонзило под рёбра железный клинок, а потом принялся кромсать ему живот и грудь, отвечая на его стоны: «Вот тебе за то, что ты сделал с Эми!».

   Решив, что дело сделано, убийца вскочил, подбежал к двери заветного дома и заколотил в неё, но никто не отзывался.

   Джеймс лежал на холодном песке (раньше тут была травка) и слушал, как его боль тупеет, растекается по ногам, приливает к горлу. Окончательное осознание произошедшего стиснуло всё его тело колюче-жарким спазмом, который тотчас сменился покоем и покорностью. Он снова обратил взгляд на луну и стал ждать... Когда кровь перестала течь, он приподнялся на локтях, отполз к стене и, хватаясь за её уступы, встал на ноги.