Текст книги "Жена без срока годности (СИ)"

Автор книги: Ольга Горышина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 23 страниц)

Андрей одет снизу, я одета только сверху, но это не та гармония, которая способна скрасить дождливый вечер.

– Теперь что? – не прекращал он задавать дурацкие вопросы.

– Не знаю, – тронула я второе его плечо. – Боюсь повторения такого же в пятницу…

– А что будет в пятницу? – спросил, чтобы заставить меня говорить, не забыл ведь…

– Другая попытка вспомнить, что когда-то вдвоем нам было хорошо.

– Обязательно вспоминать надо?

Он напрягся до последней клеточки тела. От моих слов или от легкого поглаживания моих пальцев – или от этой жгучей смеси унижения, ревности, безнадеги… И чего-то еще, грусти?

– Ну… Ему ведь тоже захочется.

– А тебе?

– Не знаю. Я ведь думала, что переспать с тобой не составит никакого труда, а вот как – не жалею, не зову, не плачу, все пройдет… – не стала я договаривать есенинские строки.

Кто знает, о том ли на самом деле пел поэт… Низменном. Вдруг все же о высоком…

– Любимая, меня вы не любили…

– Лошадь ты, лошадь, такая лошадь, – перебила я его попытки воспроизвести по памяти другое есенинское стихотворение.

Может быть, спасла от нового позора. Не засыпает же он со сборником стихотворений на груди… А со временем память изнашивается, как и душа, как и тело…

– Не думай, что я не ценила тебя, – сказала я, не пытаясь ни льстить, ни врачевать раны “взмыленной лошади”. – Но в жизни ценен лишь результат. А в результате у меня другой муж, другой ребенок и паспорт другой страны. Не говори, пожалуйста, что это только мой выбор, – продолжала я взбивать волоски уже ближе к соскам, расправляла завиток и отпускала с тяжелым вздохом. Не моим, а его. Моего тут ничего не было – отпустила, забыла, отдала другой женщине. Она не взяла, не мои проблемы…

– Это не мой выбор, это моя ошибка, – сказал Андрей сухо.

Одежда наконец упала на пол, и свободными руками он стиснул мне скулы.

– Даже у последних сучек в универе можно было выпросить пересдачу… Начни новую жизнь со мной.

– На постели, в которой я спала с Сунилом. В этой вот квартире. Ничего не взыграет, нет?

Не вздрогнул от слов, нет – только от вида моих приоткрытых губ.

– Думаешь, там тот же матрас?

– Ну, я ничего не меняю в жилье на сдачу, пока квартиранты не пожалуются, потом посылаю менеджера на разведку, все ли в действительности так плохо или тенанты выеживаются. У меня квартиры в других штатах…

– А ничего, что он имел мою жену двадцать лет? Это меня коробит куда больше… Но я не понимаю мужиков, которые в угоду какой-то мужской гордости не прощают измену… Если болит, чего притворяться безразличным? И потом… Это всего лишь тело. Душу ты ему не отдала…

– Думаешь, до сих пор люблю тебя? – спросила через силу, улыбкой ослабляя его хватку на моих щеках.

По его губам тоже проехалась улыбка – точно катком. Лицо расплющилось, смазалось – снова мурашки перед глазами побежали, но Андрей держит меня крепко, не упаду. Только в своих глазах, когда протрезвею. Но если я об этом сейчас все еще думаю, то, выходит, все же на трезвую голову решила отдать должок или наоборот взять проценты…

– Нет, не любишь… – голос Андрея колыхнул воздух вокруг меня, и рябь усилилась. – И никогда не любила.

– Ну давай, давай… – мотнула я головой и ощутила уже реальное головокружение. – Повтори слова мамочки, что я использовала тебя в качестве трамплина…

– Не надо о ней… В таком контексте…

– Извини… Не буду. Но я тебя любила.

Чтобы добавить весомости аргументу, я ткнула Андрея пальцем в грудь, но так как между нашими телами почти не осталось зазора, то чуть не сломала ноготь вместе с пальцем. Черт… Пить нельзя не только на жаре, но и в осеннем холоде неотапливаемой квартиры и… Перед сном. Вместо сна.

– Это ты любил бабушкины завтраки, поэтому на мне женился…

– Твою яичницу тоже никогда не забуду…

– Ты говорил за нее спасибо.

