Текст книги "Материалы к альтернативной биографии"

Автор книги: Ольга Февралева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 21 страниц)

   Отыскав спальню Стирфорта, я застал его соскребающим дрожащей рукой мыльную пену с иззелена-бледных щёк перед тазом, что вчера был переполнен золотом.

   – С добрым утром, – поприветствовал я, – Как вы себя чувствуете? Как вам спалось?

   – Спасибо, недурно.

   – А я такое пережил этой ночью! Вы не поверите!...

   Меня перебило, принуждая перейти на шёпот, детское хныканье.

   – Сейчас я не могу вам всего рассказать...

   – Вот отличная новость, – буркнул Джеймс.

   – Где вы раздобыли бритву? Можно мне будет тоже ею воспользоваться?

   – Без проблем. Я закончу через три минуты.

   – Я буду в нумере 3. Это по соседству.

   – Хорошо.

   Третьей числилась комната, где я спал в первую ночь моего пребывания здесь. Дневник, данный мне Альбин, лежал на прежнем месте. Я решил начать читать его с начала.

   "Фрэнк с полным невысказанных глупостей ртом, с интеллектуальной похотью в глазах полировал лезвие и косился на меня. «У вас задумчивый вид,» – пошутил я. «Да вот, да, думаю, – сознался этот смертный, – Намедни вот ваша светлость прилюдно посетовали, что дескать не могёте быть гениальными круглеи сутки, потому как бы, что тогда вам будет некогда побриться. Так вот как я рассудил: вам всего-то и надо, что самому, стало быть, и делать это. Знамо: вы за чего ни возьмётесь, всё будет в самый раз гениально».

   – Ты один так думаешь, или вся команда солидарна? – спросил я.

   – Вся, – Фрэнк кивнул столь энергично, что чуть голову с плеч не стряхнул.

   – То, что вам не хочется лишний раз пальцем по пальцу ударить, это понятно, но что же будет, если меня за таким занятием обуяют бесы, и я к чертям зарежусь?

   – Никуда вы не зарежетесь. У вас вон поёма недописанная лежит.

   – Так допишу – и зарежусь.

   – Это уж как хочете – значит, судьба ваша такая, да только вам с вашей репетицией надо быть того...

   – Чего?

   – Тем-и-критичным.

   – Это как?

   – Всё самому для себя делать. И благотворительностью заниматься.

   – А, демократичным?

   – Я вроде так и сказал – демокритичным.

   – Фрэнк, это замечательное слово. Оно может называть склонность вечно критиковать, то есть обличать демос – народ по-гречески, и – Бог свидетель – это мне присуще, но всё, что касается демократии, тебе следует разучить получше.

   – На разучку время надо, а мы занятые вечно. Ваш папаша только два слова знал: в бой и отбой, а вам то чаю, то газету, то пятое-десятое... С вашими-то премудростями вы не только побреетесь – постригётесь сами, с закрытыми глазами. Во как сказанул – в рифму!"

   Чего я не знал, до чего не догадывался, о чём не думал, так это о том, как мой Поэт общался с людьми. Воображение рисовала мне его застывшим на утёсе над пропастью водной или воздушной, в крайнем случае, величаво беседующим с другим гением или возлюбленной дамой. Допускал я также, что он иногда приближал к себе людей простодушных и верных, но не искал их понимания, взирал на наивность с трагической высоты своего опыта страстей и раздумий... Но мне отрадно было найти действительный демократизм в его записках и, видимо, в жизни, это обращение со слугами в духе доброй старой Англии и Европы вообще, начиная с комедий Плавта и раннего Шекспира, где раб – всё равно что наперсник, приятель, с которым можно запросто побалагурить. Непременно покажу этот отрывок Стирфорту и скажу ему, снобу, что не гордость за мифических предков, а дружба с простым народом не давала Байрону окончательно провалиться в омут отчаяния.

   Но где же он, Джеймс? Прошло не три минуты, а четверть часа.

   В нетерпении я вошёл в нумер четвёртый – там не оказалось ни души. Туалетные принадлежности лежали, чистые, на подобающем месте. Только воды не доставало. Я взял кувшин и спустился на кухню, где Альбин уже готовила завтрак, а Джеймс купал ребёнка в самой большой кастрюле. Он что-то говорил, но при моём появлении замолчал и не повернул головы в мою сторону.

