Текст книги "Жена без срока годности (СИ)"
Автор книги: Ольга Горышина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц)
– И булки, что ли, нет? На диете?
– Есть. Мне стыдно, но есть. Завтра куплю листы салата для рулетиков с мясом.
– Отъедайся и отдыхай. Помни, у женщины на животе обязательно должны быть три складки любви…
– Это тебя в Индии научили?
– Доброй ночи, – стиснул он губы. – Хороших снов.
И отключился.
Глава 18. Каждому по вере
Я тоже отключилась – лицом в подушку. И даже сумела провалиться в сон, а не воспоминания. Утром тоже почти не думала о Суниле: разминка, душ, завтрак. Булка с ветчиной! Вспомнила о втором бывшем муже только в магазине, покупая футбольную форму сыну. У них один размер: просто взяла в двух экземплярах. Ничего другого везти Сунилу не имело смысла: ему ничего не нужно. Ни к дате, ни вообще. Вещи он покупал исключительно в тот момент, когда они были ему нужны. К датам не привязывался. Объяснение выдавал резонное: меньше паковать при переезде. Вообще нужно жить так, чтобы весь твой скарб умещался в багажнике машины.
Поэтому в каждый день его рождения я устраивала вылазку куда-нибудь, дарила не вещь, а воспоминания. Вот они, наверное, и не дают ему сейчас покоя… Сам Сунил с пустыми руками ко мне не приедет – притащит очередное золото из Индии, на что-то другое фантазии все равно не хватит, возьмет верх привычка. Притерлись, облезли и… Соскучились? Скорее да, чем нет. Я улыбалась все утро, даже жуя бутерброд. А это что-то да значит. Про Андрея не думала вообще, даже про паспорт. Сегодня и без этого день тяжелый.
Мальчику из приюта я тоже взяла форму и фирменный мяч к ней: в футбол можно играть командой. Надеюсь. Неизвестно, как устроен быт только что лишившихся матери детей. Только что лишенных матери государством. Были ли она им хорошей матерью, вопрос, конечно, риторический, как и о детской естественной привязанности к женщине, давшей им хоть какую, но жизнь. Про детскую психику вообще не хочу думать, своей лишусь…
– Знаете, я, наверное, не пойду с вами, – сказала я Вере. – Могу в машине подождать, если вы захотите что-то потом обсудить. Ну, денежные вопросы.
О чем нам еще говорить в данной ситуации?
– А что так?
Вера моложе меня лет на десять. Во всяком случае, выглядела сегодня на тридцатник с небольшим. Прическа, перманентный макияж, маникюр – не загнанная лошадь, другими словами. Машина пусть не новая, но в отличной форме. Соответствует хозяйке.
– Я всю жизнь волонтерила в приютах для животных.
– Сравнили… – скривилась Вера и завела машину.
– Да, сравнила. У животных такие же печальные глаза, когда уходишь от них домой, оставляя их на ночь в клетках, как и у детей. Они провожают тебя обреченным взглядом, как бы укоряя: можешь же спасти, но комфорт тебе дороже. Муж не хотел дома лишней грязи. Так что они были правы хотя бы в отношении меня.
– Лишней? А от детей грязь его устраивала? – услышала я ту же злость в ее голосе, что и при телефонном разговоре.
– От детей грязи не было. Во-первых, в Калифорнии круглый год сухо, дожди последние года – большая редкость.
– А во-вторых? – переспросила, когда поняла, что я замолчала.
А я действительно усомнилась в нужности данного разговора.
– Мои дети выросли в детских садах. В американских. Где спят на полу в спальниках, сами их расстилают и сами убирают, как и со стола во время еды. Их приучают к порядку и самостоятельности. И это правильно, что с ними не сюскаются. Жизнь – жестокая штука, каждый за себя.
– А как же волонтерство? – явно пыталась подколоть меня Вера.
– А это твой долг, твоя обязанность как члена социума, этому тоже с первых лет жизни учат. Делиться игрушками в песочнице… Отдать свое всегда нелегко, и если не приучить с детства делиться – вырастет эгоист.
– Легко откупиться от мира деньгами. Дал и душа чистая, да? – продолжала наезжать на меня Вера.
