355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Олег Бенюх » Правитель империи » Текст книги (страница 33)
Правитель империи
  • Текст добавлен: 11 мая 2017, 03:01

Текст книги "Правитель империи"


Автор книги: Олег Бенюх



сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 43 страниц)

– Пустяковенькая формальность, – деловито проговорил длинноволосый, поднимая со стола и протягивая Виктору лист бумаги с напечатанным на нем текстом. – Поставьте вон там, внизу, свою подпись – и мы разойдемся, как в море пароходы. Так? Я верно сказал? нет, вы ответьте – верно?

Виктор стал читать текст:

«Я, Картенев Виктор Андреевич, первый секретарь и пресс-атташе Советского посольства в Вашингтоне, обращаюсь к правительству Соединенных Штатов Америки с просьбой о предоставлении мне политического убежища. Эту свою просьбу я мотивирую нижеследующим: а) Я уже давно не согласен с политикой моего правительства и не считаю возможным дольше скрывать это; б) Я не могу работать в посольстве, где все – кроме нескольких человек – являются агентами КГБ; с) Меня приводит в ужас мысль о том, что я могу вновь оказаться за „железным занавесом“, в условиях абсолютной несвободы, нищеты и бесправия.

Я делаю это заявление в здравом уме и полном сознании того, что святая правда превыше всего».

– Вы что мне подсовываете? – срывающимся голосом едва не закричал Картенев. Но тут же взял себя в руки и внешне спокойно продолжал: – По всей видимости, вы ошиблись адресом так у нас говорят.

– Ах, извините, мистер Картенев, – ласково улыбаясь, произнес длинноволосый, даже не посмотрев на брошенный Картеневым на стол лист бумаги. – Чуть-чуть недоразумение произошло, слава Богу. Я хотел дать вам вот это.

Виктор взял в руки протянутый ему новый лист бумаги. на сей раз текст иного содержания: «Я, первый секретарь и пресс-атташе Советского посольства в Вашингтоне Виктор Андреевич Картенев, настоящим удостоверяю, что в течение всего пребывания в Соединенных Штатах занимался шпионской деятельностью против правительства и народа США. Последним проявлением этой моей деятельности, не совместимой со статусом дипломата, явилась поездка в Лос-Анджелес, в ходе которой я дважды изменял маршрут и оказывался в непосредственной близости от совершенно секретных объектов (фотоснимки прилагаются).

Я сознаю всю ответственность за мою недозволенную деятельность и даю слово впредь не заниматься ею, пока я нахожусь на территории Соединенных Штатов Америки».

– Пустая формальность, дорогой мистер Картенев, – щебетал длинноволосый. – Единственный прочерк пера – так, кажется, у вас говорят? и все будет забыто. никакой огласки в прессе, никаких нот со стороны Госдепартамента. на лад идет?

– Мне еще в детстве бабушка говорила: «Не держи, внучек, всех других за дураков. Иначе очень часто плакать в жизни придется». Что вы думаете по этому поводу? – Картенев с нескрываемым интересом смотрел на своего собеседника. Тот сделал несколько затяжек, элегантно держа сигарету кончиками двух пальцев, устало сказал внезапно севшим голосом:

– Отсюда, мистер Картенев, вы выйдете живым лишь в том случае, если подпишете одну из этих двух бумаг. Вы меня поняли?

Он нажал на столе звонок, и в комнату вошли двое. Виктор узнал своих похитителей.

– Призываю в свидетельство Бога, – с печальным вздохом сказал длинноволосый, – я очень хотел, чтобы все прошлось без крови и стонов. Но вы бранитесь, а время не ждет.

И, обращаясь к вошедшим, по-английски приказал: «Даю вам пятнадцать минут». Сосед по бару молча предложил Виктору жестом следовать за ними. «Похоже, что это подвал, – думал Виктор, разглядывая помещение, по которому они проходили. – Нет ни единого окна, нет вентиляции. Нет мебели, кроме нескольких стульев, и те ободранные. И вода, откуда здесь эта вода на полу?». Наконец они вошли в небольшую комнату, сырую, узкую. Она была тускло освещена одной маленькой лампочкой, затянутой паутиной. Со стен сочилась вода. Один из сопровождающих резко повернулся к Виктору, без размаха ударил тяжелым кулаком под ложечку. Потеряв дыхание, Виктор упал на колени. Заломив ему руки за спину, ударивший защелкнул на них наручники. Размахнувшись, он хотел нанести удар в лицо, но второй мягко удержал его руку:

– Не троньте этого сопляка, Карл. испустит дух невзначай – хлопот не оберешься. Вот сейчас мы ему вгоним укольчик-другой для расслабления воли и посмотрим, как он после них попрыгает. Все подпишет – даже декларацию о том, что он собирался увезти в Москву в тайнике своего паршивого чемоданчика нашу несравненную Статую Свободы.

