Текст книги "Жена без срока годности (СИ)"

Автор книги: Ольга Горышина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 23 страниц)

– Касается. Очень даже касается, – говорил Андрей мрачно, глядя на меня исподлобья.

Боже, а взгляд у него всегда был открытый… Был. Всегда. Это всегда закончилось двадцать лет тому назад.

– Ты чувствуешь себя свободной? – не сделал он паузы для моего ответа, если он вообще предполагался.

– Да, за свободой я и ехала в Америку.

– Я про твоего мужа говорю, бывшего.

– Бывшего? – подняла я брови. – Которого?

– Бывший у тебя только один. Я – нынешний.

– Так думаешь? – сжала я губы, чтобы не плюнуть. Вот ужас, мне вдруг безумно захотелось увидеть, как моя слюна капает с кончика его носа…

– Так думает российское законодательство. Ему плевать, что у тебя есть американский паспорт. На территории Питера у тебя в паспорте стоит печать с моим именем.

– Андрей, что тебе надо?

– Жену. Мне надо жену. Тебя.

– Зачем?

– Потому что хочу. Потому что меня никто не заставлял на тебе жениться. И никто не заставит с тобой развестись.

– Понятно… – тяжелый вздох во множественном числе был замечательным саундтреком к нашей беседе. – Меняем паспорт, как есть. Понятно. Ничего не поменялось. Да я уже и не хочу заморачиваться с разводом. Я лучше поскорее окажусь на той территории, где я выбираю, какой паспорт показывать пограничнику.

– А ты уверена, что тебя выпустят из России?

– А почему нет?

– А если на тебя будет открыто уголовное дело?

За спиной шипел чайник. Шипел сильнее моего внутреннего голоса. Хотелось схватить его и ошпарить этому нахалу лицо – но тогда я собственноручно дам ему повод накатать на меня заяву в полицию. Да, у них давно полиция… Но берут на лапу, как поганые менты…

– И зачем тебе это надо? – спросила тихо, понимая, что сила моя теперь исключительно в спокойствии.

– Чтобы ты осталась в России и осталась моей женой.

У него все дома? Или я с умалишенным говорю?

– Я тебя нормально спрашиваю – зачем это тебе надо? – процедила я сквозь зубы довольно громко.

До соседей не достучусь, мне бы к его разуму простучаться, хотя бы азбукой Морзе.

– Марина, я говорю на полном серьезе. Ты поставила наш брак на паузу – может, пришло время нажать “резюм-баттон”, если так тебе будет понятнее?

– Я нажала на “делит”, тебя больше нет.

– Я здесь, Марина. Перед твоими глазами, на расстоянии вытянутой руки. И я не шучу.

“Ты просто несешь бред, Андрюш”, – это я подумала, это я не сказала, это читалось в моем взгляде. А он умел его читать. Когда-то. Умеет ли сейчас? И что я сама в состоянии без вербальной подсказки прочитать во взгляде Андрея? Пустоту. А есть ли в нем еще хоть что-то? В его душе…

– Ну и как ты представляешь себе нашу семейную жизнь? – проговорила, даже не спросила, не повысила голоса, сжимая пальцы перед собой в замок. Замок, давным-давно замкнутый на сердце.

– Не знаю. Ты сама сказала, есть варианты.

Голос у Андрея действительно пустой, усталый, немного детский, благодаря сквозящим в нем нудным интонациям.

Я улыбнулась, даже какой-то звук произнесла, малость похожий на смешок.

– Я говорила в прошедшем времени. Двадцать лет назад могли быть варианты. Сейчас – увы…

– Ему ты готова дать второй шанс, хотя он сам с тобой развелся, – смотрел Андрей исподлобья. – Чем я хуже? Я не разводился с тобой.

– Просто сбежал, – уже голосом хмыкнула я.

– Уехал первым. Называй, пожалуйста, вещи своими именами. То, что меня кинули люди, которых я считал порядочными и в какой-то мере друзьями, сломало все мои планы жизнь. Впрочем, я и тебя считал…

Замолчал, не договорил.

– Какой? – произнесла тихо, твердо, безразлично.