Да что я ей такого сделала?! Вот правда…
– Почему же легко? Я отдавала еще и свободное время.
– Животным, не больным детям, это другое…
Ах, вот почему она ставит себя выше меня.
– Ну это не каждому дано, вы правы, – не могла я не согласиться. – Но моих детей хотя бы научили не отворачиваться при виде инвалидов. В этом плане американцы молодцы – специальные классы делают в обычных школах и социализируют больных детей со здоровыми, хотя эта социализация скорее здоровым нужна. Моя дочь так и выбрала себе направление в профессии.
– Да, простите, забыла… – действительно хотя бы внешне смутилась моя новая знакомая. – Странно для молодой девушки.
– Не странно. У нее в подготовительных классах был замечательный учитель. Вообще считаю, что мужчины-учителя очень сильное влияние в детстве на детей оказывают. Он говорил, что восхищается коллегами, которые могут работать с больными детьми, сам бы не смог, не хватило бы знаний, сил и терпения. Говорил, говорил, а потом раз и решил взять эту планку – поменял здоровых детей на больных. Ну а моя дочь продолжала в школе с ним общаться, так и заразилась этой профессией, и я ее не отговаривала.
– Почему?
– А потому что каждый должен делать то, к чему лежит душа. А уж эту работу точно не может делать каждый. И если я буду уговаривать дочь пойти учиться на что-то более денежное, то лишу какого-то больного ребенка получить шанс в жизни. К тому же, моя дочь в этом плане не очень требовательная. Ну, в плане денег. Папа ей поможет. Ну и замуж когда-нибудь выйдет. Пусть сейчас, как нынче модно, говорит, что никогда и вообще в мире достаточно уже детей, которых бросили родители, чтобы рожать новых. Ну, это параллель с животными из приюта, – попыталась я улыбнуться.
– Плохая параллель.
– Зря так думаете. Хорошая. Если бы каждый человек, покупающий щенка у заводчика, подумал, что к цене этого щенка прилагается три-четыре усыпленных в приюте животных, которыми наигрались и которые никому не нужны… Он бы задумался, покупать или нет. Еще и противников стерилизации туда же, потому что кого больше в приюте: породистых или помесей? Скорее вторых. Это безответственность людей, не стерилизовать и не следить, как с животными, так и с детьми. Вы не думайте, что я не знаю вашу действительность. У моей знакомой папа заведует в России детским домом. Он много интересных вещей рассказывал, когда приезжал к дочери в гости. Например, как по денежной программе забирали детей, а потом, присвоив деньги, возвращали обратно в детдом. И туда же противников абортов – хочется их спросить, сколько детей они усыновили? Не сирот, а отказников. Стерилизовали бы эту сучку насильно, я бы только мяч старшему купила. Вы не согласны, Вера?
– Радикальные меры ни к чему хорошему не ведут, – не повернула она головы в мою сторону.
– Конечно, еще нарожают. Потому что уверены, что кто-то об их детях позаботится…
– Им плевать. Они об этом не думают. Дети в любом случае самые незащищенные получаются.
– А кто их защищает? Государство? Или оно тоже выезжает на таких, как вы, например? Еще денежек соберут…
– Вы не хотите помогать, так и скажите, – огрызнулась Вера.
– Я не то сказала. Я сказала, что сколько бы из приюта не забрали собачек, кошечек и кроликов, все равно сдадут новых. Приюты всегда полные. Может, головы кому-то стерилизовать нужно? Вот моему мужу ребенок совершенно не был нужен, моему первому мужу. Но аборт – это как бы люди осудят.
– Вы жалеете, что родили?
– Я радуюсь, что у меня хватило сил вырастить сына. А если бы не хватило, что тогда?
– Вот у меня не хватило. Я отказалась от ребенка в роддоме, – процедила Вера сквозь зубы. – Мне неделю звонили работники, чтобы убедиться, что я серьезно от него отказалась. Ему нашли семью тут же.
Я замерла, с трудом проглотила ком и спросила:
– А если бы не нашли?