В тишине слышалось сосредоточенное сопение, хруст ломающихся головок ампул. Уколы были болезненные, нестерпимо болезненные. «Не поддамся, ни за что не поддамся, – Виктор стиснул зубы, не проронил ни звука. – Скорее сдохну, сволочи, чем подпишу хоть одну из ваших подметных бумаг». Прошло еще несколько секунд, и он почувствовал внезапно наступившую слабость. перед глазами все завертелось, запрыгало. Потом эти ощущения прошли, и ему стало дышаться легко и радостно. «Так, должно быть, чувствует себя человек в состоянии невесомости». Он обвел взглядом комнату и не узнал ее. Все сияло и искрилось, лица конвоиров и мучителей казались симпатичными, доброжелательными. Бывший сосед по бару, улыбаясь, заглянул ему в глаза, заботливо сказал: «Как чувствуете себя, дорогой Виктор? Мы ваши друзья». «Мы хотим вам только добра, – подморгнул второй. – Поставьте свою подпись вот тут, будьте славным парнем. И вам неплохо, и нам хорошо».

– С радостью! – медленно произнес Виктор. Сосед по бару вложил в его плохо слушающиеся пальцы ручку, показал на место под текстом: – Вот здесь, пожалуйста.

– Да, Да, – Виктор склонился над листом. И он уже было коснулся его пером, но вдруг медленно поднял голову, тяжелым взглядом уперся в стенку, выронил ручку. Он почувствовал непонятную и вместе с тем тягостную тревогу, которая пришла из какого-то самого дальнего уголка сознания, одиноко сопротивлявшегося действию могучего наркотика. Тревога эта росла, ширилась. Вот она уже раздирала все его сознание, подымала клетки на борьбу с черной бездной, в которую проваливался мозг и которая убивала волю. «Что я делаю? Зачем я здесь? Кто эти люди?» – эти мысли, пусть примитивные и инфантильные, тревожно забились в его сознании. «Что я хочу сделать? Этого ни в коем случае нельзя делать! Нельзя делать! нельзя делать!». И он держал эту воспретительную фразу, которая – он подсознательно это знал – была его единственным оружием, которое могло помочь ему остаться человеком. Временами перед его мысленным взором плыли какие-то розовые, синие, зеленые круги, рвались молнии и рассыпались в прах целые миры. Временами он чувствовал, что плачет, как ребенок, от боли и обиды. Временами ему было так хорошо, как не было никогда в жизни. Но одна мысль, за которую цепко ухватилось все его сознание, весь остаток его, беспрерывно стучала в мозгу спасительным метрономом: «Нель-зя! Нель-зя! Дер-жись! Дер-жись!».

Потом он увидел лицо мамы. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами и по щекам ее текли слезы. Он утирал их и говорил: «Ну что ты, мамочка! Я держусь, держусь. Я помню твои письма, каждое слово в каждом из них. Или я не твой сын?». И она улыбалась и гладила его руки…