   – Джеймс, – окликнул я его, – ну, что же вы забыли про своё обещание?

   – Я? Я точно сдержал слово и освободил для вас бритву в срок.

   – Но я думал, вы её мне занесёте...

   – Серьёзно!?

   – Могли хотя бы постучать, сказать, что закончили... Я нарочно предупредил вас, где буду ждать.

   – Ах, вы меня там ждали? Ну, извините...

   Он по-прежнему, а может и больше был нерасположен ко мне, и это вызывало у меня тоскливое недоумение, желание поскорей объясниться, однако присутствие Альбин стесняло меня. Я зачерпнул кувшином воды из кадки и побрёл к себе, но в коридоре второго этажа встретился с Полиной. Она оделась в элегантно и опрятно, красиво забрала волосы.

   – Доброе утро, мадемуазель.

   – Здравствуйте, сударь. Вы чем-то огорчены?

   – Нет, ничего... Я иду умываться... А все уже там...

   – Простите, я не запомнила вашего имени.

   – Жан...

   – Хорошо, буду знать. До встречи.

   Я закрылся в своих апартаментах, взял круглое, зеркало намылил лицо, медленно поднял бритву, невольно воображая, как мог бы это делать он...

XII

   Стол был накрыт и уставлен закусками. Альбин и Джеймс мерились силами, пытаясь пригнуть противникову руку набок, и никто не побеждал. Полина в углу уложила младенца на какую-то полку, повесив над нам рожок точно так, чтоб можно было пить без посторонней помощи, и как раз наливала в чудесный сосудец молока.

   – А кто подоил козу? – спросил я.

   – Я, – ответила Альбин, не обращая внимания на то, что соперник наконец одолел.

   – Вы ещё не начали завтрака?

   – Мы вас дожидались, – проговорил, накладывая себе каши, Стирфорт, – Садитесь скорее.

   – А у нас в России есть поговорка «семеро одного не ждут»...

   – Мне наоборот внушали, что общество существует только целиком, а если кого-то нет, нет и всей компании.

   Завтрак прошёл в сравнительной безмятежности. Альбин всё смотрела на благородного соотечественника, а тот приглядывал издали за малышом; Полина была задумчива, но порой останавливала свой ясный взор на ком-нибудь из нас и как будто собиралась спросить, но передумывала.

   Затем начались хлопотливые приготовления к прогулке. Долго решали, брать ли с собой козу, и постановили привязать её на длинной верёвке у крыльца, чтоб она могла пастись. Все деньги и ценности были прихвачены с собой на тот случай, если возвращение окажется невозможным. Набили корзины и сумки снедью, свернули подстилки, оделись потеплей. Всё это весело, словно отправляясь на пикник. Я предложил маршрут, вспомнив о горной деревеньке и о кормящей матери, которая могла бы хоть единожды напитать нашего бедняжку Ноа тем, чем следует. Альбин сказала, что знает это селенье, что дорога туда не слишком утомительна, и мы пошагали.

   Одержимая романтической страстью главенствовать во всём, мисс Байрон шла впереди. Рядом с ней грациозно прыгала с камня на камень Полина. Джеймс поотстал, и я воспользовался этим обстоятельством для запланированного разговора:

   – Стирфорт, – начал я, пытаясь поймать ускользающий локоть лорда, – пора нам разобраться друг в друге.

   – Извольте. Сразу скажу, что я вообще не любитель пьянствовать, просто вчерашний день изнурил меня. Прошу прощения за свои ночные бредни, и, кажется, больше мне нечего...

   – Да я благодарен вам за эту ночь: она позволила мне понять, как неподлинна ваша чопорность. Ею вы лишь прикрываете свои душевные раны.

   – Я веду себя, как умею...

   – Скажите сейчас напрямик, как вы ко мне относитесь? ... Ведь нехорошо. Но отчего? Чем я настолько обидел вас, что вы избегаете меня, чуть ли не гоните? ... Помнится, вы говорили о какой-то несчастливой дружбе... Могу я узнать?...

   – Я плохой рассказчик.

   – Вовсе нет.