– Тогда, наверное, не отказалась бы. Но я спросила у нянечки, что будет, если я ребенка не возьму. Он здоровый, пусть его возьмут те, кому он нужен… Кто можем ему что-то дать. Я не могла. У меня первый больной ребенок был. Теперь спросите, почему я аборт не сделала? Спросите! – почти закричала Вера, и я честно испугалась, что она во что-нибудь сейчас врежется.
– Я не собираюсь вас ни о чем спрашивать. И, упаси боже, в чем-то обвинять. У меня свое мнение, у вас – свое, и на этом данный разговор желательно прекратить.
Отреагировала я на выпад, возможно, немного грубо, но ситуация другой реакции не предусматривала. Дамочка нервная, и как принято в этом обществе, ищет козла отпущения на стороне, а мне этой козой быть третий день подряд не хотелось.
– Вы вот лично зачем всей этой благотворительностью занимаетесь? – не унималась Вера.
– Думаете, индульгенцию покупаю? – уже конкретно завилась я. – Нет, я никаких грешков за собой не чувствую. Это стадное чувство, так вам понятнее будет? В американских школах постоянно родителей на участие в каких-то благотворительных мероприятиях подбивают, нельзя остаться в стороне – не поймут. А в приюты для животных мы с сыном ходили, потому что очень хотели собаку домой, но наш папа, мой второй муж, был категорически против, я это уже сказала. А с вами я встретилась исключительно по просьбе дочери. И мне реально ничего не стоит купить мелочевку для несчастного ребенка. Это никак не отразится на моей жизни, но может улучшить его пребывание в казенном доме. Это похоже на восхищение девочек, что им состоятельный ухажер безделушку подарил. Да ему это ничего не стоит, а ей радость…
– У вас совершенно идиотские параллели.
– Нет, абсолютно нормальные. Не пытайтесь меня грузить. Не пытайтесь мною манипулировать. Я знаю много людей, усыновивших детей из России до всего этого цирка, устроенного российской стороной. В Штатах и родных детей забывают в машинах, потому что родители затраханны жизнью до невозможности. Социальные службы постоянно напоминают в начале лета, чтобы были внимательными, чтобы ставили датчики на автокресла. Привычка обернуться назад после выключения зажигания у меня срабатывает даже сейчас, когда у моих детей давно свои собственные машины. Еще хорошее средство для избежания подобной трагедии – сумку класть только на заднее сидение. Американцы в огромном количестве детей усыновляют, потому что когда созревают до семьи, родить сами уже не могут. Мой сын ходил в русскую школу с девочкой, усыновленной американцами – я уверена была, что она родная дочь, так на маму была похожа, все повадки переняла, и я не понимала, зачем им русский язык. Потом выяснилось, что они хотят сохранить у девочки, которую в двухлетнем возрасте усыновили, русскую культуру, научить ее читать и писать. Потом они ее с собой в Россию брали, когда решили взять второго ребенка – они жили там месяц, пока документы оформляли, и у девочки обалденный скачок в русском языке произошел, потом и мальчик занимался в этой школе. Вот, сколько детей бюрократическая дурь лишила будущего?
– Мою дочь тоже усыновили американцы.
Я еще была с открытым ртом после заданного вопроса и сейчас выдохнула только через пару секунд, за которые Вера успела добавить со вздохом:
– Я надеюсь, что она попала в хорошую семью.
– Я уверена. Там очень сильны, даже чрезмерно, органы опеки. Родителям круги ада надо пройти, прежде чем получишь разрешение на усыновление. И у меня подруга брала на пару лет американского ребенка под опеку. У них же как таковой системы детских домов нет, только для особо трудных детей. А так почти все дети живут по семьям, и у фостер-родителей обязанности большие и отчетность перед государством огромная. Пусть ты и не усыновляешь, но это все равно ребенок в твоей семье, зарплату просто так не платят… Так что я уверена, что с вашей дочкой все хорошо. Если это вас мучает, то успокойтесь…
– Меня мучает, что я своему старшему не могу дать социализацию здесь. Мне пришлось и от него отказаться. Он живет в Израиле в специальной комьюнити для таких же детей, ну, уже подростков. С ними специалисты работают, и у них есть какая-то жизнь, а я тут только деньги зарабатываю, чтобы оплатить ему более-менее нормальную жизнь там. И понимаю, что он там навсегда, а я здесь… Одна. Когда я отказывалась от дочери, то думала, что смогу помочь сыну, а в итоге ни того, ни другого. Я жалею, да… Я бы справилась, но мне было двадцать лет. Первого я в семнадцать родила, папа нас бросил. От второго я скрыла беременность. Не спрашивайте, как… Как-то мне это удалось… Он верил, что я просто поправилась, затем в армию на последних месяцах ушел. Я жутко боялась, что он меня бросит, если узнает про беременность, а делать аборт я боялась еще больше. В итоге он меня бросил по другому поводу… Когда с сыном стало ясно, что стабилизации не будет.