Идею провести операцию «Прощупать мину» подал Джерри Парсел. На следующий день после встречи с Картеневым он позвонил начальнику ЦРУ и сказал: «Вчера я имел счастье общаться с русским пресс-атташе. Мне он показался чересчур правоверным. Из таких, которые чересчур, вырастали со временим добротные перебежчики. Может, твои парни понаблюдают за ним повнимательнее? Да и в прошлом его было бы неплохо разобраться. В Индии он много лет работал». «Сейчас, Джерри, я возьму Дипломатический список, посмотрю, что есть такое русский прессатташе в Вашингтоне. Так, Уругвай… Уганда… Ю Эс Эс Ар… Кажется, нашел. Да, точно – Картенев Виктор Андреевич, первый секретарь. Спасибо за подсказку. Мы обязательно займемся разработкой этого человека. Я даже не могу придумать, чем я и мое ведомство могли бы тебя отблагодарить. Деньги? Но это даже не смешно…». «Почему же, – посерьезнел Джерри. – Лишняя сотня долларов никогда не помешает. Но раз уж ты засомневался, то Бог с ними, с деньгами. Назови лучше эту операцию так, как я предложу». «С удовольствием, Джерри. Давай варианты». «Вариант один – „Прощупывание мины“. Видишь ли, я принял во внимание, что эта акция может быть обоюдоострой, ведь он все-таки дипломат». «Принято. Я всегда преклонялся не только перед твоим состоянием, но и перед твоим умом. И никогда не боялся признаться в этом». Польщенный Джерри довольно хмыкнул – лесть и царям, и миллиардерам приятна. Даже тогда, когда она сущая неправда.

Детали операции «Прощупывание мины» разрабатывали ответственные сотрудники ЦРУ и Госдепартамента. Один из них, опытный разведчик, заметил как-то:

– Отменную характеристику Картеневу дает главный редактор популярной индийской газеты «Хир энд дер» правой ориентации господин Раттак. Вот что он писал в одной из своих информаций: «Виктор Картенев в работе с местными журналистами активен, напорист, изобретателен. В аргументации своих позиций прямолинеен и ортодоксален. Пьет умеренно. Выпив, легко возбуждается, с удовольствием вступает в спор по любой проблеме. Самоконтроль ослабляется. Без возражений выслушивает любые антисоветские анекдоты. Становится откровенен даже с не очень хорошо знакомыми. Отношение к женщинам проверить пока не представлялось возможным».

– Да, кое-что есть для размышлений, – задумчиво протянул сотрудник Госдепартамента. И посмотрел на представителя ЦРУ: – Но это уже по вашей части. Для нас главное в том, чтобы мы не нарвались на ответную мину в Москве. Поэтому надо подобрать таких парней, которые сработали бы хорошо и чисто.

И вот парни работали…

Аня была спокойна до тех пор, пока не кончилось телешоу. «Пусть наш командор, – снисходительно подумала она, – пропустит в баре рюмку-другую. После такого напряженного сидения за рулем можно и слегка расслабиться». Когда же на экране цифрами «23–45» обозначилось местное время, ее охватило беспокойство. По мере того, как шло время, беспокойство ее росло. Наконец, она не выдержала зловещего одиночества и спустилась в бар. В баре Виктора не было. Аня вышла на улицу. она была пустынна. Картенева вернулась в номер и решила: «Жду еще час и звоню в посольство». Назойливо одолевали дурные предчувствия, а она в них верила. Тайно, никому не признаваясь – верила фанатично, неудержимо.

«В этой стране с любым может случиться что угодно. Могут просто убить. Могут ограбить и убить. Могут украсть, чтобы получить выкуп. мы уже больше года здесь. Ездили много по стране. И никогда Виктор не пропадал так надолго». Прошел час, долгий, тяжелый, смятенный. Аня сняла трубку.

– Хэллоу, – услышала она низкий голос операторши. И потом сонно, сквозь зевок: – Да?

– Дайте мне Вашингтон, пожалуйста, – и Аня назвала номер дежурного по посольству.

– Конечно, мадам. Сию минуту, – чуть бодрее ответил голос. и через какое-то время: – Ваш номер не отвечает, мадам. – И снова явственный зевок.

– Этого не может быть, – возбужденно возразила Аня. Этот номер отвечает круглые сутки, все двадцать четыре часа.

– Попробуем еще раз, мадам, – теперь операторша молчала минуты три. Наконец все тем же сонным, вялым голосом произнесла: – Ничем не могу помочь, мадам. Ваш абонент в Вашингтоне молчит.

