Текст книги "Жена без срока годности (СИ)"
Автор книги: Ольга Горышина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 23 страниц)
– Алекс, вы не должны уезжать, – начала я телефонный разговор, минуя приветствие.
Для этого вышла на балкон и плотно закрыла стеклянные двери.
– Дети спят в одной комнате. Я поселю их к Элис. А младшую сразу заберет к себе Романна.
Про Андрея я не стала говорить сразу.
– Так будет лучше, – ответил спокойно наш сын. – Для всех. И для нас. Ну сколько можно жить у тебя под юбкой? Обещаю приходить обедать в субботу. Шабат Шалом, как говорится.
– Дорогой рент?
– Мам, не надо говорить со мной о деньгах. Я уже не маленький. Тетя Рома, кстати, уже приволокла откуда-то кучу игрушек. Я реально боюсь ночью о них споткнуться. Мам, ты чего молчишь?
А я просто грозила кулаком Андрею, чтобы не смел выходить ко мне на балкон.
– Ну а что я могу сказать? Ты уже это сделал. Привезешь мне машину?
– Я вас встречу.
– Мы все не поместимся, – ответила я тихо.
– Да ладно… Мальчик не влезет между автокреслами? Ты его откормила за неделю до размеров слона?
– Я с твоим отцом прилетаю. Я, конечно, могу отправить его в гостиницу на такси, если тебе трудно скинуть машину на стоянку.
– Мне не трудно, – ответил сын без заминки. – Надолго приезжает? Мне нужно распланировать выходные, чтобы втиснуть семейный ужин?
Я не слышала в его словах сарказма. Говорил он на английском, совершенно сухо и по-деловому.
– Ты хочешь с ним встретиться?
– Так он же за этим приезжает? Или зачем-то другим?
Думаю, никакой задней мысли в вопрос Алекс не вкладывал.
– Восстановить гринку.
– Надолго, значит.
– Ну да…
– И ты не предложила ему пожить с вами?
– Где?
– Ну… Теперь есть свободная комната.
– Я лучше расселю детей, – с трудом произносила я слова пересохшими губами.
Говорила с ним по-русски, не могла никак соскочить на другой язык. Привычка. Боялась, прекращу использовать дома родной язык, Алекс перестанет его даже понимать. С Миррой в доме, конечно, делать это было довольно проблематично – только если в личном разговоре по телефону или наедине, что случалось не так чтобы часто.
– Как знаешь. То есть мне не напрягаться? Ты организуешь ужин, когда придешь в себя? Или я закажу столик на океане?
В себя, милый сыночек, я уже не приду, не в этой жизни.
– Я что-нибудь еще должен сделать до твоего возвращения? Думаю, наполнением холодильника займется Романна. Шкафы она уже заполнила.
– Ты зачем пустил ее в мою квартиру?
– Ты сама дала ей запасной ключ. Мам, у тебя все хорошо?
– Ты пытаешься разговор закончить или действительно интересуешься моими делами? – уточнила я с необъяснимой грустью.
Хотя причина была на лицо – на то, которое я представляла себе при аудиоразговоре с сыном. Он вырос. Теперь окончательно вырос. И будет иногда заглядывать на обед. Еще и бутылку вина принесет и покупной пирожок, чтобы не с пустыми руками. Мой мир действительно никогда уже не будет прежним.
– У тебя все хорошо, я и так знаю, – хмыкнул сын. – Я спрашивал про детей. Как тебе снова быть мамой?
Хотелось ответить матом, но я ответила цензурно: немного устала. С непривычки!
– Привыкнешь. Так я что-нибудь должен сделать? Я тебе полный бак залью. Еще что?
– Ничего, Алекс. У меня все под контролем.
Да, да – даже твой отец, я распластала ладонь по стеклу, и Андрей понял, что это знак “стоп”, пусть вспоминает все знаки дорожного движения, чтобы избежать со мной лобового – ему пересдавать на калифорнийские права предстоит в ближайшем будущем. А на мою полосу не стоит выезжать уже сейчас.
– Снова со своей подружкой трепалась? – спросил тихо, когда я вернулась с балкона в номер.
С Романной я говорила больше, чем с ним – это точно, показывала ей детей в режиме он-лайн и посылала ролики с Машей.
