Текст книги "Жена без срока годности (СИ)"

Автор книги: Ольга Горышина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 23 страниц)

– Бордо? Только от него крышу сносит вечером, а на утро башка трещит.

– Дешевое берешь, значит.

– От твоего крышу не снесет?

– А хочется?

– Вот что сидишь? Говорю же, принеси вина! – уже смеялась я.

– Я не мальчик, чтобы попасться на твою уловку. Такую простую. Я же сказал – не уйду.

Еще и в воздухе указательным пальцем вывел каждую букву своей фразы, повторяя ее губами, точно под фонеру. Хотелось указать, куда ему идти, хотя бы пальцем – но вместо этого я повторила просьбу:

– Принеси вина. Я уже четвертый день не пью. Самолетный вариант как-то совсем не зашел. Обещаю, дверь не закрою…

Моим обещаниям не поверили – не встали. Даже наоборот: взял и вцепился в стол железной хваткой – пальцы у него не дрожали, это у меня дергалось веко.

– Андрей, зачем ты все усложняешь?

– Ты про вино?

Не хмыкнул, серьезно так спросил, точно вопрос по бизнесу задавал. Так и есть – бизнес, ничего личного.

– Про ребенка. Ты ведь взрослый, ты ведь понимаешь, что нет ничего ценнее жизни ребенка. Понимаешь? Моя подруга – единственный шанс для этой девочки выжить. Ну какое право ты имеешь ей его не дать?

– А брат и сестра вашей девочки не в счет? Какой у них шанс найти семью? Чуть больше нуля? Особенно у мальчика. Почему о них ты не думаешь? Или твоя жалость – избирательна? Или в своей жалости ты способна быть только посредником, но никак не исполнителем? Я предложил тебе взять детей. Что ж ты такая жестокая? Комфорт дороже, так?

– Двойные стандарты у тебя. А дальше твои проблемы – забыл свои слова?

– Так ты же лучше меня. Ты каждым словом пытаешься это доказать. Ну так – будь лучше меня и дальше. Я дам тебе денег, а ты возьмешь няню, о которой мечтала. Тебе, кроме паспорта, чтобы спасти этих детей, ничего не надо.

– И кольца на палец, да? А к кольцу тебя в придачу? И все это на трезвую голову? Неси вино, говорю. Глухой? Совсем глухой?

– Я не юродствую. Я тебе серьезно говорю – бери детей, спасай мир. Мне их взять не с кем, у меня никого нет.

– А если это твоя дочь, ну если подумать? Почему у тебя ничего не екает?

– Не знаю, – теперь Андрей сцепил руки перед собой. – Перегорело что-то. Предохранитель, а таких больше не производят, заменить нечем и некем. Мне было безумно обидно потерять сына, но я проглотил обиду, не подавился. Но решил – больше никогда: ни детей, ни жен.

– Так почему не позвонил? – теперь и я сцепила руки перед собой.

– Один раз в году встреча? Только рану бередить, не думала? Или ты про деньги? Я примерно представлял уровень твоей зарплаты и его… Что, мне к вам с деньгами лезть? Ты бы меня послала – я тебя знаю. Но сейчас верну долг. Леше не нужно, говоришь, так бери на других детей.

– Индульгенцию покупаешь? – повторила я в который раз одну и ту же мысль.

– Нет… Мы тут сидим, перекидываем детские судьбу, точно мячик. По идее с нашим доходом, мы десять детей могли бы взять – всяко лучшее будущее им обеспечили бы, чем может дать детдом. Но ты не спасешь никого, потому что в этом уравнении есть я – а тебе комфорт дороже. Ты мне тогда Тургенева в пример ставила? Про холодные простыни что-то: типа любовь любовью, а спокойствие дороже. Вот что тебе дороже сейчас: жизни троих брошенных детей или поход с бывшим в Венскую оперу? Ну и кто ты после этого? – добавил тут же, не оставив мне паузы для возможного ответа.

– Всех не спасешь, – повторила я слова Веры. – Еще нарожают.

– Тогда зачем ты подарки покупала? Зачем все это? Любовь за деньги не купишь. Уж я точно это знаю.

– А сейчас за что ты ее покупаешь? – чуть ли не выплюнула я,

Пусть до него и не долетело, но на губах точно проступила пена.