– Женой. Вкладывай в это слово, что хочешь… Но я никак не думал, что ты меня бросишь. То, что тебе всегда хотелось оказаться правой, допускал… Что можешь беситься целый год – со скрипом, но тоже принял. То, что ты меня реально бросишь, этой мысли не допускал даже на минуту. Неужели так сложно было позвонить?

– А тебе?

– Я делал хоть какую-то часть.

– Посылал деньги и ждал слова благодарности.

Он не опустил глаз, не склонил головы – чего-то ждал. Благодарности?

– Почему ты его прощаешь, а меня – нет? – не унимался Андрей.

– Да мне не за что его прощать. Разошлись на время, на время сойдемся. Нас больше ни дети не связывают, ни бумажки…

– Нас тоже, в твоем понимании, ничего из этого не связывает.

– Андрей, нас просто ничего не связывает. Понимаешь? Нас связывала учеба, затем эмиграция, потом обида – сейчас не осталось ничего.

– Даже хороших воспоминаний? – продолжал он буравить меня взглядом.

– Они есть.

– Говоришь, все плохое перегорело. Но что-то хорошее ж осталось. Почему ты не даешь мне шанс вернуться в твою жизнь? С ним было двадцать лет. У меня для ровного счета еще четырнадцать в запасе. Собственно шестьдесят лет – средняя продолжительность жизни мужиков в России. В Индии – долгожители, так что еще успеешь с ним пожить, – хмыкнул теперь он. – После меня. Шахматка.

– Андрей, что тебе надо? – уже не могла я смотреть на него без улыбки, хоть и тусклой, и горькой.

– Я устал от одиночества, Марина, – не изменил он позы, не поменял направление взгляда, от которого устала я. – Я не буду перед тобой рисоваться. Не знаю, сколько мне осталось, но мне хочется пожить… Прожить, – чуть кашлянул Андрей, точно бред забил ему горло. – С тобой.

– В одностороннем порядке. Ты не спросил, на что я планирую потратить ближайшие четырнадцать лет?

– Марина, у тебя нет никаких планов. Мы можем разработать их вместе. Я уверен, что ты долго обдумывала свой развод, второй. И я не думаю, что за год что-то настолько кардинально могло поменяться, что тебе снова захотелось за него замуж. А за двадцать лет – может, поверь. Почему ты не желаешь познакомиться со мной?

Я не знала ответа. Сказать, что он не вызывает у меня былых чувств – соврать. Он и раньше ничего не вызывал, кроме… Жалости, наверное. Я думала, наивная, что как-то несправедливо, что такой симпатичный парень на поверку выходил болван болваном, и я взяла над ним шефство. Что, нельзя было этого делать? Но это я в комсомол не успела вступить, а пионером целых четыре года проходила. И в школе нам в нагрузку давали двоечников.

– А чем ты меня можешь заинтересовать? Не что ты можешь мне предложить, предложить ты мне ничего не можешь… В финансовом плане, потому что на данный момент я чувствую себя достаточно упакованной. В моральном… Хотя нет, – скривилась я. – Это тоже неважно, мораль для нищих. Способен ли ты трахать мозги в изощренной форме?

Мой вопрос загнал Андрея в тупик своей тупостью. Смотрит и молчит.

– Сказать, зачем я я тебе позвонила? Мне действительно нужна твоя помощь, но не с паспортом. Мне нужно вывезти в Штаты больного ребенка. Там его ждет принимающая сторона. Мы его… Ее здесь удочерим, а там я уже разберусь, как передать права на нее американской паре. Ты прописываешь меня, показываешь свой доход, мы рассказываем органам опеки, что уже успешно вырастили сына. Затем втроем летим в Израиль, где ты оформляешь в российском консульстве доверенность на меня. Я тем временем в американском делаю ей гостевую визу. И все… Наши пути расходятся. Мне нужно это провернуть как можно быстрее. Девочке необходимо лечение, а мне нужно выходить на работу. Согласен?

– Ты совсем дура, что ли? – наконец-то изменил он позу и откинулся на спинку стула.

– Не поверят? – улыбнулась я змеиной улыбкой. – Поверят, обещаю. Заплатишь, и суд быстро соберут. Тут тоже они должны по-человечески подойти и быстрее выпустить нас в Израиль. Ты еще свои счета из израильской клиники можешь предоставить в качестве доказательства того, что ты знаком с израильской медициной и доверяешь в плане здоровья исключительно жидам. Ну?