– С твоим сыном. Он предложил тебе свою комнату. Добрый мальчик.
– С чего вдруг?
– Решил жить отдельно. Ты тоже в его возрасте решил жить от меня отдельно. Гены, наверное, – выдала я шутку без всякой улыбки.
– Марина, ты снова? – Андрей легонько приобнял меня за плечи, чтобы развернуть к себе. – Я думал, мы подвели под прошлым черту.
– Я не думаю, что это хорошая идея, – скинула я плечом его руку.
– Забыть прежние разногласия?
– Жить вместе. В разных комнатах. Лучше приходи навестить детей как будто с работы.
Андрей снова попытался меня обнять, но в этот раз у меня получилось избежать его прикосновения. Я сделала два шага в сторону и присела на диван, чуть не раздавив погремушку.
– Иначе другим детям у меня вообще не получится объяснить, что ты делаешь в моем доме.
Андрей переложил погремушку на журнальный столик и сел рядом, но очередную попытку обнять не предпринял.
– Давай попробуем жить, как семья? – сказал, когда минуту поизучал пол. – Не отчитываясь ни перед кем.
– Элис сказала, что если я вернусь к ее отцу, значит, у меня нет гордости.
– Это ваши девочковские заморочки. Парню похрен на сантименты. Когда ты прекратишь жить для детей и начнешь жить для себя?
Он повренул голову, я – тоже, наши взгляды встретились – холодные, до дрожи.
– Я живу теперь ради других детей. Так что ответ – никогда.
– У них не было нормальной семьи и не будет, получается? Мама на работе, школа, садик, сиделка…
– Няня, – исправила я грубо. – Да, так и будет. Найти им папу у меня не получилось. Не везет мне с мужиками. Бывает…
Я сжимала себе коленки, хотя они и не дрожали – просто ладони вспотели.
– Марина, всего полгода. Я уверен, мы уживемся.
– Это не гринка по браку. Никто не будет проверять, живем мы в одном доме или нет, спим вместе или нет, – скривила я губы.
– Марина, мы приняли тяжелое решение: взяли детей. Неужели мы не можем взять себя в руки?
Он смог – оторвал мою руку от моей коленки и сжал уже сухие пальцы.
– Я не прошу меня любить. Я прошу тебя любить этих детей и дать им поверить в семью. Понимаешь, ему двенадцать – так мало времени осталось, чтобы сформировать представление о том, как нужно относиться к женщине. В доме должен быть мужчина. Я знаю, о чем говорю.
– Я тоже знаю, о чем говорю, – пыталась освободиться я от цепкой хватки. – Ты меня шантажируешь. Детьми! Я об этом тебя предупреждала.
– Но мне от тебя ничего не надо, – хмыкнул он, ловя мою вторую руку. – Ни доков, ни баксов, ничего… Ты не думала, что мне просто нужна ты? Ты все стонешь, что не нужна детям. А мне? Почему ты не замечаешь того, кому нужна? Почему?
По кочану! По кочану хотелось ему настучать: ну нельзя быть настолько тупым! Или можно? Или нужно, чтобы оставаться мужиком. Я отвернулась, сфокусировала взгляд на погремушке – она не сдвинулась с места, но зазвенела, у меня в голове. Я сжала виски ладонями, сдавила до боли, но в груди болело сильнее – и это не лечится, это хроническое, это все из-за него… А он спрашивает – почему?
– Ты так ничего и не поняла за двадцать с гаком лет жизни в Штатах: главный принцип твоих новых сограждан – плевать, что о нас подумают другие, главное, что нам хорошо. На соседей оглядываются одни лишь неудачники. И обсуждают их те же неудачники. Нормальным людям на личную жизнь других плевать. Неужели ты до сих пор не вытравила из себя Совок и готова пожертвовать личным ради какого-то общественного мнения, которого в природе-то не существует? Неужели ты такая дура?
– А ты умный, да? – я так и не повернула к нему головы.
– Я понимаю, что гордый, но одинокий – это дурак, я больше не хочу им быть, хочу поумнеть.
– Похвальное желание, – продолжала я смотреть на погремушку, но двигать предметы взглядом так и не научилась. Под моим взглядом – самым злым – двигались только мужчины: в единственном числе, Андрей. Я почувствовала бедром его ногу, но рука легла мимо плеча на спинку дивана.