– Не покупаю. Я не жду от тебя любови. Никакой. Ее и не было с твоей стороны изначально. Была бы, ты не вышла бы снова замуж меньше чем за год…

– За два…

Но Андрей будто не слышал меня:

– Я ищу компанию, – говорил, точно робот. – У меня другого шанса не сдохнуть в одиночестве не будет. Я не имею права заводить сейчас ни с кем семью. Тем более – детей.

– Ты говоришь как раз про детей, – поджала я губы.

– Про уже существующих. Ты обеспечишь их школой и путевкой в жизнь на мои деньги и без меня. У тебя получится. Большой опыт.

– Пытаешься на совесть давить? На чужую. Своей, должно быть, не осталось. А ведь была, Андрей, была. Списывать тебе с меня было стыдно.

– Думаешь?

– Я уже не знаю, что думать. Принеси вина. Пожалуйста.

Глава 23. Открытая дверь

– Пожалуйста, не закрывай дверь.

Андрей наконец поднялся, и мой взгляд поднялся следом за ним, потому что прилип к его напряженному лицу. Хоть бы не улыбался, а то эти попытки напоминают натягивание детской резиновой маски на взрослую морду. Пусть лучше она остается кирпичом – меньше сил потребуется, чтобы разгадать его мысли. Не врет же – снова приперся ко мне, потому что дома плохо. Сначала от матери сбежал, теперь от бабы… И от меня уйдет – как тот колобок, я же не стану для него Лисой. Я такое не ем, я на анти-дебилойдной диете… Может, Романна права – избавилась от двух дебилов и должна сплясать канкан на их костях, а не вешать в шкаф на отдельные вешалки вперемежку со своими майками.

Я не встала со стула, чтобы хотя бы прикрыть дверь. Через минуту ноги замерзли, и холодок начал подниматься к вискам, которые я сжала пальцами. Ну как у нее получается так легко отстегивать поводки и выбрасывать впившиеся в шею ошейники? Ничего не болит? Потому что болеть нечему или у нее есть лекарство от проблем с сердцем, капли датского короля… Как у нее получается приглашать в дом нового мужа мужа старого? Как она сумела остаться с отцом дочери в дружеских отношениях, как? Почему у меня все по-идиотски: либо врозь, либо снова на шее? Зачем я вышла замуж за Сунила? Почему не оставила просто в любовниках? Мы же все равно делили все счета, так почему я не в силах воспринимать его просто как соседа, который съехал, а не мужика, который от меня съебался… Другого слова нет – Романна права. Пожил один – не понравилось. Один был один двадцать лет, другой – всего год, но какая в сущности разница?

– У тебя все хорошо? – услышала я минут через пять.

И перед моим взглядом снова предстало знакомое лицо, словно Андрей никуда не уходил. На двадцать лет не пропадал. Это я пропала в непонятном мире, в непонятных отношениях – была на заработках, сказать проще…

– Не видишь? – не опустила и не подняла я глаз, не убрала одеревеневшие пальцы от ушей.

Уши не горели – мне не было стыдно ни за что, ни за одну минуту нашей с Андреем общей жизни и жизни порознь.

– Голова болит?

Вместо ответа я прикрыла глаза.

– Давай за коньяком в таком случае сгоняю.

– А каком таком случае? – открыла я глаза. – Налей мне вина и сядь.

Захотелось закончить фразу в рифму, и я это сделала совсем шепотом. В мате нет ничего страшного или предосудительного: молчание и кирпич вместо лица куда страшнее.

– Экономишь на мне? – подняла я взгляд выше бокала, наполненного лишь наполовину.

Не взяла его из рук Андрея, поэтому он вернулся к раковине, у которой осталась едва початая бутылка.

– Столько хватит?

Долил не до кантика, но больше ста миллилитров точно. Я сделала глоток – без тоста, пустых слов было сказано довольно много, горьких в массе своей, портить ими вино не хотелось. Терпкое, густое, ароматное – такой должна быть жизнь, а мы ее вечно бодяжим. Мужчина должен быть коньяком – выдержанным, прозрачным и дорогим. Мне же одни дешевки достаются, а клеят на себя пять звездочек. Лицемеры!