– А усыновить сейчас?
Вера не повернула головы, чему я собственно была рада: движение плотное, она на нервах. К чему была сейчас вот эта ее откровенность?
– Финансы не позволяют. И время. Да и вообще… Не смогу.
– Я тоже не смогу. Поэтому не буду заходить с вами. Это как собачий приют – готов забрать всю свору себе, но как потом с ней быть…
– Да вы и не можете, вы американка…
– Да, конечно… Но не только в России есть дети, которым нужна семья.
– Так чего не зайдете? – теперь Вера метнула в мою сторону взгляд. Не злой, какой-то больше пустой. – У вас есть оправдание перед собой: вам все равно этих детей не отдадут.
– Я не мазохистка. И мне не нужно от них спасибо за то, что купить мне ничего не стоило.
– А оплатить лечение Маши, это младшая, сможете? Если врачи все же скажут, что есть шанс?
– Зависит от сумму, – проглотила я горькую слюну.
– Сумма будет большая.
– Узнавайте. Я думаю, у меня есть человек, который мог бы вам помочь.
– Значит, в кусты? Все так отвечают – мол, спросят у знакомых.
– В кусты так в кусты. Но я спрошу у знакомого. Вы узнавайте, что нужно, потом дайте мне знать…
Кто знает, может кому-то действительно нужна индульгенция.
А мне нужна фотография на паспорт – сделанная в любом фотоателье. Я попросила Веру высадить меня по найденному в поисковике адресу, условившись встретиться на выходе из детского дома примерно через час. Час свободы: ни о чем не думать, ничего не делать – просто тупо потягивать через соломинку ирландский кофе. Отдает химией, так что же… Все сегодня выглядит до боли искусственным, особенно шекспировские страсти, притянутые за уши – мои, с которых впору лапшу снимать и раздавать бедным за вредность. Странное поведение у этой Верочки – если фонду позарез нужны деньги, то заниматься покусыванием потенциального спонсора, мягко говоря, неуместно. А если для поддержания ее хрупкого душевного равновесие необходимо ежедневное мокание в дерьмо окружающих, то лучше бы она нашла другой объект для битья. С меня еще Андрюшины синяки не сошли. Уж лучше быть одной, чем замужем за подобным субъектом. И не позвонил ведь узнать, жива я там или нет.
Судя по фотке, увы, мертва – взгляд стеклянный, волосы, точно парик. Для паспорта, в котором стоит штамп о браке с Андрюшей, сойдет, конечно. Даже самое то – говорящая фотография: та Марина давно умерла, утонула в океане слез и сожалений, хотя… Не могу вспомнить, чтобы сильно убивалась – для размазывания соплей не было ни сил, ни времени. До встречи с Романной я верила, что муженек одумается и вернется, а потом получила бы крепких пиздюлей за нюни. Сейчас мне тоже хотелось услышать от Романны крепкое словцо относительно моего миндальничества с непонятной теткой.
– Спасибо, – это я не сказала, это я написала в ответ на Верино сообщение с прикрепленными фотками детей: брат с сестрой изумительно похожи, хоть и рождены от разных отцов.
Наверное, история проста, как жизнь большинства землян. Была семья как семья с одним ребенком, потом папка свалил. Тут могут быть разные причины, и мать от безысходности запила и загуляла. Возможно, в разной последовательности, но итог один: две беременности подряд, брошенные дети и… Да, брошенные дети. Особенно старший. Ну кому он нужен в двенадцать-то лет! И что он в жизни увидит? Казенные стены, потом в армию и… В армии, наверное, и останется, потому что на гражданке никто такого не ждет. У трехлетки еще есть шанс обрести семью, хотя тут потенциальные усыновители долго будут думать, потому что мать явно в беременность пила, хотя… Вторая беременность еще могла быть счастливой – не факт же, что папашка девочки сразу свалил в туман.