– А ты чего хочешь, Марина? – завис он над моим ухом.
– Не быть дурой. Только дурак и дура – две большие разницы.
– Ты будешь дурой, если вместо сердца послушаешь гордость.
– Мое сердце молчит, зря надеешься. Моя гордость уязвлена, тут ты прав. Из чего еще состоит женщина? Из тела? Мое тело за эти пару недель постарело лет на десять минимум.
– Это не правда.
– Правда. Чувствую себя разбитой старухой.
– Ты три часовых пояса сменила и в трех разных климатических зонах пожила. Да одного нашего питерского болота достаточно, чтобы почувствовать себя развалиной. Кости ноют?
– Нет. Ты ноешь. У меня под ухом, – облизала я сухие губы и попросила стакан воды. Андрей его принес и сел на прежнее место.
– Ну кто тебе, кроме меня, стакан воды принесет?
– Не надо шаблонных фраз. Тебя они не спасут.
– Я не хочу спастись. Иначе, думаешь, я сиганул бы в омут с головой? Нет, конечно. Марина, все будет хорошо, расслабься…
Он провел ладонью вдоль моей руки – голой, которая сейчас покрылась гусиной кожей.
– Не могу, Андрей. Мне кажется, что ты относишься ко всему слишком… Слишком поверхностно. Так нельзя.
– Нет, у нас хорошая жировая прослойка к старости накопилась. Я вообще не переживаю за этих детей: ни на улице, ни голодными они не останутся. Но и ты ведь не за это переживаешь?
– Не за это. Сам не боишься на улице остаться?
– Нет. Сейчас ты раз пять подумаешь, прежде чем покажешь мне на дверь. Это были две сумасшедшие недели – две недели за двадцать лет, но мы прожили их, не убив друг друга. В сорок пять мы можем поумнеть? Не просто же так паспорт меняют… А чтобы подвести черту под прежней жизнью и начать новую, умудренную опытом.
– И ты уверен, что я тебя прощу? – хмыкнула я, мысленно катая погремушку по полировке стола.
– Я знаю, что не простишь. И не надо. Ну что мне делать с твоим прощением? Это же не картина, чтобы ее в рамочку и на стену. Кстати, у тебя патенты есть?
– Висят в рамочке на стене дома… Шучу, – хмыкнула громче и повернула голову, чтобы столкнуться с носом Андрея. – Два, их выдали уже в рамочке, валяются в коробке в гараже.
– А помнится, ты говорила – вот бы чего-нибудь придумать и запатентовать… Помнишь?
– Я, честно, даже не знаю, что за патент там… Это просто, чтобы боссы могли потом судиться с конкурентами.
– Хоть это ты понимаешь… Со мной судиться не будешь?
– Мы не женаты.
– Из-за детей?
– Андрей, что ты хочешь?
– Пойти спать с женщиной, которую я без всяких бумажек считаю своей женой. Она очень устала. Ей нужно выспаться. Утром она снова будет мамой.
– А ночью?
– Женой, увы, не будет. Будет только нянькой… Тебе хотя бы бутылку дорогого коньяка подарят за посредничество? Или просто спасибо скажут?
– Андрей, иди спать. Я хочу посидеть одна.
– Много хочешь. Ты больше не одна, Марина. Пойдем спать. Пожалуйста.
Он встал и протянул руку. Для танца? Да, для жизни в темпе вальса. Раз-два, раз-два, раз-два или три? И кто будет третий – Андрей или Маша?
Глава 36. Выхода нет
Последний день в Израиле вышел воистину жарким и душным. Из-за разговора с Элис.
– Я завтра возвращаюсь домой, – начала я издалека, а оказалась сразу в эпицентре землетрясения: пол лишь чудом не ушел из-под ног.
Голова немного закружилась – мне бы больше воды пить, святой, с градусами…
– Мам, я все знаю: и про детей, и про Эндрю.
Эндрю – я даже не сразу поняла, кто это такой. А… Тот, кто слинял с детьми в бассейн, чтобы не иметь никакого отношения к Машиным крикам. То ли живот снова болел, то ли под кондиционером было холодно, то ли я взялась укладывать ее не в то время. Сейчас она пять минут, как спала, но я не рискнула уйти на балкон – просто вышла в соседнюю комнату, благо номер остался полностью в моем распоряжении. Надолго? Поговорить времени хватит. Элис не из болтливых. Во всяком случае, не со мной.