А Лебедев действительно мерил мое лицо взглядом – недовольным. Не сказать, чтобы каким-то уж внимательным, изучающим. Отошел, сел на стул, ноги вытянул по направлению к кухне, скрестил ботинки. Блестят. Начистил. Но не все то золото…

– Вкусно?

– Не противно. Андрей, что ты от меня хочешь?

– Что я могу хотеть от тебя? Только тебя. Все остальное у меня есть.

– Зачем мне ты?

– Ради детей.

– Зачем мне дети?

– Это у тебя спросить надо… Не пробовала? Задавать сама себе наводящие вопросы?

– То есть ты детей не хочешь?

– Если это условие, чтобы получить тебя, смирюсь.

– Они не вещь.

– Сейчас они вещь, ты это знаешь. Если они собственной матери оказались не нужны…

– Я знаю ребенка, который собственному отцу оказался не нужен… Он не вещь.

Мы перебрасывались фразами в темпе пинг-понга, а сейчас Андрей пропустил мяч. Цок-цок-цок… Лебедев раза три приподнял ботинок и опустил ногу на кафель пола.

– Я объяснил тебе свой выбор, – изрек он наконец.

– Допустим, я его даже съела. Как ты представляешь себе свою жизнь со мной и с детьми? Я-то свою легко – я выхожу на работу семь дней в неделю. Потому что это нужно мне и моему родному сыну. Ты готов развозить этих детей по школам и прочим активитиз?

– Мы же не будем эти мелочи обсуждать…

– Отчего же! – я вернула на стол почти пустой бокал. В груди не жгло, во рту саднило. – Ты мне тут планы на три пятилетки предлагаешь построить. Девочке три года – да даже в восемнадцать, отправив ее в университет, я не буду чувствовать себя свободной от родительских обязанностей. Я сейчас это прохожу… И думаешь, эти дети будут говорить тебе спасибо за борщ и новые ботинки? Они будут ждать любви, обнимашек и семейного отдыха. Ты это понимаешь? Ты хоть немного представляешь себе, что такое растить детей? Ты только родить смог, остальное прошло мимо тебя…

– Я ничего не должен представлять. Это ты пришла ко мне с идеей об усыновлении. Я о таком варианте никогда не думал.

– Знаешь, даже независимой кошке мало того, чтобы хозяева насыпали ей вовремя корм. Ей нужно внимание. А ты говоришь про детей.

– Да не говорю я про детей! – повысил голос Андрей. – Это ты про них говоришь! Если тебе они не нужны, то мне – тем более!

– Тогда о чем нам с тобой вообще говорить! Налей мне еще! – это я ткнула ему в грудь бокалом, ничего другого под рукой не было, чтобы проверить, живое там в груди сердце или камень.

– Не надо напиваться, – сказал уже тогда, когда забрал бокал и поставил в раковину. – Мне твои трезвые истерики противны.

– Так какого хрена ты еще здесь? – кинула ему в спину.

– Потому что, когда ты молчишь, ты мне очень нравишься, – повернулся он ко мне лицом. – Мы можем не орать? Помолчать, подумать, пожить… Просто пожить вместе. Можем?

– А ты-то сам, как думаешь? – спросила я, не опустив взгляд, но опустив плечи. – После всего… Как это вообще возможно? Если нас ничего не держит подле друг друга… Уже ничего, давно ничего.

– Врешь…

Андрей сделал шаг и остановился, опустил глаза мне на руки, и я только сейчас заметила, что те в замке и выстукивают по краю стола битый ритм.

– Давно бы дверь закрыла. Давно бы на хуй послала. Не посылаешь – значит, держит что-то подле меня. Другого объяснения не вижу…

Еще одного шага я не заметила – смотрела в стол и увидела только ладонь, когда та прижала к холодному бездушному стеклу мои пальцы. Ледяные.

– Хватит… – сказала ему тихо, на поднятие тона не нашлось сил.

Меня будто сдули в этот момент – дернули за веревочку и пшик, шарик лопнул – была вся я да вышла. Не дышала, потом как выдохнула громко и попыталась освободиться от горячего колпака, но в итоге сжала его пальцы и замерла – таким странным и до боли знакомым показалось оно сейчас, это давно забытое ощущение. Прочувствовалось за секунды до дрожи в висках: я успела похолодеть и вспыхнуть за долю третьей секунды. Чертов недосып, противное французское пойло – язык защипало, зубы заскрежетали, в сердце что-то хрустнуло и отлетело в живот, больно кольнуло в боку. Пора на свалку…

А ведь месяц назад еще была полна жизни. Потом за перелистыванием фотоальбомов, вымачиванием колец в шампанском, доставанием из загашника бумаг о бракоразводном процессе я почувствовала себя старухой. Взбодрилась убойным количеством кофе и вот – одного бокала хватило, чтобы меня скрутило не по-детски и не по-взрослому, а просто так – по-дурацки.