– Ты ненормальная? – подкорректировал он немного свой посыл в мой адрес.

Я взяла стул и села напротив, водрузила локти на стол.

– Андрей, я очень даже серьезно говорю сейчас. Ребенок болен, тут он никому не нужен, а там его ждет обеспеченная американская семья и шанс на жизнь. От тебя требуется только юридическая помощь и поездка в Израиль. Все. Ты никогда не обманывал государство? – спросила уже с вызовом. – Может, это действительно пример настоящей лжи во спасение. Хотя мы даже не лжем. Мы женаты по закону Российской Федерации. Все честно.

Андрей скривился. Что, правда, сказанная мной, так сильно разнится с тем, что он талдычит мне которой день – что мы по-прежнему женаты?

– Американцы никогда бы тебя о таком не попросили. Не пудри мне мозги, Мариночка. Думаешь, поверю и сбегу? Ты от меня не избавишься. Так просто.

– А сложно избавиться получится? – я выдержала паузу и, когда Андрей ей не воспользовался, продолжила: – Я говорю правду. Мои знакомые хотят спасти девочку. Моя дочь занимается больными детьми и нашла о ней всю информацию. Пожалуйста, сделай благое дело и спаси ребенка. И это тебе зачтется, там.

– Не спешите нас хоронить, у нас еще здесь дела… – пропел Андрей себе под нос.

– Не юродствуй, – сжала я губы.

– Отчего же… С тобой не жизнь, а песня… Ну что же ты моим цветам совсем не рада… О, сколько раз я сам себе твердил: не надо ей цветы дарить…

– “Белые розы” из каждого матюгальника, помню… Я тут на Невском их рок-вариант от молодежи услышала. Прямо классика стала. Визитная карточка Питера…

– Ты сейчас серьезно говоришь?

– Про “Ласковый май”? – не изменилась я в лице, хотя бы надеялась на это.

– Про ребенка?

Лицо у Андрее впервые стало серьезным, морщины жесткими, виски более контрастными.

– Да, Андрей. Это не шутка. Было бы прекрасно, если бы мы сумели провернуть это благое дело.

– Аферу…

– Называй, как хочешь.

– А если тебя кинут? Что ты с больным ребенком будешь делать?

– С чего это меня должны кинуть? Я знаю этих людей всю жизнь.

– Кидают обычно люди, от которых ожидаешь это меньше всего.

– Я в этом человеке уверена, как в самой себе.

– Ты решила взять больного ребенка?

Я не отвела взгляд, он только сделался более жестким.

– Нет, это не для меня. Я на такое не способна.

– Тогда тем более не делай этого, потому что если тебя кинут, ты останешься с инвалидом на руках против своей воли.

– Мы останемся. Ты этого боишься?

– Нет. Ты останешься, – подчеркнул Андрей грубым тоном.

– Ну так какое твое дело? Какое тебе дело до меня? Я понесу свой крест, как несла все эти годы. Какое твое дело, спрашиваю? Пожалуйста, помоги вывезти девочку. Ее Машей зовут.

– Прости, – не опустил он глаз. – Я не могу на такое подписаться.

– Ты ни на что не подписываешься…

– Нет, там будет стоять моя подпись, и я не смогу оставить тебя одну с больным ребенком.

– Со здоровым смог…

– Хватит! – Андрей резко поднялся, дошел до арки, ведущей из кухни в салон, и схватился за нее руками, распяв себя в воздухе. – Я не бросал тебя. Ты сделала все, чтобы мне некуда было вернуться…

– Ну да…

Он обернулся и держался теперь за стену только одной рукой.

– Даже если я сделал ошибку в двадцать пять, это не значит, что я повторю ее в сорок пять. Если я подпишу с тобой хоть какое соглашение, я буду его выполнять.

– То есть повесишь на меня ребенка, не сделав мне в Израиле доверенность? Так изволь тебя понимать?

Взгляды встретились. Да они, кажется, и не разлучались никогда. Так мы смотрели друг на друга в нашу последнюю встречу двадцать лет тому назад.

– Когда ты плела мне про усыновление по телефону, я был уверен, что ты надо мной стебешься. У тебя серьезно это в голове? Тебе мало двух детей было?

Каков вопрос, таков ответ – тебе явно было мало бросить двоих… Но этого я не сказала.