– Алекс сказал?
– Нет, Вера. Мы с ней созванивались по поводу работы фонда. Я тебя поздравляю.
Господи, как же тяжело говорить с детьми на чужом мне языке! По-русски я бы знала, что меня подкалывают, что надо мной издеваются, а тут меня реально могли поздравлять… С чем только, не знаю. И Элис не знает толком.
– Спасибо, – попыталась я отреагировать на слова поздравления наиболее нейтральным образом.
– Тебе будет тяжело, – Ну хоть это Элис понимает. – Особенно с маленькой, но я знаю социальных работником из нашего округа, я прислала тебе на почту их контакты. Я так же могу организовать тебе онлайн-консультацию со своим профессором…
– Я справлюсь, – выдохнула я, поняв, что про Романну ей ничего неизвестно. Да и откуда – про наши махинации с законом я Вере ж не заикалась, и она не должна была ничего сказать про моего “мужа” – она же не знает, что Элис ничего не знает…
– Тебе нужна будет помощь, я знаю.
Все за меня все знают.
– Мне Романна поможет. Вдвоем мы справимся.
– А что она понимает в детях… – Ох, вот и вылезло подростковое всезнайство.
– Она нашла специалистов. Но если возникнут проблемы, я дам тебе знать. У тебя, как дела? На День Благодарения приедешь?
– Конечно, повидать всю семью и с некоторыми ее членами увидеться впервые. Ты очень вкусно индюшку готовишь, разве я могу ее пропустить? А Мирра обязательно испечет свой фирменный тыквенный пирог.
– Мы могли бы пригласить папу, – ступила я на качающуюся болотную кочку.
– Зачем нам два папы за одним столом? – Вот это уже был сарказм.
– Папа – один и у каждого свой. Я уверена, что Сунил приедет, если ты ему позвонишь.
– Это семейный праздник, ты забыла?
Ох, лучше бы я не начинала…
– Ты сама купишь билет на поезд или послать за тобой Алекса? – решила закончить я разговор, пока не выяснила еще что-нибудь интересное из их разговора с Верой.
– Я приеду на поезде. Не надо обо мне беспокоиться, у тебя есть дела поважнее.
– У меня никогда не будет дел важнее тебя, – перебила я дочь. – У меня только два ребенка, которые зовут меня мамой.
– И эти будут звать, я уверена. И я тобой горжусь, честно! Это достойный поступок, даже если ты повела себя не очень достойно.
Хорошо, что я ничего не съела и не выпила перед звонком – сейчас меня скрутило жгутом. Я стояла у стеклянных дверей, и пришлось пятиться, чтобы отыскать диван и опору для трясущихся коленей.
– Что я сделала не так? – проговорила я хриплым шепотом, понимая, что разговора о моих мужчинах не избежать, дочь взрослая и вопросы у нее теперь взрослые.
– Ты все сделала правильно. Если законы дебильные, их нужно обходить. И ты врала в России. Там все врут, это не страшно.
Это страшно, очень страшно, Элис… Хотела сказать я, но не сказала. Неужели она подтвердила Вере, что я вывезла детей обманом через Израиль в Америку? Может, за этим Верочка и звонила? Нужно было предупредить дочь! Но я совершенно забыла про их дурацкий фонд и возможные контакты.
– Я не врала. Для России я только россиянка, они не признают двойного гражданства, а для Америки я только американка, и их не интересует, каким образом мне удалось усыновить детей. На документе стоит апостиль, это двойное подтверждения его подлинности, – говорила я уже совсем тихо.
– Главное, что ты вывезла их, здесь у них будет все необходимое, чтобы стать достойными законопослушными гражданами.
Началось… Боже, только бы в России ничего не началось! Если привезти детей обратно, до них дотянется опека и заберет у Андрея. И никто не подумает про будущее детей при этом…
– Элис, все будет хорошо, я тоже так думаю…
И не думаю, что она что-то поняла про Андрея. Даже Алекс не понял, кажется, что я с его отцом повязана этими детьми. Он, наверное, не придал особого значения, когда я говорила ему про мой заочный развод. Надеюсь, разговоров о моем гражданском статусе с детьми не возникнет. Тогда я предстану перед ними лгуньей в квадрате!