– Ты давишь, – процедила я тихо сквозь сжатые зубы.

Боялась, что как на родах они начнут ни с того ни с сего стучать – ну, рожу я уже в нашем разговоре что-то достойное романа или так и останусь на уровне черновика? Брейнсторминга, брейнвошинга – промыла я себе мозг дорогим пойлом, промыла… И так ничего и не промямлила более-менее внятного…

– Так лучше?

Его пальцы разжались и сомкнулись на запястье, и пульс сразу скакнул на сто.

– Я не про пальцы…

Про них я не говорила, их я чувствовала – предательское тепло разлилось по телу. Это ты, вино, подействовало с опозданием? Или это ты – вина за… За то, что все так по-дурацки у нас получилось. Расстались не по-человечески и встретились, как два урода… А жили? Как дураки, что ли?

– Андрей, ты ведешь себя мерзко, не находишь?

– Я тебя не напоил. Ты что-то приняла до вина? Предупреди заранее…

– Не смешно.

– А я не смеюсь.

Еще скажи плачешь – плакала я. С чего вдруг разрыдалась – передоз Лебедевым, передоз… Я отвыкла, иммунитет исчез… Я сейчас не просто разревусь, я развалюсь на тысячу маленьких кусочков, невнятных Марин.

– Марина, ты чего?

Головы поднимать не пришлось. Он то ли присел у стола на корточки, то ли вообще встал подле моего стула на колени. Я бы могла его оттолкнуть, но в тот момент не захотела. В тот короткий, короче вспышки молнии, миг я его обняла – не руками, их мне было не поднять. А всей собой, ткнулась носом чуть ли не в спину, а грудью вжалась ему в плечо.

О чем плачу? Да не о нем скорее всего. О Суниле – я не плакала целый год, я держалась из-за дочери, а потом из-за работы, на которой хотела удержаться, чтобы получить все выплаты – даже когда менеджер, получив разнарядку сверху, пытался уговорить меня уйти по собственному желанию, я ответила мысленно – размечтался! Что я в своей жизни вообще делала по собственному желанию? Даже девственности лишилась по желанию Андрея, потому что в тот момент мне хотелось умереть из-за чертового гриппа и больше ничего…

– Хочешь выпить? – услышала я у самого уха, как когда-то давно совершенно другой вопрос: хочешь еще?

Да я спать тогда хотела – больше ничего.

– Напиться и забыться? – хмыкнула сейчас, вгрызаясь губами из-за такой запретной близости в нитки джемпера. – Бессонница машет крылами во тьме, не спится, не спится, не спиться бы мне… Помнишь, присказку чувака с энтропией?

– Помню другое из него: каждая новая связь понижает степень свободы…

Я так и не подняла рук, они плетьми висели вдоль карманов, пустых, в них не было платка, а нос был полон соплей. Но при этом мы с Андреем обнимались – его две руки заменяли все четыре по силе хватки.

– Выпить?

– Спать. Я жутко устала. Не могу больше…

– Пить? – дышал он мне в ухо.

– Воевать с тобой. Устала. Хочу спать.

– Со мной?

– Захлопни дверь, когда уйдешь…

– И оставить тебя одну в таком состоянии, чтобы ты через двадцать лет мне это припомнила? – хихикнул он совершенно глупо.

– Если будет эта встреча. Ты помирать собрался…

– Сейчас умру… От разрыва сердца.

– От оторвавшегося тромба быстрее… Андрей, убери с меня руки.

– Не хочу.

– Пожалуйста.

– Мне так хорошо…

– А мне нет. Мне плохо. Я хочу спать. Если пропущу сон, промучаюсь до утра.

– Я с удовольствием промучаюсь с тобой…

– Сказала же – нет. Я не собираюсь с тобой спать.