   – Есть и лучше... Откуда только это берётся в людях?

   – Что?

   – Мания жить чужой жизнью.

   – Это называется чувством общности, любовью к ближнему...

   – Вампирством это называется! Прицепится к вам этакий паучёнок с невинными глазками, отравит вас лестью, запутает признаниями, уволочёт в логово своих фантазий, глядь – а от вас уж ничего не осталось...

   – Я вас не понимаю.

   – Я предупреждал, что не умею говорить.

   – Из нас двоих на вампира похожи вы!

   – Это что ли вас ко мне притягивает? Если я вампир – держитесь от меня подальше!

   – О чём это вы? О вампирах? – вмешалась Альбин, – Знаем таких!

   – Кто из нас двоих, по-вашему, больше на них похож? – призвал я её в судьи.

   – Из вас – никто, а вот Полина...

   – Каждый из нас, может быть латентным вампиром, – вымолвила француженка, – Вампиризм – это синкретичное онтогенетическое явление, сочетающее в себе черты вирусного заболевания и невротического расстройства, биологической аномалии и спиритического феномена. Известно, что развитее этого качества у человека проходит несколько стадий. На первой вирус попадает в организм жертвы, где начинает тихо размножаться, но чтобы он активизировался вполне, носитель должен умереть. Это второй этап. Во время агонии вирус целиком перестраивает биохимический состав своего хозяина, потом даёт телу отдых на несколько часов, потом наступает реанимация.

   – Вы говорите об этом, как о научном факте!?... – удивился я.

   – Откуда вы всё это знаете? – сурово спросила Альбин.

   – От моего отца и его сподвижников. Они занимались исследованием того, что считается чудесами или мифами. По всему миру есть такие группы учёных. Вместе они составляют орден, но не любят, чтоб их так назвали...

   – Ваш отец жив?

   – Полагаю, что да.

   – Почему вы не рядом с ним? Будь жив мой, я на шаг бы от него не отходил! – воскликнула Альбин.

   – На то были причины, – твёрдо ответила Полина.

   Я вернулся к первоначальной теме:

   – А какого вы мнения о знаменитой новелле «Вампир», приписываемой лорду Байрону?

   – Это очень сложный вопрос, – девушка потупила взор, – Если бы вы спросили, какого я мнения о вампирах вообще, я не знала бы что сказать. Об этой повести сейчас много спорят... Ведутся, например, дискуссии о том, может ли у вампира случится гангрена. Одни убеждены, что, ввиду абсолютного физиологического иммунитета, эти существа никогда ничем не болеют. Другие находят этот иммунитет недоказанным и допускают, что вампиры подвержены каким-то особым заболеваниям. Третьи по старинке считают вампиров аллергиками в отношении некоторых металлов и растений. Ещё одной, более, на мой взгляд, важной темой обсуждений является нравственно-интеллектуальный портрет вампира. В названном вами тексте содержатся крайне противоречивые указания. С одной стороны герой весьма харизматичен, с другой – примитивен. Конечно, можно пуститься в софистику и заявить, что харизма интенсивизирует личность, следовательно, упрощает её...

   Полина говорила всё более увлечённо, а я всё меньше понимал её слова и растерянно смотрел на спутников. Альбин шла, внимательно склонив голову набок и таинственно улыбалась. Джеймс снова отстал и, казалось, вовсе не слушал, вполне оправдывая моё о нём замечание.

   – Стирфорт, вам хоть что-нибудь в этой жизни интересно?! вас что-нибудь волнует?!

   Он глянул на меня исподлобья и не сразу ответил:

   – Волноваться вредно.

   – Ну, правильно, можно думать только о себе и собственном удобстве!...

   – Айвен, отвяжитесь от него! – оборвала меня Альбин.