Аня схватила свою сумочку, вытряхнула из нее всю мелочь. Слава Богу, ее оказалось вполне достаточно, чтобы позвонить в Вашингтон с любого автомата. Быстро добежав до лифта, она спустилась в первый этаж, пересекла пустынный холл, быстро подошла к автомату, который был слева от входа в гостиницу. Дрожащей рукой она сняла трубку, заложила в аппарат необходимое количество монет. И вдруг увидела, что провод перерезан. Аня в изумлении ощупала его концы. «Фантастика! – пронеслось у нее в голове. – Даже рядом со школами с неважной репутацией, даже в самых худших трущобах я никогда не видела здесь неисправного автомата». Она пробежала два квартала, обрадовалась, увидев еще один телефон-автомат. И неожиданно вся внутренне напружинилась, попятилась назад. Навстречу ей двигались трое мужчин здоровенный негр и два белых. Они хохотали, кричали что-то, были явно навеселе. Увидев Аню, негр заорал на всю улицу: «Ты искал себе забаву на ночь, Джек Латанное Ухо. Вот она и вышагивает сама тебе навстречу!». Он раскинул в стороны свои ручищи и двинулся прямо на нее. В уличной темноте жутким овалом лоснилось его черное лицо с рваными провалами белков. На улице не было видно ни души. Аня повернулась, быстро пошла назад к гостинице. Трое ускорили шаги. Уже входя во вращающуюся дверь, она услышала слова, брошенные ей вдогонку метров стрех: «И не тоскливо тебе одной в кровати, малютка? Оставайся с нами. То-то будет весело!». Бледная, встревоженная до глубины души, Аня подошла к дежурному администратору, который дремал за конторкой в кресле. При виде подходившей к конторке Картеневой он вскочил на ноги, машинально пригладил рукой волосы, как-то смято улыбнулся.

– Помогите мне дозвониться до Вашингтона, сэр! – Аня старалась говорить как можно сдержаннее, ровнее.

– Простите, вы из… Ага, ну, разумеется, из девятьсот седьмого номера. Сейчас, мадам, будет вам Вашингтон. там какой номер? Ага, ну, конечно, русское посольство.

По внутреннему переговорному устройству он вызвал дежурную операторшу: «Бетси, радость моя, сделайте нам, пожалуйста, в Вашингтоне русское посольство. Да, да, именно этот номер». Он улыбнулся Ане, успокаивающе сказал вполголоса: «Сейчас все будет в порядке». Однако через то же переговорное устройство спустя минуту и администратор и Аня услышали голос сонной, сладко зевнувшей Бетси: «Номер не отвечает, Дональд». Администратор вздохнул, сокрушенно развел руками:

– Вы можете отложить разговор с Вашингтоном до утра?

– Нет, – отрывисто возразила Аня. – Мне нужен Вашингтон немедленно. Не могли бы вы пройти со мной к уличному автомату и подождать, пока я буду звонить?

– Но, мадам, – администратор сделал страдальческое лицо, – вы же слышали, что только что сказала операторша. вы что, ей не верите? И потом, я никак не могу покинуть место своего дежурства. Ведь сейчас ночь и подменить меня некому. Кроме того, – он понизил голос, доверительно сообщил: – В нашем районе орудует банда гангстеров. Позавчера ночью прямо напротив нашей гостиницы убили молодую женщину. Не пощадили и ее ребенка, двухлетнего мальчика. Так что выходить на улицу в эту пору – это, – он замялся на секунду, – это… безумие, я, конечно, извиняюсь, мадам.

Вернувшись в номер, Аня упала на кровать и разрыдалась:

– Витька! В-и-т-ю-ша! Дорогой мой, где ты? Что с тобой? Дай же о себе хоть как-нибудь знать.

Постепенно успокоившись, она подсела к журнальному столику, вынула из сумочки ручку, записала в своем блокноте: «Мэр. Начальник полиции. Адвокат». И долго сидела в кресле, задумавшись. Задремала.

Ей виделся мэр – высокий, авантажный, радушный.

Мэр города: Дорогая миссис Картенева! В нашем городе человек не может пропасть бесследно. Не убивайтесь, мы доставим вашего мужа в целости и сохранности. Ведь он же настоящий мужчина. Почему вы не допускаете мысли, что он выпил немного лишнего с друзьми, заговорился или что-то в этом роде?

Аня: Но он дал бы мне знать о том, что задерживается.

Мэр города: Ах, пустяки! Какие могут быть счеты между супругами? Умение прощать слабости другого – именно в том и заключается, на мой взгляд, истинная любовь.

Начальник полиции был похож скорее на голливудскую кинозвезду. Амплуа – добрый пионер-следопыт.

Начальник полиции: Мы отыщем след вашего мужа среди тысячи других, мадам. Мы вызволим его из любой беды. Поверьте мне, это говорю вам я, Питер Бун.