Ну что я гадаю, какое мое дело… Зачем пялюсь на фотографию? На ней детские лица совсем не детские, а такие же мертвые, что и у меня на паспорт. Это же тоже просто отчетная фотография. Мне, возможно, придется переслать ее Элис, чтобы та подшила ее в дело фонда. А так бы… Отправила фотку в корзину без всяких сожалений. И ушла бы – ушла от Веры, если бы не договорилась с ней о продолжении беседы про финансовую помощь. Может, дать ей номер Андрюши, и пусть общается с ним напрямую?
Мое дело сторона, это точно. Я взяла билеты в Вену через шесть дней из-за оперы, которую хотела посетить, чтобы насладиться грузинской дивой. Сунил ответил, что прилетит на день раньше и встретит меня в аэропорту. Я его не просила – сам решил взять Европу на себя. Что ж… Европа не Элис, намного легче… Злилась я на него? Да, обида оказалась сильнее, чем я думала. Потому что реакция дочери на бегство папочки стала подобна извержению вулкана. Она целыми днями занималась тем, что подначивала меня на скандал, обвиняя в отсутствии женского достоинства. Если сказать ей сейчас, что я проведу неделю с ее отцом, она обзовет меня словами куда похуже…
Господи, куда спрятаться, чтобы меня перестали судить и осуждать! Я хочу просто жить – это мои поступки, и только я несу за них ответственность. Сейчас так уж точно: детки, вы выросли – оставьте мать в покое! Сама разберусь, кому улыбаться, а кому хамить. Хотя лучше не хамить, свои нервы целее будут.
– Детям все понравилось, – отчиталась Вера с улыбкой.
Неестественной, натянутой, как резиновый слой от помады на губах.
– Слушайте, Вера, а тут есть вариант, что мать возьмется за ум и ей вернут детей?
– Нет, – отрезала она, не сделав паузы даже для вида. – Такие не одумываются.
– Это в кино, а в жизни, может быть, не так?
– Обычно же наоборот – в кино мать становится хорошей.
– Да нет… Как-то фильм смотрела, название забыла… Там семья берет под опеку трех детей сразу, потому что мать села на наркотики и стала бомжевать. Берут, кстати, из-за старшего, который уже тинейджер, чтобы дать ему шанс в жизни. А младшие постоянно сбегают к матери в парк, потому что все равно ее любят. Но в итоге, конечно, суд присуждает детей новым родителям. Я к чему… Маленькая-то девочка ничего не понимает, она ждет маму…
– Думаете, старший не ждет? Но мать там конченная. Извините, я знаю, о чем говорю… Я на наркоте была, когда первым забеременела и сумела бросить, когда узнала, что жду ребенка. Увы, было поздно, но я верила в чудо. Больше я в чудеса не верю.
– Давайте, вы возьмете этих детей к себе, а я буду присылать вам деньги. Ну сколько надо на их содержание? Если тысячу баксов, то я могу обеспечить их до совершеннолетия легко… Как вы на это смотрите?
– Отрицательно, – снова Вера не задумалась даже на мгновение. – На чужом горбу решили в рай въехать? Я работаю, чтобы оплатить пансион сына. Все свободное время я помогаю множеству брошенных детей. Я не поменяю свою деятельностью на помощь двум конкретным детям.
– Но вы ведь понимаете, что мальчик обречен?
– Думаете, он один такой? Сами про приют для собачек сказали.
– Предлагаете мне забыть про этих детей?
– Да вы и так забудете, – скривилась она в усмешке. – Это просто первые эмоции. На эмоциях можно много глупостей сделать.
– А если вы найдете кого-нибудь за тысячу в месяц?