– Мне просто нужна была помощь с бюрократами. Ну и Алекс сможет пообщаться с отцом, – тараторила я немеющим ртом. – Конечно, они посторонние люди…
– Тебя это не должно трогать. Это проблемы Алекса.
– Очень надеюсь, что это не станет для него проблемой. Он отца не помнит совершенно, так что никаких обид, верно?
– Ты снова решила говорить о Суниле? – повысила голос моя дочь.
– Не называй отца по имени. Пожалуйста. Хотя бы в разговорах со мной. Мне это неприятно. Если я приглашу его на Рождество, ты не будешь против?
– А Эндрю не будет против?
– У него своя жизнь, у меня – своя, Элис. Он приехал восстанавливать документы.
– Ты к нему до сих пор что-то чувствуешь?
В голосе Элис я услышала очередной вызов.
– Ничего.
– Вот и я к Сунилу ничего не чувствую…
Бедный ребенок, ну за что она себя так мучает?
– А если я скажу, что даже бывших мужей не бывает, тем более отцов, ты меня поймешь?
– Лет через двадцать, наверное. Ты хочешь сделать всем хорошо. Это похвально, мама, но Сунил это не оценит.
– Я делаю это для тебя. Это твой отец, и я очень рада, что именно он – твой отец.
– А то, что ты родила сына от Эндрю, ты жалеешь?
– Нет, Элис. Я ни о чем не жалею.
– Вот и я ни о чем не жалею, мама.
Непробиваемая стена – так и скажу Сунилу, через двадцать лет дочь тебя простит.
– Пришли мне фотки детей, пожалуйста.
– Для отчета? – скривилась я, чувствуя на глазах слезы.
– Да, я сделаю презентацию про тебя.
– Не надо, пожалуйста. Элис, я нарушила закон, понимаешь? Ради этих детей. Чем меньше мы будем светиться, тем лучше. Я прошу тебя, никому ни слова.
– Я не скажу, что ты усыновила их из России, я скажу, что ты привезла их с постсоветского пространства. Ты же родилась в СССР, я почти не солгу.
– Зачем тебе это надо?
– Я горжусь тобой, мама. И я хочу, чтобы все это знали.
– Элис, пожалуйста, только не навреди мне.
– Я никогда не наврежу тебе, мама. Я же тебя люблю.
Боже, Элис, знала бы, как ты мне уже навредила… Не пошли ты меня к этой Вере, я бы не отвоевывала у своего бывшего мужа ночью простыню – она слишком тонкая, слишком легкая, слишком маленькая тут… Размер для новобрачных, которые спят, прижавшись друг к другу, а не по разные стороны кровати.
Привычка? Мы двадцать лет прожили по разные стороны океана. Или… Нам лучше держаться за край матраса, чтобы не броситься друг другу в объятия и не продавить его самым безобразным образом.
На пару часов я оказалась одна с тремя детьми. Или с двумя. Дима не был ребенком, и рассказ Веры, что он больше недели самостоятельно заботился о сестрах, давно не казался мне чем-то фантастическим. Не будь Димы, я бы купила для Дианы поводок, чтобы не потерять ее в аэропорту, но брат был куда лучшим вариантом. Мне даже не приходилось на него оборачиваться – я знала, что дети не отстают от меня ни на шаг. Занимала меня только Маша. Это по размеру она была младенцем, но, увы, укачать ее на груди за десять минут никогда не получалось. Автокресло за неделю не стало для нее домом, и всю дорогу до аэропорта я умолял ее не выплевывать пустышку, но это было пустое. Дети совершенно не реагировали на вопли сестры, для них это давно стало привычным, белым шумом, зато у меня успела выработаться привычка виновато улыбаться и извиняться перед всеми за причиненный Машей дискомфорт.