   – Строго говоря, – продолжала Полина, словно рассуждая сама с собой, – это вовсе не первый случай литературного изображения вампира. Ярчайшим прецедентом была «Коринфская невеста» Гёте, но в то же время эти вещи малосопоставимы, поскольку Гёте описывает женщину-вампира, что, кстати, согласуется с фундаментальными представлениями о большей склонности женщин ко всякого рода деструкции, хаотизму. Талант автора возвысил этот архаичный предрассудок до психологической сложности и оправдания... Героиня поэмы вызывает сострадание, герой же повести – недоумение по преимуществу. Некоторые воспринимают это произведение лишь как сатиру на общество, в котором прилично одетый выходец из преисподней может оказаться желанным гостем, другом и женихом. Иные усматривают здесь отзеркаливание гендерного мифа: если прежде именно мир мужчины понимался как область упорядоченного, разумного и созидательно-животворящего, в который женщина входила либо диким, либо приручённым чудовищем, то теперь покой, равновесие, жизнь сосредоточены в мире женщины, а мужчина вторгается в него кровожадным демоном...

   – А вы не пытались прочесть «Вампира» как некую моральную аллегорию? – спросил я, – Как изобличение хищного эгоизма, присущего столь многим людям, особенно в высшем свете? Как предупреждение молодёжи об опасности книжно-романтических увлечений?

   – Этическое содержание повести, по-моему, концентрируется вокруг героя-рассказчика и являет собой критику формальной морали, предполагающей главной ценностью совпадение слова с поступком. Когда мой младший брат прочитал эту новеллу, он сказал мне, что ради спасения моей жизни нарушил бы любую клятву. Рассказчик же оказывается из тех людей, что всеми силами пытаются спасти свою душу – и теряют её. Манипулируют ими не адские монстры, а собственная косность и трусость. Отец объяснял мне, что человек как доминирующая форма жизни на этой планете постоянно вынужден отчитываться перед вселенской инстанцией. Есть иной мир, откуда к нам приходят некие ревизоры. Им нужна не кровь, а правда наша. Не зная человеческих языков (хотя и делая вид, что знают), они вопрошают нас через создаваемые экстремальные ситуации. Каждый из нас в любой момент может быть вовлечён в жестокую игру, где ему отведена роль всечеловеческого представителя.

   – На что влияет поведение испытуемых? – спросила Альбин.

   – На основании результатов этих экспериментов проводятся реформы там, куда уходят мёртвые, здесь – отменяются или возникают войны, эпидемии...

   – А сколько сейчас лет вашему брату? – поинтересовался я.

   – Ему было около шестнадцати, когда он пропал.

   – Пропал?

   – Исчез. Сбежал, наверное, куда-нибудь. Это было бы в его духе...

   – Вы были очень привязаны к нему?

   – Нет. Он сам всех сторонился, никого к себе не подпускал.

   – Даже отца?

   – Особенно отца.

   – А матушка ваша жива?

   – Нет. Она умерла два года назад.

   – Чёрное ваше сердце! – глухо воскликнула Альбин, – Покинуть отца в такую пору!

   – Да уж, – согласился я, – вы могли бы сейчас быть с ним и в каком-то смысле заменить...

   – В каком же именно? – спросила Полина с некоторым вызовом.

   – Вот вам они, слова невинности! – снизошёл до реплики Стирфорт.

   Разговор пресёкся. Мы уже далеко ушли от гостиницы, а солнце стояло в зените. Настало время подумать о привале, и подумала о нём, естественно, мисс Байрон. Она указал нам замшелый полугрот, удобный для посиделки. Расстелив в тени одеяла, разложили еду, мы принялись обедать и всё молчали, пока я не посетовал между прочим на то, что слишком мало хлеба на нашей скатерти.

   – Мясо полезнее хлеба, – сказала Альбин и впилась своими большими белыми зубами в ногу копчёного кролика.

   – С химической точки зрения, может быть, но еда может говорить что-то душе. У каждого из нас наверняка есть добрые воспоминания, связанные с тем или иным кушаньем.

   – Смерть, где твоё жало! – проскрежетал Джеймс и отсел на пять локтей.

   Ещё минута и я вспылил бы, но Альбин упредила мой порыв, промолвив:

   – Я грешным делом люблю конфеты. Когда тётя Мэри возила меня на поклон к Жорж Санд, та накупила их вот такую корзину, – она сомкнула широким обручем руки перед грудью, – потом смотрела, как я ем, с таким умилением, будто я ей банкноты отсчитывал.

   – Вы были в гостях у Жорж Санд!?

   – Да, она и сама к нам приезжала пару раз.

   – Стало быть, у вас, кроме сестёр, есть и тётя?