– И завтра скажу…

– У меня нет яиц…

– У меня тоже скоро не будет, – хмыкнул Андрей около моего носа.

Не поняла, подняла я руки или опустила, но в данный момент они лежали на кожаном ремне, который снова пришлось выдергивать из шлевки.

– Ты же не хочешь…

Андрей прижал мою руку своим животом, потому что боялся убрать руки с моей головы: вдруг потеряю голову, что тогда?

– Я уже не знаю, чего хочу, хотя… – прохрипела ему в лицо. – Наверное, оказаться в кровати на спине и с закрытыми глазами, а с тобой или без тебя – уже без разницы.

Глаза я закрыла, но осталась вертикальна полу.

– И вышла я за тебя, когда Америка даже не маячила на горизонте, но сейчас ты можешь, конечно притянуть все за уши.

– Тебя, если только…

Но уши он мне пока просто сжимал – из-за его ладоней и шумело в них, точно в морской раковине, а совсем не из-за выпитой лишки.

– Как же я тебя хочу… Ты представить не можешь…

– Чего представлять, – качнула я головой совсем немного, горячие ладони Андрея ее наконец зафиксировали, – я все прекрасно вижу… По глазам.

Свои глаза к тому времени я открыла. В руках я держала другое – железный наконечник ремня, потом нащупала первый крючок и второй, а третий вытащила из трусов, чтобы тот наконец распрямился, пусть со стоном и со скрежетом – Андрей так эмаль себе к чертям собачьим сотрет.

– Не надо… Минета… Тебе и так хреново…

Ну и фантазия у товарища – а это у меня просто ножки подкосились, я не собиралась вставать перед ним на колени.

– Я не дура мешать вино со спермой… У меня и так в крови гремучая смесь алкоголя с недосыпом… А я уже не девочка.

– Зря так думаешь… Шикарно выглядишь… Со сна особенно… Без этого уродского макияжа… Ты и так вся сверкаешь…

– Кроме пупка, да? – попыталась я хихикнуть по-девичьи.

По-взрослому не получалось даже член нормально в руках держать – застрял головкой в том самом пупке…

– О чем мы говорим… – хотела бы я возмущенно мотнуть головой, но не рискнула лишний раз делать резких движений. – Нам ведь совершенно не о чем говорить…

– Давай тогда помолчим… Не пачкай руки…

Я вытерла вспотевшие ладони о его грудь – сухую и горячую, а он – о мои щеки – сухие и горячии. Нужно было пройтись пальцами вверх и сомкнуть руки за его шеей, которая точно сухой не будет. Горячей? Он весь горит – шея же его? А руки – мои? Я начинаю чувствовать или нет? Только ему сделаю хорошо – и? Что дальше?

Сдаться – это поднять руки вверх, отлипнув от его шеи, и избавиться с его же помощью от теплой кофты. Холодно – ну, в натуре ж, холодно: аж до гусиной кожи пробрало, как в детстве. Согреться – только под одеялом. И только в объятиях? Ну это бабка надвое сказала… А кто тут бабка? Бабка кто? Ну уж не девочка точно, поэтому-то от вида голого мужского торса и не завестись. Ни с полоборота, ни с бутылки. Даже восхищение во взгляде бывшего не подлило масла в огонь. Кто сгорел, того не…

Снова эксплуатировал мой мозг Есенина. Когда говорить не о чем, говорите о погоде или литературе, в крайнем случае – вспоминайте стихотворения из школьной программы. Андрей по классике со мной не нежен и не груб – он просто никакой, со мной…

– Здесь холодно, не находишь? – поджала я губы, не обнимая, а лишь касаясь его плеч подушечками немеющих пальцев.

Я действительно не чувствовала ни себя, ни его – вакуум: и в душе, и в теле.

– Смотря кому…

– Мне, – перебила я Андрея и даже наморщила лоб для важности.

Кто бы мне сказал, что я ещё когда-нибудь буду спать с Лебедевым, да ещё вот так, в чужой кухне, я бы ему… Сказала пару ласковых…

– Пойдём в спальню. У меня кровать ещё теплая…

Скорее всего, успела остыть. Я не следила за часами, но общаемся мы точно больше часа… Это только влюбленные часов не наблюдают. Хотя бы настенных. И на потолок не смотрят – только в глаза, а на стену… Лезут бывшие. И заняться скалолазанием мне хотелось сейчас куда больше, чем сексом…

– Обалдел?!