Аня: Значит, вы думаете, что он попал в беду?

Начальник полиции: Всякий, у кого есть собственная хижина и кто не вернулся в нее к назначенному сроку – в беде. Но эта беда – не беда. Мы доставим вам вашего мужа в целости и сохранности.

Адвокат был низеньким бодрячком со шкиперскими баками и бородкой и голой, как девичье колено, головой.

Адвокат: Путанное дело, мадам, очень путанное. если вы хотите, чтобы я за него взялся, вы должны мне ответить на один вопрос. Только говорите правду, всю правду, одну лишь правду.

Аня: Я всегда говорю правду, сэр. Клянусь!

Адвокат: Вы любите своего мужа?

Аня: Обожаю.

Адвокат: В таком случае я берусь вести ваше дело. И даю вам слово, мы доставим вам вашего мужа в целости и сохранности.

Потом видения исчезли и Аня словно провалилась в черное ничто…

Виктор открыл глаза и сразу же почувствовал озноб. Он сел, осмотрелся. В комнате никого не было. На белом стуле возле него лежала небольшая металлическая коробка. В ней валялись пустые и полные ампулы, два шприца. Единственная дверь была полуоткрыта, луч яркого света из другой комнаты падал на колченогий стол. Картенев неслышно подошел к нему, увидел оба листа с текстами. Его подписи не было ни на одном. «Значит, не сломали, гады, мою волю. Хотя и применили один из самых запрещенных приемов. Берегитесь, мистеры-твистеры! Иду на „вы“. Я покажу вам, что такое русский, если его по-настоящему разозлить». В соседней комнате раздались шаги, громкие голоса. Виктор осторожно поставил металлическую коробку на стол, взял в руки табуретку, стал справа от двери.

Вошел длинноволосый, всматриваясь в угол, где еще пять минут назад на ворохе тряпья валялся Картенев, радостно произнес:

– Как самочувствие нашего го…

– Полундра! – выкрикнул Картенев, и со всей силой обрушил на него табуретку. Длинноволосый упал на пол и остался лежать неподвижно. Следующим был сосед по бару. Кулаком правой руки Картенев нанес ему удар под дых, и когда тот согнулся пополам, резко и сильно опустил обе сцепленные руки ему на шею. Теперь на полу лежали двое. Третий вошел в комнату, держа у живота «кольт», коротко приказал: «Руки!». Виктор сделал вид, что поднимает руки и вдруг резко ударил ногой по руке третьего. Раздался выстрел, «кольт», описав дугу, шлепнулся звонко об пол в противоположном углу комнаты. В следующий момент Виктор и третий, вцепившись друг в друга мертвой хваткой, рухнули на цементный пол. Дым, заполнивший комнату, слепил глаза. Упал стол, из коробки вылетели осколки ампул, рассыпались повсюду. Чувствуя, что слабеет, Виктор невероятным усилием завел руку третьего за спину. Раздался душераздирающий стон. И тут же пришедший в себя минутой раньше длинноволосый нанес удар в лицо Виктору кастетом. «Ма-ма!..»

«Как славно припекает солнце! Какое оно животворное, доброе!» лениво потянувшись, Виктор чуть приоткрыл глаза. Он сидел на соломенном стуле, опершись спиной о стенку, на веранде маленького ресторанчика, который располагался прямо напротив гостиницы. В витрине ювелирного магазина наискосок через улицу часы показывали ровно шесть. Ласковые лучи утреннего солнца падали на пустынную улицу, припаркованные к бровкам тротуаров автомобили, витрины, деревья. «Что это было кошмар? Сон?». Виктор попробовал встать, это ему удалось с трудом. Все тело болело, ныло. Медленно прошла мимо юная мексиканка, официантка ресторанчика, на веранде которого он оказался. Она сдержанно засмеялась, сказала, открывая двери внутреннего помещения ресторана:

– Доброе утро, сэр. Как видно, ночка у вас была буйная.

Перестав смеяться, она пристально посмотрела на лицо Картенева. Он подошел к окну, посмотрелся в него, как в зеркало. Через лоб и левый висок тянулся жирный, кровавый рубец.

– Последний удар был мастерский, – негромко сказал Виктор, дотронувшись до рубца пальцами, и тут же их отдернул. Что ж, трое на одного, да еще вооруженные… Однако и они, я думаю, получили свое сполна.