Руки вновь обрели силу, утратили ватность – и я перестала быть валенком – толкнула нахала в грудь, даже удержала его на долю секунды на расстоянии вытянутой руки, а потом наши груди встретились вновь и губы – в первый раз.

Я не стала отталкивать Андрея – глупо, по-детски, просто не стала целоваться с ним по-взрослому: зубы стиснуты, язык прикушен не им. Его язык уболтался и не победит моих верных солдат из слоновой кости. Ох, да – спокойствие сейчас слоновье: ну ведь надоест ему когда-нибудь мусолить мои губы и сам отвалится – насовсем. Прилип, как банный лист – ну так это все оттого, что в баню его часто посылала.

– За тобой должок, – наконец воспользовался Андрей языком по назначению.

Слишком близко, чтобы отвечать, слишком горячо его дыхание, чтобы бездумно обжигаться…

– У нас последнего секса не было.

Эти слова Андрея оказались волшебными – они откинули меня назад, на стул, на безопасное расстояние, и меня накрыло волной смеха.

– Да у нас никакого секса не было. Я хотела спать, просто спать…

– А я разве настаивал, хоть когда-нибудь?

– Нет, вот и сейчас не стоит начинать…

– Ты же говоришь, что я все делал неправильно. Пришло время исправить ошибки, не думаешь?

– Не думаю, – качнула я головой.

– Вот и не надо думать…

Я не подумала и оставила рот открытым – он поймал меня врасплох, и мне осталось только откусить ему язык, чтобы прекратил мотать мне душу дурацкими разговорами. Но Андрей не просил пощады, он только сильнее притянул меня к себе – настолько сильнее, что я соскользнула со стула ему на колени. Сидел ли он до этого на корточках, уже было неважно – теперь точно был на полу, и пол оказался холоднее всех тургеневских простыней. Покой? Спокойствие? Теперь это только снилось. Должок? Секс с выдержкой в двадцать лет? Прощание, чтобы поставить точку?

С Сунилом этой точки тоже не было. Окончательное решение о разводе мы принимали удаленно. Помнила ли я его поцелуи – просто не вспоминала. Вспомнила ли я губы Андрея – оказалось, что и не забывала.

Я решилась протестировать, что окажется глубже, рана, нанесенная мне бегством Андрея, или его нынешний поцелуй. Сразу озвучить ответ не получилось – и не только потому, что я больше не владела языком, который онемел в тисках когда-то до боли знакомых губ. Ответа просто не было. Язык безмолвствовал, а остальные части тела напряженно ждали, что же будет дальше…

Свободная кофта подарила рукам Андрея чрезмерную свободу, а меня эти руки сковали, собрав горячими подушечками пальцев кожу сначала на талии, затем под грудью, не стесненной из-за короткого сна бюстгальтером. Говорить о стеснении вообще не приходилось – нет ни языка, ни желания строить из себя недотрогу. Девичьему жеманству в наших отношениях не нашлось места: никакого ухаживания по сути и не было. Ну, если не считать купленный конспект шоколадно-букетным периодом… В наших отношениях было всего две фазы: полного игнора телесного и использования тел в полную силу все свободное от учебы время. Другого не было дано обстоятельствами свыше.

А что дано сейчас? Два взрослых человека, которым в сущности плевать, что о них подумает высокоморальное общество, в котором они не состоят. Секс так секс. Можно же просто получить удовольствие, сказать друг другу спасибо и разойтись, как в море корабли. В океане чужих надежд и чаяний будем тонуть по отдельности. Говорить больше не о чем. От разговоров мы плавно перешли к поцелуям. Может, первая встреча губ прошла не так гладко, как двадцать лет назад: были небольшие разногласия в движениях, но закончились, когда я передала всю инициативу Андрею и стала просто ждать.

Ждала, что скажет тело. Мозг давно уже решился на секс с незнакомцем. Если до утра забыть, как Лебедев с нами обошелся, то действительно, почему бы один раз и не согреться, не прибегая к помощи теплых носков и пухового одеяла, которые мне заменяли ночью паровое отопление?

Первая дрожь прошла незаметно. Растворилась в терпкости мужского одеколона. На смену ей тепло, увы, не пришло. Соски заострились, грудь отяжелела, но тело не возбудилось, грудь просто мешала, как при беге – хотелось отстегнуть ее и выкинуть. Только и всего…

– Андрей, ничего не выйдет, – сообщил мозг моего языку, который вспомнил наконец, для чего находится у меня во рту.