   – Две, – кратко отвечала литературная принцесса.

   С каждым ответом у меня назревало всё больше вопросов, но Стирфорт решился на тактический ход – он вступил в беседу, отвлекая дам от меня:

   – Кстати, я вот тут всё думаю, если на человека нападает хищный зверь, это тоже мистическое испытание, или что-то другое?

   – Я не знаю этого, – сказала Полина.

   – По-моему, чтоб на вас напал зверь, вам надо очень глупо себя с ним повести, – изрекла Альбин.

   Мне хотелось спросить, неужели и это несчастье с ним приключалось, я сдержался, чтоб не накликать гнева, но и молчать совсем не мог.

   – Ох-ох-ох, не слишком-то приятно сознавать себя нежеланным для товарищей, изгоем...

   – Смотрите, орёл! – радостно воскликнула Альбин, вскакивая на ноги и заглядываясь в небесную синеву, купающей в своём эфире гордую птицу.

   – Он нас видит? – спросил Стирфорт с почти нескрываемой тревогой.

   – Если бы он знал геометрию, то мог бы рассчитать сейчас диаметры ваших зрачков.

   Мысли, пришедшие ко мне по поводу орла, были, возможно, ещё более мрачны, чем то, что таила непроницаемость нашего британского спутника. Я вспомнил, как Манфред мечтал – о чём? Не уподобиться орлу, как мне упорно запоминалось прежде, а (где ты, Прометей!?) стать его добычей! Какую же лютость к себе надо иметь, чтоб в своём воображении превратиться в мясо, терзаемое крылатым чудищем, которое сейчас с холодной тупостью считает мои ресницы! Разумеется, я попытался высказать эту свою думу. Откликом мне стал джеймсов всполох:

   – Всё, с меня хватит!

   Он схватил запелёнатого малыша, какой-то кусок и решительно пошёл прочь – назад к гостинице. Альбин бросилась за ним, догнала, остановила, не позволив особенно удалиться. Ветер донёс обращённые к нему её слова, как всегда громкие и развязанные:

   – Эй, милорд, у меня есть для тебя кой-какое сведение – довольно простое: я люблю тебя. Это ни к чему тебя не обязывает – пока. Но если есть охота чем-то заморочиться, заморочься этим.

   – Вы меня любите? – переспросил Джеймс, – Это что, лучший момент и форма для признания? Бред какой-то! Прощайте!

   – Нет!!! – оглушительно крикнула Альбин. Весь воздух наполнился её голосом. Эхо семикратно повторило его разными голосами, а когда оно затихло, в небо над горами прыснул детский плач. Стирфорт так и остолбенел. Альбин бесцеремонно отняла у него драгоценную ношу и потащила к нашему биваку, огрызаясь: «Никуда ты не денешься!». Джеймс поспешил за ней, но его движения были неверны и замедлены. Она села между мной и Полиной, совершенно другая, нарочито весёлая, стала ласково тормошить младенца и вскоре успокоила его. Джеймс повалился на землю в шаге от скатерти с восклицанием, которого я не понял.

   Ребёнок в руках играющей с ним разбойницы смеялся и размахивал ручками, пытаясь перехватить золотой медальон, который качала перед ним Альбин, а она говорила ровно и миролюбиво:

   – Что ж, все мы жертвы нашего воспитания. Мне вот выпало расти без матери, а тётя была закоренелой феминисткой. Отец завещал мне по возможности избавиться от женственности...

   – Он так хотел сына? – несмело спросил я.

   – Ему, скорее, не хотелось множить в мире женщин. От него и без меня их народилось две. Ну, ладно. Засиделись. Джеймс, забирайте ваше сокровище, и подъём!

XIII

   Не говорить больше со Стирфортом – вот какая мысль утвердилась во мне. Я решил искать собеседника в лице таинственной и мудрой Полины, предоставив друг другу неприступного лорда и неистовую леди.

   – Не кажется ли вам, мадемуазель, что попытки научно объяснить древние поверья убивают в своём предмете поэзию, то есть красоту и неисчерпаемую глубину смыслов? Я предпочёл бы жить среди чудес, нежели среди феноменов.