Глава 22. Баба с серпом

– Андрей, я не пытаюсь тебя обмануть, – смотрела я по-прежнему через стол на своего оппонента, хотя тот до сих пор не вернулся за него. – Я пытаюсь посодействовать всеми возможными, а на деле единственными возможными, средствами, чтобы помочь ребенку обрести шанс выжить с новыми родителями. Я уверена в этих людях и не собираюсь подставлять себя. Я более ответственно подхожу к выбору людей, от которых в той или иной мере зависит мое благоденствие.

– Во как загнула!

Андрей не всплеснул руками, только голосом выдал бурю неприятных эмоций, даже в лице не изменился. Зато сделал шаг к столу и сел на стул. Стал слишком близким – физически, я каждую щетинку теперь видела.

– Да, не будь ты дураком, мы пили бы сейчас чай в другом месте.

Я не стремилась дать пощечину, но Андрей откинулся на спинку стула.

– Жалеешь?

– Сейчас нет, но при этом я не думаю, что ты был бы хуже отцом для Алекса, чем Сунил. Ты достал меня вопросом, есть мне тебя, в чем обвинить, так вот – только в твоем отъезде. Если бы повернуть время вспять, я не изменила бы ни одного дня в нашей жизни.

– И свое поведение тоже?

– Да, профессиональный выбор я сделала верный. Личный – нет, не совсем, – добавила тут же, заметив подозрительный огонь на дне его глаз. – Если бы я не была настолько затраханной младенцем, я бы нашла лучшие слова, чтобы убедить тебя остаться и дать Америке еще один шанс. Ну и если бы ты не был упертым бараном и позволил мне выйти на работу, пусть и отдав все заработанное няне, мы были бы сейчас в другом месте. И вполне возможно более счастливыми.

– Ты несчастна? – все пытался он пригвоздить меня к стулу взглядом, но я будто назло ему ерзала.

– Ты несчастлив и не желаешь признаться даже самому себе, что совершил ошибку. Решил урвать легкой жизни – ну что, урвал? Счастлив? – скривилась я наконец окончательно, вобрав в себя половину губ.

– Ты была счастлива с ним?

– Да, как бы неприятно не было тебе этого слышать. Я наконец-то встретилась с мужчиной умнее меня!

Я вскочила со стула с желанием схватить его и опустить на голову Андрею, на пустую его башку!

– Тебе повезло выехать на мифе, что в Рашке все умные. Ну и на том, что в Долине просто никого тогда не было, кто мог писать код. Над твоей башкой все звезды сошлись, а ты дурак стал торгашом в Рашке.

– Ты меня всегда дураком считала? – смотрел он на меня снова в упор.

Надоел. Отвернулась за чашками и потом еле сдержала желание зафиндилить обеими ему в рожу.

– Знала. Знала, что ты дурак.

Поставила чашки на стол, а швырнула в него всего лишь коробочку с чайными пакетиками.

– Ты и свое место, и свою жену индусу отдал. Умник!

– Зачем ты вышла за него? У тебя же с документами все впорядке было. Зачем? Если ты даже через двадцать лет такая расистка.

– Не переворачивай мои слова, – к его счастью, я еще не взяла в руки чайник. – Я сказала, что там, где могли быть русские, теперь индусы, и через них не пробиться даже китайцам. Вообще считаю, что скоро весь мир станет индокитаем, потому что представители этих народов не считают, что им все должны, а делают так, чтобы все действительно остались у них в долгу. И да, я Сунила любила. Не так, как тебя. Может, даже не так сильно, но дольше, намного дольше.

– Почему ты развелась?

– Не знаю.

– А со мной – зачем?

– Чтобы подписи твои в налоговой декларации больше не подделывать. Не рисковать всем, что имею, из-за того, кому мы с сыном оказались не так важны, как комфорт. Я тоже самое Сунилу сказала. Что не имеет смысла воевать за отношения, у которых на весах лежат чувства и комфорт. Как бы эти две вещи не сопоставимы по значимости. Наверное, вы с Сунилом чем-то похожи, раз я дважды обожглась на одном и том же.

– А как выстраивать отношения, в которых работа дороже семьи во всех отношениях, как?

Я принялась наполнять чашки кипятком и не спешила с ответом, потом пошла к раковине, чтобы вернуть чайник на базу.