Поигрались, как говорится, и хватит. Я поймала под кофтой горячие, сухие, чуть шершавые пальцы и, сняв с груди, прижала их к животу – мы оба чувствовали пульсацию, но теплота до ног так и не дошла. Это могла знать только я. Ну а Андрей мог бы догадаться…

– Я слишком устала, – предложила я ему в утешение самую безобидную причину такого своего безразличия.

Не отвращения. Оттолкнуть его мысли не возникало. Может, я бы и процеловалась с бывшим мужем до самого утра. Только он хотел большего. А я – как увидела, нет. Себя не обманешь – секс сексом, а голову никто не отключал…

– Тебе ничего не надо делать. Просто расслабься… – придумал он выход из безвыходного положения.

Почему мужики уверены, что женщина может расслабиться на счет три? Хотя бы на счет три…

Андрей заглянул мне в глаза в надежде вернуть губы, но получил носом по зубам.

– Не смогу, – сказала с не притворным вздохом, самой было почти до слез обидно. – У меня год мужика не было. Я не смогу поймать волну. Так что извини. А ублажать тебя у меня нет ни сил, ни желания. Так что тоже извини.

Вот тут я уж точно не врала. И Андрей понял, что услышал истинную правду. И сглотнул – очень громко. Или это мой слух оказался единственным органом чувств, который среагировал на близость Андрея.

– Налить еще?

В голосе надежда. Глупый…

– Не поможет… – выговорила я со стопроцентной уверенностью.

Андрей же с неменьшей продолжал держать руки у меня на талии, вдавливая большие пальцы в пупок.

– Здесь бриллианта не хватает…

Пытается закрыть обиду шуткой – зачем? Не первый год друг друга знаем… Не дети, не влюбленные… Ежу понятно, что обидно. Особенно мужику. И, конечно, будь у меня другое настроение, будь у меня к нему иные чувства, я хотя бы ширинку ему расстегнула, а сейчас…

– На солнце в сердцевине суккулентов капельки воды блестят, как стекляшки.

– Ты не сухая. Доказать?

Мои штаны без молнии, на толстой резинке, ну а трусы оказались на месте совершенно случайно – обычно сплю без них… Чужая ладонь скользнула по моей гладкой коже, пальцы примяли пару тройку волосков, оставленных сторожить заветный вход в преисподнюю – открытый, влажный, даже немного теплый, но мертвый для всего остального.

– Пять минут и гони меня к черту…

Андрей снова попытался меня поцеловать, но я ускользнула.

Очертила губами линию подбородка, чувствуя, как нервно дрожит запретный плод – адамово яблоко и не одно оно. Моя коленка скользнула по его бедру вниз и чуть надавила на плотно застегнутую молнию. Больно? Наверное, очень… Душевной боли мой бывший муж не чувствует, так пусть хоть своей телесной даст мне насладиться.

Я же внутри чувствовала только его руку и больше ничего: пальцы поднимались вверх, уходили ниже, затем глубже… Но из этих глубин не рождалось ничего, кроме раздражения.

Наконец Андрей выдохся и притянул меня к себе свободной рукой, пытаясь скинуть острую коленку с причинного места. По инерции я подалась вперед, ноги сами собой разъехались и коленки тронули пол, ледяной.

Только вот ткань на брюках натянулась сильнее, но теперь он сам причинял себе боль, собственным локтем, пытаясь пальцами дотянуться хоть до одной моей чувствительной точки. Поделом – все сам, все сам… Вот точно так же собственными руками двадцать лет назад ты причинил боль нам обоим – закрыл дверь съемной квартиры. Не изменяешь себе, молодец…

– Бесполезно…

Я вся сжалась вокруг его пальцев – и рука замерла. Как и взгляд, но остановился не на моих глазах, даже не на губах, а на завитке передней пряди, которая касалась складки на джемпере.

– Расслабься…

– Уберешь руку?

– Как скажешь.

Резинка, пусть и слабая, но натянутая его рукой, точно у рогатки, ударила меня по животу. Я убрала пальцы со своих бедер и тронула ими пол, чтобы слезть с Андрея.

– Мне уйти?

Я не обернулась, стояла к нему спиной, пока поправляла под штанами мокрые трусы.