Это был не вопрос, а констатация факта. Вместо ответа, Андрей подхватил меня на руки. Здесь перепланировка, евроремонт, или как он у них теперь называется, но я привыкла к большим пространствам для маневрирывания телом – и откуда у меня может взяться уверенность, что Андрей миллиметровщик… Вдруг им стал – в бытность моим парнем и мужем он постоянно царапал машину: к счастью, только свою. Я, конечно, не машина и не чужая, поэтому постоянно ходила с синяками, когда он пытался разбавлять быт романтикой.

– Отпусти меня!

Я голая, пьяная, но не сумасшедшая.

– Не уроню…

– Но подравняешь! У меня память не как у девочки, я прекрасно помню, что и как ты можешь…

Все еще на руках, все еще смотрю ему в лицо, в глаза, в глубь зрачка, точно в черную дыру…

– Почему, почему все так получилось? – спросил он совсем тихо, одними губами, но я на губы не смотрела, я просто в этот момент задавалась тем же вопросом…

Зачем? Почему? Как? О сексе не думала вообще – как первый, так и последний он будет у нас ужасен. А что было бы, будь у нас все, как у людей, нормальных людей – только первый блин комом, а не вся жизнь…

– Поставь меня на пол…

Я запнулась в конце – хотела сказать “на землю”, но подумала, что на землю с небес он давно меня опустил. Пустила ли я корни на новой земле, вопрос… Возможно, из разряда тех, на которые не требуется отвечать. Почему так вышло? Да потому что дурак и сам дурак, и сама дура… Другого ответа друг другу мы не дадим, никогда. Его просто нет – ни в голове, ни в душе, ни в реальности…

Я не добавила к просьбе “пожалуйста”, поэтому Андрей подчинился приказу. Стою перед ним голая и… Жду. Молчу.

– Почему?

Продолжаю молчать, потому что не понимаю, к чему задан вопрос – ко всему, ко всему подряд…

– Давай ляжем спать и все, – всплеснула я руками очень медленно.

Будто гантели в руках, а не кулаки: сжатые, которые еще и чешутся. Надо съездить кому-то в глаз. Может, в нос. Лучше, конечно, поставить фонарь. Чтобы и дальше все шло по классике. Ночь, улица, фонарь, аптека… Только в аптеке нам ничего не нужно. А в Австрии будет написано “апотека”, но туда я если и зайду, то за таблетками от головы, он больной, дурной и вообще… От этой части тела лучше избавляться посредством гильотины. Французы плохого не посоветуют, они знают толк в любви. А мы своими отрывочными мыслями только с такта друг друга собьем… С толку давно сбили.

– Все?

Удивительно, но в голосе Андрея уже даже не чувствовалось никакого сожаления. А был ли мальчик? Хотел он вообще получить бывшую молодую жену, а теперь старую тетку, в постель? Что это было? Не обещайте деве юной… Он ничего не обещал, это я сама себе напридумывала про какую-то мужскую ответственность.

– Пошли в кровать, там решим…

Судьбы королевств решаются в постели. Неужели мы ни до чего так и не договоримся? Ни одной точки соприкосновения не найдем?

– Ты уже все решила.

И снова в голосе Андрея я не услышала никакого сожаления.

Откуда ему взяться? Лебедев давно уже не в том возрасте, чтобы терять голову. А если у него все под контролем, то ему что-то от меня нужно – что-то настолько важное, что факт попадания в дурацкие и даже унизительные для мужика ситуации вообще для его самолюбия не важен. Мне же важно согреться – и душ единственное, что может меня сейчас согреть. Трезветь не надо – обойдусь без холодного.

Я так Андрею и сказала. И тут же пожалела, что душ общий, то есть на все комнаты, а не личный в спальне, как я привыкла. Он промолчал, не предложил принести пижаму, и я закрыла перед его носом дверь. У меня есть полотенце и привычка спать голой… Давно забытая привычка. Вспомню, ничего страшного. Голой я спала только с ним.

– Чего ждешь? – спросила, выйдя из ванной, завернутая в полотенце.