Когда в четверть седьмого в дверь номера Картеневых раздался негромкий стук, Аня, выпрыгнув из постели, тревожно, быстро спросила по-английски: «Кто там?».

– По-русски уже и говорить разучилась? – раздался добродушный голос Виктора. Торопливо Аня открыла один за другим три замка, распахнула дверь, выдохнула:

– Витька! Где тебя черти… – и застыла на полуфразе.

Виктор вошел в комнату, увлекая ее за собой. «Было тут одно приключеньице любопытное». Молча Аня достала антисептическую мазь, наложила на лоб и висок пластырь.

– Не надо, Витюша, ничего сейчас говорить, – она подвела его к постели, уложила как ребенка, легла рядом, обняла. Тебе надо полежать, отдохнуть, прийти в себя.

Он поцеловал ее несколько раз и закрыл глаза и, казалось, заснул. А она нежно гладила его щеки, голову, руки. И беззвучно плакала. Тихо, словно убаюкивая, говорила:

– Как я люблю тебя, мой братишечка, мой дорогой Викушенька! Как люблю!..

«Поездки вроде этой выпадают как редкая награда… Награда!.. Виктор коснулся лбом подушки, застонал. – А вернемся в Вашингтон – и начнется монотонная, изнурительная своей напряженностью рутина. Справки, информации, письма, обзоры. Летучки, пятиминутки, совещания. Ежедневный бюллетень для прессы. Читка газет, журналов, книг – до боли в висках, до ряби в глазах. Рабочие коктейли, ленчи, приемы.

Как я мечтал, что смогу хоть немного развеяться в этой поездке…

До отпуска, до России еще пять месяцев! Целая вечность. Вечность…»

Из донесения агента ЦРУ: «Операция „Прощупать мину“ была проведена в соответствии с вашим указанием в городе Феникс, штат Аризона. К сожалению, вторая ступень убеждения не принесла конкретных результатов. Поэтому, в соответствии с планом операции, параграф седьмой, был применен запасной вариант вывода объекта из контакта».

Глава 34

Бхилаи – I

Старик сидел на пороге храма, поджав под себя ноги. Был жаркий вечер. В косых лучах дымчато-лилового солнца, медленно тонувшего в темно-зеленых волнах бесконечных джунглей, огромный храм выглядел изваянным из цельного куска синего мрамора. Справа и слева от него замерли в неподвижности пальмовые рощи.

Тем, кто смотрел на храм со стороны океана, казалось, что за ним кончается Вселенная – за его задней стеной площадка, на которой он был воздвигнут две с половиной тысячи лет назад, резко обрывалась: там, глубоко внизу, медленно катила свои коричневые воды Священная река. За рекой. насколько хватало глаз, отсвечивали в последних лучах солнца неровные квадраты и треугольники заливных рисовых полей – словно осколки упавшего с неба на землю гигантского зеркала. Глядевшим на храм из речной долины вершина его представлялась одной из опор небес…

«Годы бегут, как волны. О-хо, как волны!.. Только круги на стволе пальмы Кальхи наплывают один на другой… – старик выплюнул бетель, взглянул на одинокую пальму, росшую слева от входа. – Мой прадед был жрецом этого храма. О-хо, великим жрецом он был! И дед был жрецом. И отец. И я…»

Старик медленно встал, привычным движением оправил свои белые одежды, пошел вокруг храма. Он шел не спеша, с трудом передвигая ноги в сандалиях, бездумно скользя взглядом по древним стенам храма.

Храм был высечен в скале. Триста лет тысячи каменотесов трудились день и ночь, создавая святилище всемогущему богу Начала Начал и Конца Концов. В давние времена храм процветал. Десятки жрецов беспрерывно читали мантры-молитвы при неистово пляшущем на ветру пламени светильников. Тысячи верующих из столицы могучего царства, расположенной в трех милях от храма, наводняли его каждый день. По праздникам толпы пилигримов собирались со всех концов царства. искуснейшие танцовщицы приводили в экстаз молящихся…

Шли века. Под натиском коварных соседей пало некогда великое царство. Торговые пути переместились далеко на юг. Постепенно храм терял свое былое величие. Ныне же и самые древние жители окрестных сел не помнили, чтобы в храме читали молитвы несколько жрецов. Всегда был один жрец – старик. И до него был один жрец – его отец. И еще раньше тоже, кажется, был всего один жрец. так говорили люди. так помнил и старик. И танцовщиц в храме никто больше не видел. И люди собирались в нем два-три раза в году – по самым большим праздникам.