   – Символика и сущность – это разные грани объекта, – спокойно молвила в ответ девушка, перебирая тонкими пальцами сорванную под скалой былинку – ни дать ни взять уездная барышня, размышляющая на прогулке о прочитанном романе, – Удивление как эстетическая реакция на чудо блокирует активность субъекта, превращает его в пассивного созерцателя. Вы понимаете?

   – Кажется, да, но зачем же тут нужна активность? Мы, люди, по-моему, и так слишком часто и грубо вторгаемся в живой мир...

   – То, чем занимается мой отец и его друзья, исходит не от мира жизни, а от мира смерти, и оно требует от нас сопротивления.

   – А силы ветров, вулканов, молний, огня и прочих яростных стихий за одно с ними?

   – Стихии существуют сами по себе, но иногда – да – потусторонние духи привлекают их к себе на службу. Человеческий дух тоже в состоянии это сделать, но реже и с большим трудом.

   – Как Манфред! Вы читали?

   – Да. Сказка, или, как вы выразились, аллегория, впрочем, очень трогательная.

   От этих слов тянуло холодом.

   – Полина,... знакомы ли вам чувства?

   – Какие?

   – Любовь...

   – Да, – слетело льдинкой с розовых свежих губ, девушка отвернулась от меня и чуть ускорила шаг.

   Мы повернули направо и оказались на просторном уступе с небольшой лужайкой и чистым озерцом, пополняемым водопадом, в который превращался ручей, пробегающий по верхнему плато.

   – А вот тут можно искупаться! – объявила Альбин.

   – Это дивное место, но не заблудились ли мы? Я не помню, чтобы по дороге из деревни до гостиницы слышал поток, – забеспокоился я.

   – Мы уклонились малость от курса, спустились и взяли восточнее. Деревня ваша тут в трёх шагах. Куда нам спешить?

   Разбойница подошла к каменистому берегу и – чего и следовало ожидать – разделась донага. Я спрятал глаза, тем более что это зрелище предназначалось не мне, и лишь услыхал бултых и весёлый взвизг, потом звонкий смех и плеск, и зов:

   – Эй, давайте сюда! Айвен! Покажите вашу русскую udal`! Полина, парни не видели, какая вы красавица! Джеймс! Ну, хоть лицо умойте!

   Надо сказать, что день стоял знойный, все мы порядком попеклись на солнце, но последовать примеру отчаянной девицы не позволял стыд. Стирфорт ограничился тем, что разулся, закатал штаны до колен и опустил босые ноги в воду, но и это ему быстро надоело, поскольку Альбин стремительно нырнула, подплыла к его пятке и схватила, как рак – грека, так что он еле вырвался.

   После долгих колебаний я решился понаблюдать за купальщицей. Я был молод, но не так невинен, как могло показаться. Мне, правда, не случалось прежде видеть женщин, подобных Альбин, но, заходя вперёд, скажу, что и потом за всю жизнь свою я не встретил никого похожего на неё. Солнечные лучи, падая в воду, столь же прозрачную, сколь и воздух, прихотливо изгибались и покрывали живой световой зыбью дно и тело девушки, вплетались золотой сеткой в её волосы. Мне на память пришла Ундина, о которой я читал и в повести Ламот-Фуке, и в лирической сказке Жуковского, – та же необузданность, страстность... Но, может быть, она стала бы смиренной, если бы Стирфорт ответил на её любовь?

   Мечтая себе, я забыл о Полине, и вдруг она явилась на прибрежном валуне, также нагая, только самые укромные её прелести таились под тёмно-зелёным шёлком, из которого она соорудила тонкие повязки.

   – Ваау! – гикнула Альбин, резвой наядой выскакивая до пояса и снова погружаясь с вихре брызг. Полина осторожно соскользнула в озеро, звонко ахнув от внезапного холода.

   Джеймс зачерпнул воду пригоршнями и опрокинул себе на голову, потом на шею под подбородком, измочил всю сорочку, наконец глянул на меня, словно спрашивая, что же делать дальше. Я пожал плечами и удалился от берега. Мне хотелось вытащить из своей котомки дневник Байрона и продолжить его изучение, но едва я нащупал корешок книжки, как обе девушки выбрались на сушу и, дрожа на ветру и смеясь, стали кутаться в пледы. Альбин пришла в восторг от изобретения подруги, просила её выкроить второй набор повязок. Верно, в глубине души ей было неловко от своей распущенности...