– Когда душ освободишь. А что еще?

Меня он ждать не мог – все прошло, если что и было. Кивнула. Опьянение тоже прошло. Оцепенение осталось.

– Там есть полотенце, – махнула я рукой, теперь свободной.

Я даже дверь душа не придержала и не держалась за нее ни до водной процедуры, ни теперь. Забралась в кровать, холодную и пока пустую. Взбила подушку – одну. Взбила – это ударила ее твердь кулаком, затем поправила наволочку. Выволочка Лебедева не получилось – ему пофигу, что я говорю. Он свою думку думает.

– Спишь? – спросил, когда я не повернула голову на его приземление на матрас.

Молчание же знак согласия, верно? Не на продолжение разговора, а на разрешение поспать и выспаться, наконец.

– Не буди меня завтра, если я вдруг не проснусь в пять утра, – буркнула, так и не повернув головы.

– Всегда спишь голая?

– Пижама в чемодан не поместилась! – огрызнулась я в подушку, надеясь не замочить наволочку набежавшей слюной.

– Я просто спросил…

Надеюсь, он отвернется и прекратит дышать мне в затылок, в шею… Я двинула ему пяткой, но нога застряла между его коленей.

– Просто обнять хотел по старой памяти…

В голосе извинение или мне просто захотелось расслышать его за усталым вздохом обломавшегося самца?

Да какая к чертям разница, когда полночь близится, а сна до сих пор нет…

Я не стала бить Андрея по рукам, когда он сцепил пальцы у меня под самой грудью. Приятные воспоминания? Почему бы и нет… Сначала такая поза для сна была вынужденной, потому что другой кровати в моей комнате не было, она бы туда не поместилась, а потом стала единственно желанной: нам просто хотелось, чтобы любой матрас превратился в односпальный. Затем между нами оказался сын, ну а после – океан. Теперь же руки Андрея не имели никакого значения.

Я вжалась ухом в подушку, к другому уху подтянула одеяло и решила спать.

Сон не шел. К нему тоже. Но Андрей лежал молча и не шевелился – не шевелил ни языком, ни другим органом, который у мужиков говорит о многом. Все органы женских чувств тоже молчали. Даже с пьяной головой. Если на пьяную не получилось делов натворить, то за завтрашний день с трезвой головой переживать вообще нечего. Получу паспорт, пошлю Андрея. Порешать с ним дело Романны все равно не выйдет. Пусть она ищет помощь на стороне. Купить в России можно все и всех. Как и в любой другой стране. Только прощение купить нельзя. Особенно, когда за него даже предложить нечего. Раскаянье? Только оно нам и не снилось!

Глава 25. Пять минут

Утро началось предельно предсказуемо: с пяти минут. Лишних.

– Еще пять минут, – услышала я спиной из-за ушей, по-прежнему закрытых подушкой, как и глаза – одеялом.

Холод оставался и в душе, и в воздухе съемной квартиры.

– Это вопрос, предложение или констатация факта? – пробормотали мои сухие губы. – Ты о ком вообще сейчас?

– Я ждал, когда ты проснешься.

– И как понял, что проснулась?

– Это вопрос? – передразнил Андрей мои интонации.

Я обернулась, продолжая придерживать одеяло у подбородка. Лебедев от холода не страдал – я уткнулась носом ему в грудь. Рука закинута на подушку, вторая ищет меня под одеялом. Его я нашла сразу, почувствовала бедром причину раннего пробуждения.

– Будешь ко мне приставать?

– Это вопрос? – снова улыбался он одними губами, глаза не сонные, но и не веселые. – Если нет, то вообще не вопрос…

Теперь я улыбнулась – краешком губ, про глаза ничего не могла сказать, но сна в них не было, как и во мне – холодные воздушные ванны давали о себе знать.

– Здесь есть обогреватель? – спросила я человека, который понятия не имел, что это за квартира.

– Есть.

Его рука вползла мне под волосы, точно удав, и я не сомневалась, что сейчас меня малость придушат, перекроют кислород, еще и губами проверят, насколько хорошо я вчера умыла глаза. Я убрала с лица его руки, но он снова вернул их и еще настойчивее принялся выбивать из меня ответный поцелуй. Удержать его руками не получалось, а попытаться вставить слово – это дать его языку еще больший простор для запретных действий.