– Вы издеваетесь? Думаете, у нас в опеке полные лохи сидят? Думаете, у нас все с улицы могут детей забрать…
– Ну, знаю случаи…
– Я тоже много случаев знаю, но это не значит, что у нас система полностью гнилая. Но можно посмотреть вариант социализации для старшего. Это когда берут в дом на выходные, в поездки… Вот тут вы можете выступить чьим-то спонсором. Я буду иметь вас в виду.
– Спасибо, – поджала я губы.
– Да это вам спасибо, – проговорила Вера без намека на улыбку.
Может, этот ее цинизм – защита, иначе как выйти живой из ежедневного столкновения с человеческой трагедией?
– А что с маленькой Машей?
Вера опустила глаза и проговорила:
– Ничего хорошего. Там не поможет никакая операция. Там нужна долгая терапия без гарантии на успех. Никто не будет этого делать. Просто человеческих ресурсов нет. И… Понимаете, ужас инсульта, перенесенного в младенчестве, в том, что он может о себе напомнить в любой момент. Парализовать ее может или она ослепнет. Ну, то есть это кот в мешке, если вам так нравятся сравнения с животными. Не думаю, что будет много желающих на усыновление. А так врачи правы, без терапии она просто сгниет в кроватке…
– И что вы будете делать?
Вера пожала плечами.
– Мы не в состоянии спасти всех. Объявить сбор денежных средств легко. Мы даже скорее всего быстро соберем нужную сумму, потому что есть много желающих скинуться по сто-пятьсот рублей, но никто из них не готов брать на себя риски по заботе о ребенке-инвалиде, и я не могу их винить. Я сама не смогла с собственным ребенком. Ладно, – она махнула рукой. – Куда вас отвезти?
– Мне нужно подать документы на замену паспорта, – и я продиктовала ей адрес.
– Марина, извините, конечно, но паспортный стол в воскресенье закрыт.
– Сегодня воскресенье?
Я даже не удивилась, что облажалась. Вообще ещё до конца не проснулась. Впрочем, подумала: может, день такой… Да, такой и не такой… Хотелось бы оказаться по жизни такой же черствой дурой, как в глазах этой Веры, а вот не дал бог достаточно цинизма, чтобы плюнуть, растереть и пойти дальше по жизни походкой от бедра. Заменил цинизм виной – вечной. Мяч ребенку купила – значит, отфутболила… Он даже меня не знает, я только фотографию видела, но почему-то возникло чувство безысходности, будто с собачкой – вывела на прогулку и в клетку обратно вернула. Но что я могу сделать – ничего. Ничего особенно, просто набрать номер человека, который в силах ему помочь.
– Довезите меня до метро. Пожалуйста…
Ну а что – быть в Питере и на метро ни разу не прокатиться? Это же музей! Не под открытым небом, а под землей! Можно плитку для ванной заодно подобрать… Это же не лондонские катакомбы!
Вышла на площади Восстания. Мне бы сразу домой, но я завернула в пирожковую. Худеть буду потом, когда будет не так волнительно. Впрочем, пирожком с брусникой не ограничилась – взяла чуть ли не комплексный обед в стиле а-ля-рюс. И борщ, и селедку под шубой. Как только перестало хотеться есть, захотелось спать. Но дома я решила дома первым делом взбодриться. Не холодным душем, нет – хотя возможность облиться холодным потом не исключена.
Глава 19. Второй шанс
Длинные гудки – голосовое оставлять не буду. Сказать нечего. Вернее, не сформулировать правильно мысли, чтобы уложиться в тридцать секунд. Нужно оптимизировать код для начала. Вот через пятнадцать минут уже знала, что сказать Андрею. Обычный душ помог. Три пропущенных звонка. Нервничает! С чего бы вдруг?
– Ничего важного, – проговорила достаточно томно, прижав холодный чехол телефона к горящему уху. – Просто хотела сказать, что сфотографировалась и завтра подаю документы на паспорт.
– И? – протянул Андрей, явно не в силах озвучить вопрос, который возможно и появился у него в голове в этот момент совсем не томного вечера.
– Накуя звоню? – предположила я почти что матом. – Просто сообщить. Вдруг тебе интересно…
– Интересно, сколько ты еще пробудешь в Питере? – почти перебил меня Андрей.