XIV

   Достигнув деревеньки, мы постучались в безошибочно указанную мной хижину, где застали только хозяйку, хлопочущую у очага. Увидев нас, она едва не выронила горшок с варевом, а потом выкрикнула что-то вроде «что вы тут околачиваетесь? Никакого покоя от вас!». Альбин выступила вперёд и сказала:

   – Мы вам денег немножко принесли, – и протянула пригоршню серебра, – А вы будьте добры покормить нашего младшего братца.

   Ноа на сей раз лежал на руках Полины – предводительница рассудила, что это будет смотреться естественней и жалостней.

   – Молока что ли нет? – спросила крестьянка у нашей спутницы, принимая дитя.

   – Нет, – честно ответила Полина.

   Женщина отнесла ребёнка в уголок (мне показалось странным, нехорошим, что там не было образов), ловко обмыла, перепеленала и дала ему грудь. Мы молча расселись на длинной скамейке. Кормилица напряжённо смотрела в окно и бормотала:

   – Понаехало... Чего им не сидится на своём острове...

   – Эй, голубка, – окликнул я её, – а где твой муж? Где отец? Кто-нибудь из старших?

   – Муж пасёт, отец охотится.

   – Так он – охотник?!

   – Охотник.

   – А скоро он вернётся?

   Мне нужно, нужно было дождаться старика и спросить, не встречал ли он когда-нибудь кого-то похожего на Джеймса – наверняка он не забыл той встречи, если она была, но Альбин торопила нас в обратный путь, ей не нравилось здесь, в обжитом человеческом мире. Я не знал, что придумать, чтоб задержаться. Вдруг Полина попросила у хозяйки горячего питья, ссылаясь на то, что никак не может согреться после купания. Женщина стала кипятить воду, заваривать травы, потом отвар остывал, потом Полина медленно-медленно его пила...

   Джеймс же сидел глядя в пол, изредка проводя пальцами по лбу. Наверняка его одолевали воспоминания о бедном доме, откуда он увёл свою Эмили. Может быть, по-настоящему ему полюбилась не эта девушка, а именно её дом и семья, которой у него никогда не было, которую он сделал несчастной, похитив любимицу родителей, их радость. Теперь он боялся поднять глаза на крестьянку, словно стыдился...

   Миновал час. Альбин уже прощалась с матерью-пастушкой, когда на моё счастье в хижину вошёл мой недавний проводник. Я бросился к нему, шепча и кивая на Стирфорта: «Взгляните на этого человека. Его лицо вам не кажется знакомым?». Охотник отстранил меня, прищурился и выговорил:

   – Что ж, лицо как лицо. Англичане все такие.

   На том мы и расстались, и что-то необычное мерещилось мне в том, как смотрели нам вслед отец и дочь.

XV

   В горах время идёт так же неровно, как и тропа. Есть ущелья, куда никогда не заглядывает день; есть пики, на которых всегда светло, а между ними солнце является и пропадает внезапно. Когда мы снова приблизились к озеру, его гладь туманилась, среди густо-синих теней. Изо дня мы попали в поздний вечер, как из сада – во флигель, и немедленно почувствовали себя усталыми. Мысль заночевать возникла стразу у всех. Найдя чуть пониже сохлый кустарник, мы наломали хвороста и развели костёр. Еды у нас имелось ещё довольно. Ночь не предвещала особого холода, и, встречая её, мы ужинали, пили по очереди из общей бутылки рейнвейн и разговаривали, точнее, слушали рассказ Полины.

   – У меня, – говорила она, – никогда не было настоящих друзей, но от отца я знаю, как важна дружба, как могущественна она, какие великие деяния можно совершить с её помощью, какие горести разрешить. Я доверяю вам и хочу поведать о том, что заставило меня искать смерти. Однако, если кому-то не хочется слушать...

   – Если кому-то не хочется, – вклинился я, глядя, как и Полина, на Джеймса, -то пусть он удалится!

   – Семеро одного не терпят? – спросил тот, кисло усмехаясь, – Ладно, что мне, исповедуйтесь, мисс.