– Марина, расслабься…

Губы далеко, глаза слишком близко, пальцы массируют шею: вверх-вниз и снова к ушам. Я выгнула шею, чтобы пальцы надавили на позвоночник, но Андрей пустил в дело язык – тронул кончиком ямочку, затем снова подбородок, чтобы поймать ставшие наконец влажными губы. Я нашла его шею, спустилась к лопаткам, прижала к груди всего его, чтобы теперь не только слышать, но и чувствовать силу, с которой бьется под горячей кожей сердце Андрея.

– Я пытаюсь… – выдохнула ему в волосы.

Только непонятно, расслабиться или наоборот напрячься, чтобы утро перестало быть сонным и, быстро пройдя стадию томности, подарило бодрячок. Утренний секс в семейной жизни обычно переплевывает накал вечернего на раз-два, ну а если досчитать до трех и при этом не просчитаться… И не пытаться говорить, выяснять отношения и думать о последствиях…

– Ты обычно предохраняешься? – все же не совсем отпустила я погулять голову, ощутив наконец желанное тепло не только внизу живота, но и в кончиках пальцев.

– Только не пью, не ем сладкое и соленое… Марина, расслабься…

– Я уже когда-то слышала это… От тебя…

– Не пользоваться резинкой и потом сохранить ребенка было нашим общим решением… Мы понимали риски и последствия…

– Так с какими бабами ты проводишь досуг? – перебила я, чтобы снова не начать переливать из пустого в порожнее историю бывших поражений.

– С редкими… Стервами… Поверь, в мире достаточно баб, которым нужен секс, просто секс, а не проблемы со здоровьем…

– У тебя постоянная любовница?

– Мы мою личную жизнь сейчас обсуждать будем? – заскрежетал он зубами, и мне безумно захотелось впиться ему в спину ногтями.

– Нет, блин, мое здоровье! Твои шлюхи волнуют меня в последнюю очередь!

– Значит, все же волнуют? Я могу с резинкой, если тебе будет спокойнее. Я вообще не помню, как без нее обходиться…

– А я – как с ней. То есть ты уверен, что не наградишь меня ничем?

– Блин! В девятнадцать ты не задавала такие вопросы! – и непонятно, смеялся он или… Плакать было рано, да и не о чем все-таки…

– Дура была, не отрицаю. И в девятнадцать кажется, что будешь жить вечно и все болезни тебя минуют…

– Одна точно не миновала – с головой у тебя явные проблемы. Можно было обсудить секс не во время, а перед тем, как пустить меня в постель?

Он отпустил меня – вот просто бросил. Откатился на край кровати и потом вообще сел – спиной ко мне.

– Марина, иди в душ и одевайся, – сказал, не обернувшись. – Мне нужно заехать домой переодеться. Завтрак купим по дороге. И не трать час на макияж. У тебя будет все время, пока я бреюсь…

Бреешься? А я и не заметила, что щетина колется.

– Извини, – сказала, вытянув ноги, точно труп.

– Я сам все это начал, – не обернулся Андрей. – Надо было догадаться, что делать этого не надо.

– Так будет лучше… Без секса, – говорила я тихо, втянув живот к самому позвоночнику. – Секс он не всегда сближает, а у меня серьезно закончились силы ругаться. С тобой.

– А с ним будешь?

– А ты ревнуешь?

Прежде чем ответить, Андрей обернулся. Вжал ладонь в матрас.

– Нет. Ревновать женщину, которая никого не любит, глупо. Мне обидно. Обидно, что ты снова ставишь работу выше меня. Выше вообще любых отношений. Выберешь того, кто поедет с тобой в Штаты?

Я молчала.

– Мы в таком возрасте, – говорил он. – Когда начинать новую жизнь поздно, а заканчивать старую – рано. У меня никого, кроме отца, который мне нахрен не нужен. Тебе мать тоже не нужна. Грубо говоря, вокруг нас пустота.

– У меня есть дети…

– У них своя жизнь, – перебил Андрей грубо. – И ты это знаешь. То есть снова тот же выбор – работа или я. И я знаю, что ты выберешь.

– А что ты думал? – теперь вызов в моих словах зазвучал ярче. – Поманил, и я побегу?