– Паспорт получу и уеду, – в мой голос вместе сарказма просочилась злость. – У меня билеты в венскую оперу на субботу. В пятницу крайний срок, но я надеюсь получить паспорт раньше.
– Можно сделать за день.
– С твоей помощью?
– Без моей. Есть такая услуга. Но могу помочь, если хочешь. Завтра с утра подъехать за тобой? Позавтракаем вместе.
– Я по утрам не ем. И вообще понедельник день тяжелый…
– Ну да, как и голова по понедельникам. Тебе паспорт срочно никто не сделает без прописки по временной регистрации.
– Уверен? По месту бывшей регистрации спокойно сделают. Я договорюсь, не переживай.
– Давай я тебя к себе пропишу?
– Андрей, что тебе надо?
– Поговорить.
– Не наговорился еще?
– Когда мне лучше приехать? – ответил он вопросом на вопрос.
– Я сама справлюсь. Заплатить есть чем, найду кому без проблем.
– Я не про завтра говорю. А про Силиконку. Когда мне лучше приехать?
Я на секунду замерла – ну да ладно, у меня много этих секунд в запасе.
– Ты уже позвонил Алексу? – проговорила тихо, почувствовав нестерпимую сухость во рту.
Странно, что сын не отзвонился.
– Нет, – голос Андрея тоже осип. – Стремно как-то… Мне кажется, глаза в глаза будет легче поговорить. Скажи, когда хорошее время? Он на Кристмас уезжает куда-то? Или у них нет шатдауна на праздники?
– На праздники мы всей семьей едем в горы.
– С дочкой?
– Все. И с мужем, бывшим. Я же сказала – семьей. Ты будешь там лишним.
Андрей взял секунду на размышление, вышло в итоге три или даже больше. Продолжил разговор еще тише:
– Говори время, когда мне приехать.
– Если ты меня спрашиваешь, то никогда. Всегда будешь не ко двору. Если думаешь, что я пущу тебя в дом, забудь. Будешь встречаться с Алексом на свободной территории. Спрашивай его, когда ему удобнее, не меня. Я вообще не собираюсь с тобой встречаться.
– С ним, значит, можешь, а со мной – нет?
Теперь Андрей разозлился и вернул себе голос.
– А с ним меня связывает больше, чем дочь, – у меня тоже получилось не хрипеть. – Мы двадцать лет вместе прожили. Ну почти… Целую жизнь. А ты так – воспоминание юности, случайный отец моего сына…
– Как красиво звучит. Точно мы вообще не были женаты.
– Прошедшее время из твоих уст меня радует. Давай убьем двух зайцев – сходим вместе за паспортом и две проблемы решим. Срочный перевод сертификата за час сделают?
– Нет.
– Назначь тогда другую очередь. Тебе же это легко.
– Я сказал, что не собираюсь разводиться с тобой. Нет смысла. Для меня. Ты меня все равно вычеркнула из жизни.
– Здрасти, приехали… Ты не жил со мной всю мою жизнь, не воспитывал моего сына, даже с днюхой ни разу не поздравил – и я вычеркнула! Самолеты, наверное, не летали через океан все двадцать лет.
– Марина, хватит злится. Не хочешь помогать, не надо.
– Не хочу и не буду, – не успокаивалась я. – Считаю, что моему сыну от знакомства со своим биологическим отцом ни тепло, ни холодно. И вообще он уже самостоятельная личность, чтобы не спрашивать у мамы разрешения для знакомства не пойми с кем.
– Чего ты так нервничаешь? Я его съем, что ли? Или боишься, что у нас могут завязаться отношения? Тебе будет обидно?
– У вас? Через океан? Размечтался… И в тебе нет абсолютно ничего интересного. Если бы ты хотя бы работал в отрасли, тогда куда ни шло, а так… Поезд ушел, милый. Цирк уехал, клоунада не уместна. Хочешь увидеть сына живьем, вперед – возможность есть. Возможность есть всегда. Но не строй грандиозных планов. Очень больно наблюдать за тем, как они рушатся.
– Наблюдала?