– Марина, ты хотя бы себе тогда ответь…

Я не стала сразу оборачиваться, уперлась ладонями в торец столешницы, опустила голову.

– Ты никогда не ценил мои мозги… Ты их использовал, чтобы получить диплом, а потом они перестали тебя интересовать.

– Марина, мы решились на ребенка. Почему ты отрицаешь это обстоятельство?

– И что? Он тебе мешал?

– Он мешал тебе. Как не в добрые советские времена: родить и выкинуть в ясли, чтобы приблизить золотую эру коммунизма? Ты меня слышала, когда я говорил, что это не вариант? Слышала? Нет, ты меня не слышала!

– Как ребенок не слышит “нет”! – выкрикнула я уже ему в лицо. – Нет, нет, нет… Детский мозг не воспринимает частицу “не”, нужно искать синонимы без нее… С положительной окраской. А ты только и делал, что запрещал мне все. Туда не пойдешь, это делать не будешь… Я много чего не делала, я ничерта себе не позволяла, ни няню, ни уборщицу, ни рестораны… И ради чего? Чтобы ты на полпути все бросил и вильнул хвостом? Нам с таким трудом далась эта гринкарта! Язык! Новые люди! Новые перспективы… От которых ты решил отказаться, когда до них оставался последний шаг. Я тебя любить после этого должна была? Какое право ты имел решать за меня, что мне делать и где жить? Мы приняли решение уехать в Штаты вместе, оставить ребенка решили тоже вместе и вместе решили, что ужмемся, пока я сижу с ребенком дома и пытаюсь между делом делать бесплатные проекты. Да, Алекс оказался беспокойным младенцем. Но я во всем тебе помогала, а где была твоя помощь? Тебе надоело в одностороннем порядке. Ты плюнул мне в лицо. И считаешь, до сих пор, что у нас с тобой могло быть будущее. И скажи, что ты не дурак?

– Ну и как твое будущее без меня? – выплюнул он так же жестко, как и я, только тихо.

– Знаешь, я добилась всего, чего мы планировали добиться вместе. Сама, слышишь? Не с Сунилом. Сама! С Сунилом мы были на равных, всегда, с самого начала… Об одном я, наверное, жалею, что не купила дом, пока он еще стоил полмиллиона, а не два, как сейчас. Сейчас бы это было отличное вложение. Но у меня хотя бы две квартиры есть во Флориде и Сиэтле, которые я сдаю. Купила их после продажи первых акций, взяла кредит только на свое имя, выплачивала со своей зарплаты. И знаешь, я доверилась правильному человеку – Сунил имел право судиться из-за недвижимости во время развода, но мы всегда уважали друг друга. А ты меня – никогда. Ты только угрожал. И сейчас продолжаешь это делать. Еще раз спрашиваю – что ты можешь мне предложить? Потому что ты мне сам по себе не нужен.

– А ты кому-нибудь нужна? – скопировал Андрей мой тон до последней интонации. – Кому-нибудь из своих детей? Или ты больше не вписываешься в их жизнь?

Я непроизвольно сильнее сжала пальцы на чашке: чай колыхнулся, но не перелился через край.

– Мои дети не вылетели из гнезда. Им в нем уютно.

– Может, удобно?

– Пусть удобно! – я опустила чашку, боясь все же расплескать горячий чай. – Алекс умеет пользоваться стиралкой, если ты об этом. Но я могу раз в три дня заняться общей стиркой, пока мы живем вместе. Он еще настирается в своей жизни по самое не хочу. Да, мне будет грустно, когда он наконец решит от меня съехать, но я это переживу, как пережила твоя мать. Но я, в отличие от нее, Алексу не в тягость. И он не испугался привести ко мне свою девушку. Еще не просто ко мне, а к Сунилу и сестре. Это называется доверительными отношениями. А у тебя они с кем-нибудь были? Мне кажется, ты даже мне не доверял…

– В чем?

– Ни в чем, – отчеканила я и, взяв на секунду чашку, сделала обжигающий глоток, глоточек. – В выборе нашего совместного будущего – уж точно. Ответь себе честно: если бы мы работали вдвоем, ты бы не уехал из Америки? Ты бы выбрал ее для жизни?