Сейчас я не оборачивалась – смотрела вперед, но не в будущее, а просто на дорогу. Не хотелось строить никаких предположений по поводу того, что ждет меня по ту сторону океана, потому что воображение рисовало целое море вариантов! Душу скребла лишь одна мысль, что ради будущего детей мне нельзя отпускать их в Россию, а это значит, я останусь с ними одна. Андрей уедет – тут нет никаких сомнений, у него бизнес и собственность в России. Управлять всем этим через океан будет очень сложно, и скорее всего он сорвется в Россию, как только получит новую зеленую карту, не думая, прицепятся к нему на границе или нет. Становиться по-настоящему постоянным резидентом Штатов он явно не собирается.
– Ну что, надеялась, что я не полечу? – встретил нас папашка подле стоек регистрации.
Я ввела онлайн все данные детей для американской стороны, но мне все равно живьем нужно было получить бирку на автокресло. Диана снова обнималась с Андреем, и я уже представляла лужу из слез, которое буду вытирать, когда он свалит в Питер. Какое счастье, что Алекс был на год младше. Он иногда спрашивал, где папа, но скорее на автомате, чем в ожидании ответа. Перед школой я четко донесла до него мысль, что папа живет далеко и оттуда не летают самолеты. Не могла же сказать, что мы просто ему не нужны. Потом как-то все вопросы сошли на нет: сами собой или с появлением в жизни сына Сунила, не важно. Что я скажу Диане – папа улетел, но обещал вернуться? Ей он действительно может такое пообещать. Нам с Алексом он ничего подобного не говорил и не сделал. Сегодняшний подлет не считается – он летит за своей грин-картой ради американского гражданства в будущем, не нужно строить никаких иллюзий. Лучше запустить этот процесс в кругу семьи, чем жить в чужой стране одному – ему повезло, а вот мне – еще непонятно.
Везунчики сдали багаж и принялись ждать посадки в самолет. Я знала, что для меня она не будет мягкой. И надеялась, что хотя бы не мокрой – в очередной раз сесть в лужу мне не хотелось. А в бизнесс-класс не получилось. Хождение между салонами не лучшее занятие, а мешать людям из первого класса соседством с детьми не хотелось. Поведение детей предсказать невозможно, как, впрочем, и уровень комфорта за свои деньги. Андрей отказался покупать Маше отдельное место, сказав, что мы должны сидеть все вместе. Вместе… Но не на месте. Мы поочередно носили Машу по проходу, чтобы развлечь и успокоить крик.
На своем месте я себя ну никак не чувствовала, а после многочасового перелета вышла не то, что полусонной, а полуживой. Кофе, который я попросила подать мне без молока и сахара, кислым комом стоял в горле и не помогал открыть глаза. Нервы были обнажены, и я боялась сорваться на детях, которым было в сто крат хуже и непривычнее.
– Марина, я поведу машину, – сказал Андрей, но получил от меня убийственный взгляд. Не спали мы оба – и я не хочу давать ему мою машину. Она – моя, и точка!
– Я в порядке, – лгала я.
Ложь станет моей второй натурой, потому что слышать о себе правду Андрей явно не хочет.
– Подожди!
Маша весь полет с меня не слезала и сейчас висела снова на мне, поэтому Андрей остался в очереди с двумя детьми, а я пошла к работнику аэропорта узнать, примут ли детей на паспортном контроле для граждан.
– У меня гражданство, у мужа – гринкарта, а детей мы только что усыновили, поэтому у них виза. В какую очередь нам вставать?
В ответ нам просто открыли ленту и пропустили без очереди к первому освободившемуся офицеру. После стандартной фразы “Добро пожаловать домой”, он не глядя проштамповал паспорта детей и замер над раскрытым русским паспортом Андрея. В эту минуту я не дышала.
– Добро пожаловать… назад, – улыбнулся офицер и специально выдержал паузу, в которую заменил “домой” на “назад”. – Надеюсь, дети не разучатся говорить по-русски. Я очень жалею, что мои родители не сохранили у меня греческий язык. Я не смог взрослым выучить его самостоятельно.
– Наши старшие дети говорят на нескольких языках, – нервно улыбнулась я.
– Счастливые. Хорошего дня!
Я крепче сжала руку Димы и потянула его к выходу.
– Что он сказал? – спросил мальчик.
– Сказал, чтобы ты не забывал русский.
– А разве я успею забыть? Мы же сюда ненадолго?
– Не успеешь, – сильнее сжала я его руку и почувствовала, что сердце бьется уже прямо в горле.