– Да, и ты это знаешь. Свой шанс ты упустил. Быть мужем и отцом. Но, знаешь, могу предложить тебе второй шанс. Не со мной, – тут же добавила, испугавшись, что сейчас получу ушат помоев на голову. – Ты уже содержишь якобы чужого ребенка. Есть двенадцатилетний брат и трехлетняя сестра. Ты мог бы их усыновить.
– Это как?
– Очень просто. Твоя там не пойми кто воспитывает дочь, пусть возьмет и этих детей. Двенадцать лет, семь и три – нормальный такой расклад. Ты подкинешь еще деньжат. Справится. Есть такая работа – детей воспитывать. Ты же мечтал о сыне – вот будешь наблюдать. Еще года четыре у тебя есть в запасе – не надоест.
Андрей хмыкнул.
– Это те, к кому ты ездила? – и тут же добавил: – Забудь, никто ей детей не отдаст: ни мужа, ни дохода.
– Так вот и женись. И детей возьми. Сделаешь доброе дело. Даже два. Ну, оформим завтра развод по-человечески?
– Не смешно, – отрезал Андрей.
– Я не смеюсь.
Сижу на диване с ногами и с постной физиономией. Тут зеркало во всю стену какой-то дурак сделал, и теперь я вижу дуру в махровом халате, которая пытается подбить махрового идиота на доброе дело. Ну ведь дура, просто идиотка!
– У тебя есть деньги. У тебя есть женщина на примете. У этих детей нет ничего, даже малюсенького шанса на приличную жизнь в будущем. Неужели в душе ничего не переворачивается? Сам же сказал, что прожил бессмысленную жизнь. Так обрети наконец смысл. В чем проблема?
– В той женщине. Я не хочу иметь с ней ничего общего. Если нужно куда-то перечислить деньги на этих детей, то скажи – без проблем сделаю.
– Им нужен дом и любящие родители. Это не покупается деньгами. Это обеспечивается деньгами. Найди другую женщину. В России это не проблема. И возьми этих детей. Тебе понравится. Вот увидишь!
– Я женат.
– Ты в разводе, – выплюнула я сквозь зубы в сторону своего отражения в зеркале.
Тело остыло, разговор не грел – по коже начали разбегаться мурашки. Некоторые добрались до головы, и я почувствовала сильный озноб.
– Марина, а что тебе самой не взять этих детей?
Я хмыкнула – не рассмеялась.
– Про закон имени Димы Яковлева слышал? Это усыновленный мальчик, которого американский отец забыл в машине на солнцепеке? В Америку из России детей больше не отдают.
– А при чем тут Америка? У тебя русский паспорт, русский муж, я тебя пропишу у себя, покажу официальный доход – бери детей. Не хочешь?
Мозги и вовсе замерзли. Не от его приглушенного смеха, а от мокрых волос.
– Я свое на ниве родительства отпахала, – сказала грубо, очень грубо. – И я – американка, мне просто в лом было заниматься процессом выхода из гражданства. Теперь оформлю новый паспорт, чтобы штраф на мне не висел, и уже из Штатов начну процесс отказа. Ты меня вдохновил.
– А как же дети? – в голосе Андрея продолжала дрожать злость. – Их же никто не возьмет. Совесть не будет мучить?
– А тебя? – рычала я. – Тебя хоть раз совесть мучила? Хотя бы в первый год? Или откупился – крутись, как хочешь с малышом.
– Это был твой выбор. Я хотел, чтобы мы вместе вернулись в Россию. Я на развод не подавал.
– Поплыл по течению – как всегда. Удобная позиция, Андрюш, очень удобная. Ладно, мне нечего с тобой обсуждать. Такой отец не нужен был Алексу и уж явно не подойдет этим детям. Кстати, мальчика тоже Димой зовут, а девочку – Диана.
– Мне эта информация ни к чему. Я же не именную помощь буду перечислять, а в какой-нибудь фонд.
– Понимаю. Что ж… Неприятно было увидеться. Неприятно было убедиться, что ты остался прежним. Ну, да бог тебе судья.
– Не суди и не судима будешь. Я тебе позвоню из Штатов.
– Не утруждай себя звонком. Я сказала, что меня не интересует твое общение с Алексом. Если он захочет со мной чем-то поделиться, поделится. Так что мой голос ты слышишь в последний раз. Можешь не беспокоиться.