– Я ничего не думал. Я надеялся.

– На что?

Задав вопрос довольно резким тоном, я рывков вскочила с кровати – дожидаться ответа бессмысленно: Андрей просто не знает, чего ему хочется… Нет, конечно, знает – дожить свою жизнь! И чтобы ничего при этом не делать. Вот не случись у него приступа лени двадцать лет тому назад, мы вели бы такие же бессмысленные пространные разговоры по утру: только не о ревности, а о бесцельно прожитых годах. Ну о чем еще говорить после детей? О карьере? Работа сидит в печенках, стихи не читаются, фильмы не смотрятся – это кризис, обыкновенный кризис. Наверное, специально паспорта меняют именно в этот момент. Мы странно встретились и не быстро разошлись… По своим делам. А сейчас дела закончились, деньги заработаны, и нам просто стало скучно: скучно порознь и скучно вместе. Со всеми. С Сунилом ведь все то же самое происходило и происходит.

– Андрей, ты можешь на меня не смотреть?

Я все еще оставалась голой – в душ-то идти через всю квартиру. Нужно взять из шкафа одежду и… Полотенце. Наверное, в самой ванной сухие закончились.

– Ты красивая.

– Я знаю это без тебя. И я такая не для тебя.

– Для него?

– Для себя, черт возьми! Когда до вас мужиков наконец дойдет, что женщина просто не хочет шарахаться от зеркала? Если заниматься спортом, не жрать всякую гадость, будешь без особых проблем красиво стареть… А мы стареем, согласись. И остаток жизни нужно прожить так, чтобы не было стыдно перед собой. Вот на что я потратила последние сутки, на что?

– На ругань со мной. Кто тебя просил ругаться?

– А кто просит тебя ставить мне палки в колеса? – Вопрос риторический, никто не спорит. – Почему тебе не развестись со мной по-тихому? Ты не обязан сообщать своим шлюхам, что ты теперь свободен.

– Зачем тебе развод?

– А зачем тебе брак со мной? Меня у тебя нет, не было столько лет и не будет. Зачем? Ты свидетельство от брака вместо горчичника при простуде к груди прикладываешь? Греет душу, да?

– Дай мне шанс. Судьба же дала – свела нас снова вместе.

Я смотрела на него и не понимала, как у него получается нести всю эту чушь с каменным выражением лица.

– Для этого штамп в паспорте не нужен. Штамп нужен, только если ты хочешь спасти больного ребенка, а ты не хочешь. Дай мне развод и точка.

– Не дам и точка, – он не сказал это грубо, не сказал твердо, сказал с улыбкой. – Ты хотела со мной развестись – и развелась. Я не хотел и не развелся, в чем проблема? Ты спрашиваешь, хочу я развестись с тобой, отвечаю – нет. Хочешь быть горчичником – будь им. Я же сказал, что другой женщины в моей жизни не будет.

Это простота речи в нем не подкупала, она обескураживала. Что с ним вдруг случилось? Заболел…

– В здоровье только дело, да? – стояла я в позе Венеры, облокотясь рукой на стену, в свободной держа одежду, а банное полотенце свисало с плеча. – Иначе бы ты не цеплялся за мираж семейной жизни. Ну будь честным, хватит мне врать!

Я закричала – не выдержала.

– Да, ты права. Пока мог завести семью, не завел, потому что болело. Сейчас у меня нет женщины, на которую я бы мог оставить ребенка, поэтому детей у меня больше не будет.

– Больше? – перебила я и чуть не швырнула в него ворохом всех тех тряпок, которыми собралась прикрыть наготу. – У тебя и одного нет! Ты только по документам ему отец. К счастью… – добавила я, непонятно зачем.

Чтобы уколоть – хотя куда колоть, сердце не прощупывалось под толстой ореховой скорлупой. Американцы называют орехами тупых. Вот Андрей – орех, самый настоящий, тупой.

– Можешь сделать мне второго ребенка. Я не против. Подавай документы, но тебе с этим жить, если тебя кинут…

– Не кинут! – не верила я в серьезность его слов. – Это тебя все кидают…

– Созналась хоть… Молодец!

И снова в голосе одна усталость. Надоело со мной общаться? Понял, что игра не стоит громких слов?