Чертов кофе! Чертов Андрей! И эта бесконечная ложь…
– Они теперь не проверяют наличие в багаже колбасы и шкурок от банана? – спросил Андрей.
– Никогда не проверяли. Эти идиоты до сих пор верят всем на слово, и эта вера фраера погубит… Мир изменился очень сильно, веры никому больше нет… Только собачьему нюху. Пойдемте на биглов смотреть!
Я потянула старших детей к ленте багажа. Младшая все равно висела на мне. Андрей нес рюкзак с детскими вещами и вез автокресло. Чемоданы нам еще предстояло забрать, но сейчас мы просто с интересом смотрели, как вдоль карусели бродят несколько собак.
– Интересно, а выкинутую колбасу они им скармливают?
– Андрюш, тебя больше ничья судьба не волнует, только колбасы?
– С остальными все более-менее понятно, а вот с колбасой – нет.
– Я хочу такую же! – Диана начала тыкать пальцем в бигла.
– Это служебная собака. Ей дома будет скучно, – быстро нашелся с ответом Андрей.
– А какой будет не скучно?
– Спроси у мамы, – перевел он стрелки на…
На меня?
– У тети Марины, – пояснил Дима сестре и разъяснил взрослым, что не все так просто, как им хочется. А что нам хочется?
– Я хочу собаку! – запрыгала вокруг меня Диана.
Я не опустила к ней глаза, смотрела перед собой на электронное табло.
– Я тоже.
Только собаку для полного счастья мне и не хватало. Я достала телефон, чтобы проверить ответ от сына, написала Алексу сообщение еще из самолета, как только приземлились. Он прислал мне координаты машины.
– Ты дома? – спросила его в письменном виде.
– Нет, конечно. Я только выехал из аэропорта, чтобы тебе меньше за парковку платить. Хочешь, чтобы я приехал к тебе? Тебе нужна помощь?
– Как хочешь, – набрала я дрожащими пальцами.
– Я приеду без Мирры.
– Как хочешь.
– Я хочу. Я соскучился, мам, – и прислал смайлик.
Засранец! Отцовские гены, от них никакое воспитание не спасет. Пишет по-русски, уверена, голосом, потому что без ошибок. Было дело, я так радовалась его грамотности, но он сознался, что это Гугл такой умный…
– Все хорошо? – внимательно смотрел на меня Андрей.
– Да, забирай багаж и пошли.
Тележка не понадобилась, у нас три чемодана на колесиках. И дети не совсем одуревшие. Конечно, оба отрубятся, только мы сядем в машину. В самолете они спали суммарно часа четыре, не больше.
– Ничего не изменилось. Ремонтировали аэропорт?
– Откуда я знаю! Кто обращает на такое внимание!
Тот, кто прилетает раз в двадцать лет. Мы заняли целый лифт и спустились на крытую парковку, где я быстро нашла машину.
– Почему у тебя машина белая? – спросила Диана, и я вздрогнула.
Не от вопроса – не от самого, а то, как он был задан. Полностью и без ошибок. Наверное, научилась у Андрея, который задавал мне слишком много вопросов, точно снова вошел в возраст “почемучек”.
– Потому что тут очень жарко. Чтобы машина не нагревалась сильно.
– Но на белом грязь видна? – вмешался Дима.
– Нужно просто чаще мыть машину.
На людях тоже грязь видна, но тут посылай их в баню, не посылай – чище от этого их души не становятся. Люди не кусок железа, они хуже. Иногда просто кусок говна…
Я присела подле переднего колеса и сунула руку под крыло, вынула ее уже с ключом.
– Только ты знаешь это место? – хмыкнул Андрей.
– Это всего лишь кусок железа. И Алекс только что уехал.
Андрей опустил глаза – не знаю, почему. И не хочу знать. Открыла машину и велела поставить кресло рядом с другим, заботливо установленным сыном. Надеюсь, Диме не долго мучиться между креслами. Буду сажать его вперед – очень надеюсь, что вместе с Андреем мы будем в машине не часто… Вместе мы только в месте… Вопрос, в каком?