– Не знаю, – ответил Андрей как-то очень уж быстро. – Я не успел понять Америку. Что тебе в ней так нравится?

Вопрос или нападение? Но у меня есть, чем защищаться:

– Свобода.

– Баба с факелом? – хмыкнул Андрей.

– Уж лучше, чем с веслом или серпом… Хотя тебе вот явно прошлась по яйцам, чтобы ты никак успокоиться не можешь…

Он тоже не притрагивался к чаю, но держал его в руках. Сейчас замер и опустил чашку на стол.

– Может, у кого-то кликает с каждой бабой, у меня, увы, кликнуло только с одной. Ошибка вышла, сбой в системе… Гордись!

– Было б чем! – вжалась я спиной в стул, чтобы быть от Андрея чуть подальше. – Я ничего для этого специально не делала. Это ты явно чего-то не доделал в эти двадцать лет, чтобы у тебя была семья. Новая. Если старый ты не заинтересовался даже в роли приходящего папы.

– Я пока не умею ходить по воде…

– Залетного, – улыбнулась я. – Не так звучит, верно? И верно, что ты просто не у дел по собственному разгильдяйству, но по привычке обвиняешь в этом меня. Ты зачем сейчас выставляешь мне счет за прошлое? Пытаешься за мой счет решить проблему своего настоящего. Вообще-то это мне нужно было б выставить тебе счет: ладно, цену борща и котлет считать не буду, но могу предоставить тебе счета за онлайн-репетиторов и университет. Поделим пополам?

– Да без проблем, хоть с процентами…

– Кто бы сомневался… Сейчас даже с двойными процентами не возьму. Дорога ложка к обеду, как говорится… Ты спрашиваешь, почему я выбрала Сунила? Да потому что он подарил мне самую дорогую вещь в жизни – сон. Еще до начала наших с ним отношений он по-соседски забирал Алекса на пару часов проиграть в футбол, и я спала. Спала! – я повысила голос и воздела руки в потолку. – Тебе не понять, хотя можешь все же вспомнить, что сон намного круче оргазма. Я с ног валилась к выходным, но Алекс не слезал с меня ни вечерами после садика, ни тем более в выходные… Ему хотелось к маме, и плевать ему было на то, что у мамы груда грязного белья скопилось, нужно выбраться к парикмахеру и сделать ногти, потому что все смотрят на клаву и твои пальцы! Ты не представляешь, чего мне стоило получить это гражданство, и ты спрашиваешь, зачем мне Америка? Да затем, что от государства там можно откупиться налогами. Вот зачем! Пока тебе ничего от него не надо, оно тебя не трогает вообще. Вот, что значит свобода! И я ее ни за какие коврижки не отдам. Ну что смотришь? Давайте спорить о вкусе ананасов с теми, кто их ел… – попыталась я состроить злое серьезное лицо.

– В любой стране свобода покупается деньгами… – Андрей наконец принял расслабленную позу, откинувшись на спинку стула и подняв к лицу чашку, словно бокал дорого вина.

Вина… Вины он так и не почувствовал. Не слишком убедительно сказала? Или ему просто пофиг, просто пофиг…

– Не в любой… – говорила я по-прежнему зло. – Я ничего не покупаю, я имею возможность с помощью мозгов ничего не просить от государства. И я не боюсь за своего сына. Он знает с пеленок, что государство ему ничего не должно, но за это и он ничего ему не должен. Квиты. Андрей, понимаешь, мы квиты…

– Со мной?

– И с тобой, получается, тоже. Нам было тяжело в моральном плане и в физическом, а тебе просто не фортило… Карма? Ты веришь в карму?

– Нет. Я верю в людей, для которых отношения пустой звук, у которых на первом месте – их “хочу”.

– Ты говоришь о себе? – хмыкнула я.

– О тебе. Ты променяла замужество на свободу. Твой выбор. Свободный. Чего уж там… За что боролась…

– Ты многое потерял, – качнула я головой, рукой и ногой… Мир еще как-то стоял при этом на месте, пусть и не твердо. – Жаль, что ты этого не понимаешь.

– Гринкарту? Так ее можно восстановить. Гражданство еще можно получить…

– Планируешь?

– Как жизнь припрет. Даже если по старым документам не прокатит, можно открыть бизнес. Думаю, я стою миллионов пять, если избавиться от всего…

– От бизнеса?