– Одевайся, – сказала я твердо и проглотила следующей фразу, уже крутящуюся на языке “И вали отсюда!”

– Оденусь. Ты шла в душ. Чего застряла?

Застряла я под горячей водой. Который день часовую йогу мне заменял пятиминутный контрастный душ. Сил, правда, от такой процедуры не прибавлялось, потому что всех их я тут же пускала на общение с Андреем.

– Я тебе серьезно сказал про ребенка, – встретил он меня в прихожей уже в ботинках. – Хочешь делать глупости, делай. На меня не рассчитывай.

– Испугал! – хмыкнула я, опускаясь на скамеечку, чтобы обуться.

– Выясняй, что я должен подписать, пока не передумал.

– Для начала сделай мне паспорт.

– Вечером будешь с паспортом. Не переживай.

Вечером я буду с новым букетом проблем, скорее всего. В машине я написала сообщение для Романны, чтобы узнать, не передумала ли она. Не только не передумала, она еще тут же перезвонила.

– Я не могу сейчас говорить. Узнаю у Веры, что мне надо сделать для начала…

– А ты не передумала? – спросила она в ответ.

– Если ты о детях, то нет. Если о чем-то другом, то тоже нет. Элис сказала, что с отцом встречаться не будет. Алекс с Миррой готовы ехать с нами в горы…

Я сказала это скорее для водителя, чем для звонящей. Андрей не повернул головы. Романна завершила разговор просьбой держать ее в курсе. Хорошо, что не высказалась по поводу Сунила. Не знаю, догадалась ли она, что я не одна, а если догадалась, поняла ли с кем? Впрочем, я сама до сих пор не знаю, к какому человеку села в машину. Люди меняются – порой очень сильно и чаще всего не в лучшую сторону. А когда-то Лебедев казался мне лучшим. Ну ведь казался ж! Казался, не был… Лучшим. Первым – да, а лучшим – нет.

А вот водил Андрей, пожалуй, лучше меня. Или я настолько напряглась, что в машине в целях собственной безопасности не только пристегнулась ремнем, но и вообще перестала следить за дорогой, отвернулась, смотрела направо в окно, как скучающий пассажир. Лица у водителей все напряженные – давно не была без руля и не видела, как выглядят люди со стороны.

Со стороны все просто – всегда. Ну что стоило заняться вчера сексом, а сегодня спокойно ни о чем не думать, кроме предстоящего похода в оперу с другим бывшим мужем? А стоило моих нервов. Теперь они выдувают, точно водосточные трубы, утренний серый ноктюрн. Об Австрии вовсе не думается – немцу говорить про подделку документов на чужого ребенка нонсенс. Он не только у виска может покрутить, а еще и позвонить в русское посольство в Вене сможет.

Я Сунила не знаю, чтобы в таком деле ему довериться. У него даже ни одного штрафа за превышение скорости за всю жизнь не было и парковался он всегда в положенном месте. Настучать на жену нельзя? Ну так Андрей тоже сказал, что может так поступить со мной. Конечно, возможно, в тот момент ему просто укусить меня хотелось, жало чесалось. А вот Сунил языком болтать не будет, если что-то вдруг пойдет в разрез с его принципами. А что за принципы у него? Да хрен его знает! Получается, я не знаю ни одного своего мужчины, а у меня их всего-то было двое. О чем думала всю жизнь? О работе, о детях, о пенсии… Точно не об Андрее и встрече с ним на пороге новой самостоятельной жизни.

– У тебя все настолько плохо дома?

Андрей открыл рот так неожиданно, что я тоже его открыла.

– В плане?

– С детьми.

– А… Я-то думала настолько, что можно и тебя для полноты пиздеца в жизнь пустить. Нет, Андрей, у меня все хорошо дома. С детьми. Это у моих бывших мужей с детьми проблемы. Может, потому что они бывшие? Оказывается, не только бывшие жены бывают, но и папы. Моя дочь так считает.

– Но деньгами его не брезгует? – хмыкнул мой водитель.

– Это его обязанность. К тому же, деньги на ее учебу были отложены давно и принадлежат ей, а в остальном… У нее настолько гордость сильна, что она голодать будет, если мама денег не даст и отправит к папе. Я этого не сделаю. Что сделает он, чтобы починить отношения с дочерью, которые по глупости сам же и поломал, меня, если честно, не очень интересует. Я даже рада, что ему плохо.