Мы долго выезжали из аэропорта – я четко следовала за стрелочками exit, прекрасно понимая, что “выхода” из моей ситуации нет и не будет, потому что это замкнутый круг. Сейчас за рулем я почувствовала себя все той же двадцатилетней, которую Андрей чил водить машину. Автошкола в Питере давалась с большим трудом, и после второй неудачи, Андрей купил мне права, чтобы мы успели оформить международные – с ними, как нам объяснили, будет легче получить американские. Во всяком случае, мы с первых дней могли водить машину на американской земле, и я, пока он работал, не была прикована к дому. Общественный транспорт в Долине тогда и сейчас оставлял желать лучшего, но Андрей долго орал на меня, когда сидел на месте пассажира, но наши отношения закончились совсем по другой причине. Сейчас он молчал – из-за детей или я наконец стала более-менее сносно водить машину? На этот вопрос ответ меня не интересовал.
– Дороги лучше не стали, – вдруг выдал мой великовозрастный пассажир.
– Почему же? Стали – раздалбливают, как и раньше, через месяц, а вот народа стало раз в пять больше ездить. Ты еще спроси, новые станции метро построили? На которые мы начинали двадцать лет тому назад платить налог. Целых две, представляешь? За двадцать лет…
– Зато каждая вторая машина – Тесла. У тебя почему не Тесла?
– Потому что… Купи себе Теслу, теперь в очереди стоять не надо.
– Зачем нам вторая машина? Я буду возить тебя на работу. Ты же мечтала поменяться местами…
Он хмыкнул, а мне захотелось дать ему подзатыльник. Пользуется присутствием в машине детей – сволочь. Вот сволочь и есть, каким ты был, таким ты и остался, только раньше был любимой сволочью, а теперь просто тварь невыносимая. И это было действительно невыносимо. И газу не прибавить, чтобы быстрее оказаться вне машины, в четырех стенах будет все же не так тесто. Пробка огромная – как всегда. Конечно, скажет сейчас, не чета питерским, не говоря уже про московские, но какое это имеет значение для водителя – пробка она и в Калифорнии пробка.
Но Андрей ничего не сказал и вообще не произнес больше ни одного “почему”. Наверное, догадался, почему у меня дрожат на руле руки. В зеркале заднего вида я видела напряженные глаза Димы – за всеми нашими взрослыми телодвижениями мы совершенно забыли, что ему страшно. Он в отличие от сестер понимает, что находится в чужой стране, где говорят на чужом языке, с чужими ему людьми и все вокруг чужое.
– Дима, через полчаса будем дома.
Дома – дома у него нет, дом у него забрали и за последние две недели он где только не спал. Что такое своя собственная кровать знают только люди, ее потерявшие. На курсах опекунства Романне рассказывали, что дети, часто меняющие дома, держат рюкзак собранным и не украшают ничем стены комнаты, потому что не хотят родниться с новым местом, чтобы потом не вырывать себя с корнями. В счастливых домах все стены утыканы дырками от кнопок, на которых болтались фотографии и рисунки. Стены в съемных домах покрашены идеально, но сейчас я готова расстаться с депозитом, только бы Дима сам воткнул первую кнопку в стену. Можно, конечно, использовать двусторонний скотч. Заодно имея на кухне двойной в качестве снотворного.
Но женский алкоголизм принес столько несчастья этой планете. Не мужской, нет… От пьющего отца можно сбежать, а вот без матери никуда не убежишь. Дима ведь ждал, ждал мать до последнего – не верил, что его бросили. И не поверит никогда. Как не верила я, что Андрей ушел. Ведь это значит, что я не была в его жизни самым главным. А сейчас у кого тут главенство? Снова у его “хочу”?
А что хочется мне, кроме того, чтобы рухнуть в кровать и уснуть сном праведника? Ничего. И этот сон я заслужила – мне дали по одной щеке, а я подставила другую. Завтра снова стану человеком, дома, как говорится, и стены лечат. Стены без дырочек от кнопочек. Дети в этот дом не приносили уже свои школьные поделки. Мы переехали сюда ради хорошей старшей школы для Элис, и я ничего не знаю про среднюю, в которую следует записать Диму, и уж точно ничего про начальную, хотя в начальной тут все равно ничему не учат, кроме дружбы, спорта и пения. Читать и писать дети выучиваются как-то между делом, а считать – это у них в крови. А взрослых учи не учи, все равно постоянно просчитываются… в личной жизни.