– От иллюзий, Марина. Я не могу подарить тебе сон – поздно. Дарил – ты не оценила.

– Это ты так думаешь… Я ценила все, ты – ничего, только свой комфорт. Всегда, к сожалению.

– У тебя была бы со мной лучшая жизнь, поверь. И я говорил тебе, что если не получится в Питере, вернемся…

– Куда ты вернешься? Дурак, да? – подалась я вперед. – Индустрия меняется по щелчку пальцев. Кому ты был бы нужен через год? Ты и тогда прекрасно знал, что это пустой аргумент. Ты никогда бы не вернулся, потому что ты не любил работать в хай-теке. Ну скажи что-то против, скажи! Тебя не иммиграция подкосила, ни деньги – тебе надоело работать по специальности, а попробовать что-то другое в конкурентной среде кишка была тонка! Конечно, под крылышком у дяди спокойнее… Ты просто ноль как личность, ноль… Без палочки, если ты помнишь еще, что такое палочка…

– Та, на которой говно. Ты все сказала? Стало легче? Это вместо сахара к чаю было?

– Нет, не я начала разговор. Не я к тебе пришла. Я четко обозначила границы общения – начать выяснять отношения было твоей идеей. Мне не нужны твои обвинения, а ты обойдешься без моего прощения!

Слова я наконец запила полноценным глотком уже просто теплого чая. Снова получив убийственный взгляд от человека, сидящего напротив, я отвернулась в сторону окна – к чему мучиться невербальным общением, когда оно такое же тупиковое, как и разговор словами.

– Я сказала, что мне от тебя надо. У меня отсутствуют рычаги, чтобы на тебя надавить. Не хочешь помогать ребенку, бог тебе судья…

– Заговорила о боге? С чего вдруг? Еще скажи, что в церковь ходишь!

На повышенный тон я не среагировала, не обернулась – рассматривала хитросплетения нитей в занавесках, наши отношения с Лебедевым, увы, совсем бесхитростными были, как и расставание. Усложнять все это какими-то психологическими выкладками – пустое сотрясание воздуха. Искали комфорта – оба, в итоге оба его нашли, только до кого-то вдруг дошло, что не в комфорте счастье. Не поздно ли, Лебедев?

– Женщина, которая хочет взять больного ребенка, ходит к баптистам петь песенки, если это важно. Но ведь это не важно, Андрей? Ты просто не хочешь нам помогать.

– Может, я наоборот помогаю – помогаю тебе не вляпаться в дерьмо, ты в таком ключе не можешь думать про мой отказ?

– Я готова взять на себя ответственность. Я от ответственности никогда не бежала, тебе это не понять, прекрасно представляю… Если я с твоим родным ребенком не пришла к тебе за помощью, то не сомневайся, сегодня с чужим я к тебе точно не сунусь. Твой комфорт не пострадает.

– Ты меня вообще не слышишь?

Теперь для пущей важности к громкости голоса добавился стук по столу кулаком: причем, постучал Андрей возле моей чашки, перегнувшись через стол. Ложки на блюдце не было, пили ж без сахара, так что ничего не звякнуло. Это был просто такой тук-тук. Можно войти? Никого нет дома. А кто это сказал? Я. Кто это не услышал? Он.

– Андрей, разговор закончен. Итог такой, – я вернула ноги под стол и посмотрела на собеседника прямо. – Ты можешь выстраивать отношения с сыном, если Алекс этого захочет. Больше нам обсуждать нечего.

– Я предложил тебе остаться.

– Я не просила тебя об этом. Если бы я хотела жить в России, то у меня к этому нет никаких препятствий. Я этого не хочу.

– Американская патриотка? – скривил он губы.