– Оставайся. Квартира большая. Можешь даже выпить. Две капли убивают только лошадь, а ты конь, – обернулась я с бутылкой в руках.

– Который борозды не вспомнил.

Улыбка у него вышла жалкая. Мне бы порадоваться, но сердце не возликовало, а сжалось – до боли, до покалывания. Не там колоть должно было, не там…

– Расслабься, – повторила я его просьбу и протянула ему бутылку.

Андрей поднял на меня глаза и протянул руку. Ту самую, еще пахнущую мною.

– Прямо из горла предлагаешь пить?

– А чего посуду пачкать? Всю бутылку не выпьем, остальное выливать… Не хранить же…

– Оно не портится день-два.

– Откуда знаешь? Не пьешь же…

– Вино хорошее не превращается в уксус за пару часов.

Он протягивал руку, но я не могла испачкать бутылки. Подошла к столу, взяла свой бокал и начала его медленно наполнять.

– Марин, пошли в постель… По-человечески все получится…

Он оставался на полу и сейчас явно стоял на коленях, потому как сжимал мне бедра с утроенной силой. Коленки у меня стиснуты, спина вытянута стрункой, как и все нервы – Андрей прошелся носом от дрожащей под коленкой мышцы до ягодицы, в которой начинал пульсировать седалищный нерв. Сейчас как откусит от меня лакомый кусочек…

– Выпить хочешь или как? – глянула я через плечо вниз, вывернув позвоночник до предела.

– Нет. Пей сама… Мне чая хватило…

Я уткнулась носом в бокал, а Андрей попытался той же частью тела пробурить проход между моих твердых бедер. Потом сдался – поднял руки кверху и принялся скручивать штаны, вместе с трикотажем трусиков. Дошел до самого низа. Тапок на мне давно не было, так что с приподнятой ноги Андрей стянул носок и оставил меня пить вино в позе цапли, проверяя на зубок работу моей педикюрши.

– Я могу простоять так до утра – могу вообще на руках, – улыбнулась я в бокал.

Андрей отпустил мою ногу и взялся за другую. Я допила бокал и налила себе еще вина.

– Марина, перебор. Остановись.

– Хоть усну. Думаешь, проблююсь? – посмотрела я вниз на скомканный в его руках серый трикотаж. – Третьего не дано?

– С меня течет, Марин.

– И? Я на гармонах.

– Может, поэтому тебе не хочется?

– А может поэтому? – я ткнула полным бокалом ему в лицо.

Не облила, просто чокнулась с его вздернутым носом. – За твое здоровье! Чтоб с тобой хоть кому-то хотелось…

Третий бокал пошел легче второго, хотя наоборот меня от кислоты должно было перекосить.

– Хватит!

Андрей стиснул мой локоть и потянул руку вниз – пришлось оторвать губы от винного стекла.

– Поставь бокал! – скомандовал он, и я подчинилась.

Но руки от стекла столешницы не убрала, вдруг почувствовав легкое головокружение. Сейчас легкое, а потом… Что потом?

Глава 24. Все плохо

– Плохо, да?

Горячее дыхание сбоку, прямо в ухо – на коленях стоять Лебедеву надоело.

– С тобой – да, а так – хорошо. Так и должно быть…

– Пьешь? – слышу уже, кажется, звон в другом ухе.

Переместился? Руки точно переместились откуда-то на мою талию, затем – на бедра и оттуда уже на жопу – голую.

– Нет. Больше не буду.

– Ты же поняла мой вопрос!

Голос повысил и себя заодно полностью привел в вертикальное положение. А вот моему телу требовалось срочно принять горизонтальное, и я откинулась Андрею на грудь и тронула лбом подбородок – не шершавый. Андрей сильнее прижал к себе мою нижнюю часть – что ж, я и не так выгнуться могу, если это тебе поможет… Слить. Только в чем ты завтра паспорт мне делать пойдешь? Мои штаны на тебя не налезут, хоть со всеми своими врачебными диетами в тебе от силы наберется восемьдесят кило. Миленькое будет утречко… без трико и трюков.

– Да отстань уже, идиот!