– Это я ощутил на собственной шкуре, знаешь ли…

– У каждого свой шкурный интерес.

– Пока в выигрыше только ты, – решил попугать меня Андрей.

– Ты тоже. Тебе нравится иметь в паспорте фиктивные штампы. Но ребенка можешь себе в паспорт не вписывать, – улыбнулась я по-прежнему своему собственному отражению в стекле.

На него не налипли осенние листья, хотя Андрею все же пришлось утром смахнуть парочку налипших на мокрое лобовое стекло. Осенние листья пусть и мертвые, но более живые, чем мы – они умеют летать, кружиться над землей, а мы по ней просто ползем: через лужи, в грязи, порой вообще без какой-либо цели.

– А если сорвется? Удочерение?

– Оно все равно в русском языке называется усыновление, – буркнула я, не желая поворачивать к нему голову. – Сорвется и сорвется, зато я сделаю все, что могла.

– Хочешь обследовать ее в Израиле? У меня есть врачи.

– Это не мой ребенок.

– По документам будет твой. Они же не захотят просто так ускорить свой бюрократический процесс. Если только мы не покажем им приглашение от израильской клиники, ты так не думаешь?

– Экономишь деньги? Сроки зависят исключительно от суммы взятки.

– Америка еще не научила тебя, что взятка порой просто взятка, а не решение проблемы?

– Американские полицейские не берут взятки, потому что им не предлагают, а не предлагают, потому что не берут, – хмыкнула я все тому же отражению.

– Скоро будут брать. В твоей Калифорнии уж точно…

– А ты не пробовал не нарушать законы?

– Ты меня сейчас на что подбиваешь? Заложить тебя, что ли?

– Нет. Развестись. Если уж быть честным, то до конца.

– Тебе развод со мной дороже жизни ребенка?

Я повернулась к нему лицом и увидела напряженный профиль.

– Идиотская ситуация, верно? – проговорила медленно. – Ради своей дочери ты не женился, а ради чужой готов не разводиться.

– Я вообще не готов с тобой разводиться. Ни с твоей Машей, ни без нее.

– Понимаю, ты себя убедил. У тебя есть хоть один довод, зачем ты нужен мне?

– Пока не попробуешь, не узнаешь. Тебе и секс не нужен был, пока не попробовала… Со мной.

– Извини за вчерашнее и это утро, – тут же выдала я.

– Я не про сейчас. Почему ты уперлась? Поживи со мной.

– Здесь?

– Здесь, конечно.

– Здесь – нет. Там у меня семья.

– Семьи у тебя сейчас нет. Дети – это не семья.

– Не семья? Два взрослых человека в лучшем случае называются парой. А мы с тобой не два сапога.

– Мы – намного хуже, ты права. Мы два тюфяка. А, соединив их, даже диван не получится – спать невозможно.

– Чего тебе надо, Андрюш?

– Мою женщину. Назад. Больше ничего.

Глава 26. Горячий кофе

Наверное, когда человек долго не пьет, он начинает пьянеть без вина и нести бред с абсолютно непроницаемым лицом, еще и вести при этом машину. Быть пассажиром в такой машине дело не из приятных, но коль назвался груздем, как говорится…

На рожон я больше не лезла. Впервые за долгие годы мне действительно что-то было нужно от Лебедева, что-то очень и очень важное, и снова не для меня. Первый год ожидания возвращения Андрея и следующий уже в разводе я часто мечтала услышать в трубке его голос – не ради меня, отнюдь. Ради ребенка, который не должен был расти без отца. Я до сих пор помню наши долгие разговоры в беременность – Андрей говорил, что мы подписали договор на восемнадцать лет, что бы ни случилось. Он говорил серьезно, и я с таким же серьезным видом кивала. Как быстро все забылось и как быстро повторилось с другим мужчиной – Сунил четко выполнил свои обязательства перед ребенком и женщиной, которая родила ему дочь.

Непонятно, что лучше – восемнадцать лет жить в браке, который тяготит, или сбежать на второй год. И оба с пеной у рта будут мне доказывать, что все было не так, что они были со мной счастливы и вообще это я – редиска, нехороший человек, неправильная женщина.