   – Я сказала Жану, что любила... Я любила друга моего отца – не как жениха, а скорее как старшего брата, но если бы он посватался ко мне, счастливее меня не было бы никого не свете. Клянусь вам, это был прекраснейший человек – его обожали все: от нищих до монархов. Женщины души в нём не чаяли, хотя он скорее сторонился их. Он мог всё. Его считали пророком и чудотворцем – слава шла по всей Европе... Он почти не нажил врагов: ненавидеть его было просто невозможно. Только один человек оказался непримирим – его родной младший брат – завистник. Сначала он поссорил с ним родителей, потом соблазнил его жену, внушил ей ненависть к мужу, и вдвоём они сделали невыносимой жизнь того, кто более всех был достоин любви и покоя, и за два года этого проклятого брака свели его в могилу... Вдова покинула семью, оставив по требованию свёкра детей, а негодяй-братоубийца... попросил моей руки,... и я ему не отказала... Я решилась жить с ним, чтоб день ото дня превращать его существование в муку.

   – А вы не боитесь?...

   – Я боюсь только одного: что он умрёт, не дав мне исчерпать свою жажду мести и испробовать все её способы!... Но иногда... я чувствую, что жить с таким желанием, какое я в себе ношу, – нельзя, невозможно жить переполненной злом. Механизм уже запущен,... но если один из двух должен погибнуть, может быть, лучше погибнуть мне... Ведь он... уже давно и без меня по-настоящему несчастен: им все пренебрегали... И потом... он любит меня...

   – Не понимаю, – заговорил Стирфорт, – если вы кого-то ненавидите и хотите отомстить, – мстите, но зачем для этого выходить замуж? Бывайте под разными предлогами в гостях, и воплощайте свои мечты...

   – Полина! Не слушайте его! Ваш наречённый вас любит! Ведь в этой любви – спасение для вас обоих! Простите его, выходите за него и живите с миром! – проповедовал я.

   – Это мне напоминает анекдот о том, как Байрон, Шелли и Полидори сочиняли продолжение «Кристабели», – лениво произнесла Альбин, – Первый предложил такой вариант: сэр Роланд, который прежде домогался своей дочери и за непослушание превратил её в змееподобное чудище, влюбляется Кристабель, заполучает её в жёны и увозит в свой чёрный замок, где зверски убивает бедняжку, а потом кончает с собой от раскаяния. Тем временам сэр Леолайн женится на демонической Джеральдин, которая в первую брачную ночь вырезает из него сердце и съедает, а поскольку это доброе сердце, то и сама ведьма тут же издыхает... Второй нашёл это через чур мрачным и додумался до следующего: сэр Роланд жалуется своему старому другу, что Джеральдин – оборотень. Они вдвоём отправляются искать волшебное снадобье, а Кристабель остаётся сторожить подружку, и та заражает её своими чарами. Отцы-рыцари погибают в пути, а девы-змеи свивают общее гнездо в замке, заманивают в него странников и горя не знают. Когда же дошла очередь до третьего, то он, почесав в затылке, сказал: а давайте закончим так: сэр Роланд влюбляется в Кристабель, женится на ней, и в лучах её добродетели сам избавляется от всех пороков, а сэр Леолайн своей любовью снимает проклятие с Джеральдин, и все они живут долго и счастливо.

   – Я не знаю, кто такой Полидори, – сказал я, – но его выдумка мне более по душе.

   – Говорят, она понравилась и сэру Джорджу, и они разыграли этот сценарий с той лишь поправкой, что сэра Роланда (в его собственном исполнении) прикончила-таки Кристабель – чтоб снять чары с Джеральдин и таким образом спасти отца. Получилось очень драматично, потому что по сценарию благонравная дева по-настоящему полюбила своего мрачного жениха, то есть вжалелась в него, ведь сердца неопытных женщин особенно благосклонны ко всяким упырям, но автор был не их тех, кто умиляется на сердобольных и кротких куколок; он хотел настоящую героиню – типа Электры... Всё это мне рассказала тётя Мэри. Ей тогда досталась роль дьяволицы, и на время спектакля всё её тело разрисовали золотыми и чёрными чешуйками. Было несколько эпизодов, когда ей приходилось покрасоваться в этом наряде...