Если бы не лишний бокал, я бы сильнее двинула ему в промежность тем самым местом, к которому он самозабвенно так пристроился. Когда развернулась, бедняга уже отпустил закушенную губу. Пошатнувшись, вдавила за спиной ладони в стекло – проломлю сейчас стол, точно ведь проломлю… Отпечатки всех линий моей жизни останутся в его стекле навечно.

– Ты стоишь передо мной без трусов! Какой реакции ты от меня хочешь?

Андрей тяжело дышал. Не тяжелее, впрочем, чем на полу со мной, целуясь взасос. Теперь стоял без меня и теребил рукой ремень – жали, брюки сильно ему жали. Но при этом выпускать свое мужское естество на волю Андрей не спешил. Боялся. Моей реакции боялся. Меня же его реакция не пугала. Не было б у него эрекции, я сильнее бы испугалась. Не за себя, за него.

– Я не раздевалась. И хочешь тут ты, – выдала слишком уж звонким голосочком. – Ты меня раздел. А я говорила, что не хочу ни раздеваться, ни тебя.

Андрей спрятал руку под ремень. Успокоится – ну а какой у него выбор?

Я взяла бокал, поднесла к губам, сделала глоток, вдруг ощутив нестерпимую жажду. На Андрея смотреть не хотела, но и отворачиваться было глупо – ну чего я там не видела?

– Я пьяная, голая, с мужиком – и ничего не чувствую. Думаешь, мне хорошо от этого?

Я развела руками и капнула вином на стоящий рядом стул.

– Думаешь?

Он не думал, он делал – то, в чем мое участие не требовалось.

– И ладно бы я блеванула от твоих поцелуев. Так нет ведь… – сделала я следующий глоток, чтобы не расплескать остальные целебные капли. – Вообще о тебе-засранце стародавнем не думаю. Просил познакомиться с новым… Вот что мы делаем не так?

Я смотрела ему в глаза, и по их пустому выражению, по неподвижности губ догадалась, что можно без стыда и вниз глянуть – там больше ничего не происходит. Может, в его планы и не входило доведение дела до конца, просто хотел унять дискомфорт от напрасного возбуждения.

– Мы не такие, наверное, просто…

Наконец-таки до него дошло! Не прошло и двадцати лет. Назад ничего не вернешь, нас тех самых – молодых, глупых и, пожалуй, немного все-таки влюбленных друг в друга.

– Мужики за стояком в стриптиз-клуб ходят. Может, и ты мне что-нибудь этакое покажешь? – крутила я бокал за зеленую ножку.

Сейчас сама такими же трупными пятнами пойду – сознание вновь раздвоилось, и я на секунду зажмурилась. Сглотнула кислый ком и отставила бокал на середину стола.

– Что тебе надо, Марина?

– Сказала же – стриптиз, – скривила я губы и еще раз сглотнула. Перебор с вином вышел – явный. Взгляд чуть затуманенный, как город за окном, проступающий огнями в повисшей моросли.

– Унизить меня? – не изменился он в лице. – Тебе станет легче? Это твой реванш?

Спрашивает совершенно безучастно, будто о чужом человеке. Нет, нет, не обо мне – я, понятное дело, для него давно чужая, а о себе отстраненно. Отстраненно от действительности. Ему на себя плевать.

– Развод, новый паспорт, – загнула я пальцы на растопыренной руке. – Пирсинг в пупок, это ты предложил…

Я рассмеялась довольно громко, но, почувствовав в горле новый сгусток желчи, замолчала и сжалась.

– Иди в душ и спать. Если можно еще спасти твою одежду на завтра, буду рада…

Больше радоваться было нечему.

Андрей молча стянул джемпер, вместе с футболкой-поло. В джим точно не ходит, просто не ест – или до сих пор не в коня корм. Нервы все сжигают?

– Что? – бросил он уже с мало-мальским вызовом, подкопив за молчание немного сил.

– Ничего…

Я набралась смелости отойти от стола. Для сближения с Андреем смелости не требовалось. Просто трудно было ровно пройти эти первые и последние три шага, разверзшиеся между нами, точно бездна – не любовного отчаяния, а скучной действительности. Положила ему руку на плечо, почти на плечо – там, где еще темнела растительность. Не обнял, не бросил одежду на пол – просто стоял. Стояло ли все остальное – не смотрела, не касалась. Это сейчас действительно не особо меня касается – исполнение супружеского долга и всех остальных желаний Лебедева.