– Нет, в нашем поколении нет патриотов. У нас нет Родины ни с большой, ни с маленькой буквы. Мы могли бы стать космополитами, но не доросли до свободы духа. Мы искали комфорт и завязли в нем, как в болоте. Мне комфортно там, где я сейчас. Но если мой комфорт просядет, то я сменю место жительства без всякого сожаления. У нас корни обрубили еще в девяностые, не думаешь? Потерянное поколение… Но, возможно, в этом и есть наше счастье? Мы не верим никому, только цифрам на банковском счете. Причем, счетчик все увеличивается и увеличивается, а мы понимаем, что нам мало, за инфляцией не угнаться никаким зарплатам. Я думала, что вот будет у меня пять миллионов, и можно не думать о будущем. У меня их нет, но я понимаю, что пяти все равно не хватит. Так что, увы, не получится купить меня деньгами. Проблема не в том, что нам с тобой на молоко не хватит, нам друг с другом будет неинтересно. Мы – чужие, не обманывайся. К тому же, ты болен, и не дай бог, действительно заболеешь, американцы заберут все твои миллионы и не вылечат…

– Тогда я поеду в Израиль, там мне хватит на лечение. Или умру – я понял, что хвататься за жизнь незачем.

– А если станет – зачем? В этот момент я не хочу быть рядом с тобой. Такой вариант отказа тебя устраивает?

– Обижает…

Глаза в глаза душу друг друга мы увидели. И ужаснулись.

– Поезд ушел, Андрей. У нас ничего не получится: ни в России, ни в Штатах, ни в Израиле, ни на Бали… Или Кипре. Тогда мы подходили друг другу, сейчас – нет, мы другие, пазл не сойдется, а подтачивать себя в пятьдесят – это такая глупость, что стыдно об этом говорить. Это в молодости боятся остаться в одиночестве, а сейчас… Даже не знаю, – не опустила я глаз, потому что хотела видеть его расширенные от усталости и несуразности собственного поведения зрачки, – мы, наверное, в душе мечтаем об одиночестве, которое когда-то казалось самым страшным из всего того, что может нас ждать в старости. Может, еще о собаке мечтаем… Но точно не о переделке себя под другого.

– А если я приму тебя без всяких переделок?

– Но я не приму тебя, – перебила я, не переставая смотреть Андрею в глаза. – Мне не интересно прошлое. Я еще не настолько стара, чтобы считать, что у меня не может быть будущего. Интересного. Возможно, я даже кого-то встречу…

– Зачем тогда ты едешь к нему? – спросил, не называя имени, точно боялся появления Сунила на этой кухне в этот самый момент.

– Чтобы не идти одной в оперу. Потому что он знает интересные места в Австрии. Потому что я привыкла к совместным путешествиям. Потому что у нас есть дочь, о которой мы можем поговорить. У нас даже есть сын, который тоже может стать предметом для разговора. У нас есть прошлое. Я слишком мало с тобой жила, чтобы нас могло спасти какое-то там прошлое. Я еще раз прошу тебя помочь с вывозом ребенка. Если нет, то, пожалуйста, уйди.

– Дай мне шанс… – и добавил: – Я же дал шанс твой Америке.

– Спасибо за гринку, – кивнула я и сглотнула, почувствовав нестерпимое жжение во рту. – Забыла тебя поблагодарить. Теперь твоя душенька довольна? Теперь ты можешь уйти или помочь, на твой выбор.

– Дай мне шанс, – повторил Андрей медленнее. – Поставь срок: год, два… Я не знаю вообще, сколько мне отмерено… Хочешь, продам бизнес к черту, поеду с тобой в Америку? Мне без разницы.

– Плохо, когда без разницы, – продолжала я держать контакт глазами. – Мне вот тоже без разницы, что ты будешь делать год, два и все то время, которое тебе там кукушка накукушит… Почему я должна слышать твои просьбы, когда ты игнорируешь мои?

– Про ребенка?

– Да, и про него тоже. Давай мне развод или… Прописывай меня и бери ребенка.

– Всех троих?

– У тебя в машине бутылка вина, говоришь? – сказала я, почти перебив, точно театральную затрещину дала.

Или наоборот получила. Тут уж с какой стороны на наш трагикомичный диалог смотреть. Или даже монолог. Два, два самостоятельных произведения, две отдельно прожитые жизни. Две жизненные линии, точно потрепанные шнурки. И даже не в стакане. Родители дома – кто еще помнит такое выражение из нашей юности? Мы не использовали его. Родителей, как таковых, не было у обоих, вот и не стали мы “родителями дома”, шнурками в стакане… Встретились в чужом доме, как чужие. Абсолютно.

– Без полбанки не разберешься… – добавила, встретив в ответ молчание.

– Ты же не пьешь французское? – улыбнулся Андрей.