Старик остановился у края площадки. Внизу, в долине было уже темным-темно. Сквозь полузакрытые веки он скорее угадывал, чем видел, несколько тусклых огоньков, мерцавших в отдаленной деревне. Минуты тянулись, как века. Минуты раздумий. Вдруг он широко открыл глаза: голубые всполохи то вспыхивали, то исчезали далеко за рекой.

«О-хо, – думал старик. – Грозная беда пришла в наши места. Чужеземцы строят огнедышащее чудовище, – оно поглотит и поля, и жилища, и души наши. О-хо, наши души!..»

Старик подошел к пальме, погладил ее шершавый ствол.

«Человек выходит из земли, – думал он, – и в землю уходит. Рожденные среди дерев, трав и зверей, и жизнь свою мы должны провести среди них, разделить с ними. Города, заводы, машины – зло, суета сует. Среди них, с ними человек становится ничтожной букашкой, человек теряет себя!..»

Сегодня вспышки бесовского огня были особенно ярки. И старик, каждый вечер приходивший посмотреть со скалы на далекое зарево, отвернулся, шепча проклятья, и тихо побрел вокруг храма.

«Говорят, завод дает пищу многим семьям. А сколько семей он разрушает? – думал с горечью старик. – Люди предаются пороку пьянства, бросают детей и жен, заново пытают свою судьбу, предначертанную богами. О-хо, богами!»

Обойдя храм, старик вошел в свою хижину, устало опустился на глиняный пол. Прохлада нежила уставшее от дневного зноя тело, развевала горечь дум. Старик любил эти вечерние минуты покоя, когда можно было отдаться думам о былом величии храма, о его грядущем, как он твердо верил, воскрешении.

Возле хижины послышался едва уловимый звон.

«Джайна! – спокойно отметил про себя старик. – Сегодня я скажу ей о своем решении. До праздника осталось семь дней…»

У порога хижины появилась девушка. Сняв с головы кувшин с водой, она вошла в хижину, и на старика повеяло вечерней свежестью реки. Бесшумно ступая по полу, – только колокольчики на браслетах тихо роняли свой ласковый звон, – она зажгла два маленьких светильника. Потом поставила миску с водой на очаг возле хижины. Языки пламени лениво лизали тощие лепешки кизяка. Когда вода в миске закипела, девушка бросила в нее две пригоршни рису, немного соли.

Старик сидел, молча наблюдая за плавными движениями и легкой походкой девушки. Молчал он и во время ужина. Схватывая дрожащими пальцами щепотку риса, отправлял ее в рот. Долго жевал искрошившимися зубами.

Поев, он вышел на улицу и сел на землю невдалеке от хижины, поджав под себя ноги. Запрокинув голову, смотрел на звезды. затем тихонько позвал:

– Дочь Лейлы, я хочу с тобой говорить.

Девушка поспешно подошла, покорно опустилась на землю подле старика-отца.

– Скоро большой праздник, дочь Лейлы. Много, очень много людей придет в храм. Но я хочу, чтобы не раз и не два в год к храму приходили люди. Пусть каждый день будет праздником!.. Я велел глашатаям объявить в округе на сотни миль, что на этот раз в храме вновь будет служить Великому Богу танцовщица. Той танцовщицей будешь ты. Приготовься сама и приведи в порядок одежды. Я все сказал, дочь Лейлы.

И старик, и девушка знали: перечить старшим – святотатство. Так записано в древних молитвенных свитках, так ведется испокон веков. И все же старый жрец сидел несколько минут, пристально вглядываясь в опущенную, поникшую голову дочери. Словно пытался проникнуть в скрытые ее мысли. Словно хотел разгадать, что у нее на сердце.

Джайна молчала. Старик, кряхтя, поднялся, и через минуту она услышала, как он задул светильники в хижине и лег.

От людей Джайна не раз слышала о храмовых танцовщицах. О том, какие они красивые, искусные, бесстыжие. О том, что каждый мужчина за деньги – за большие деньги! – мог купить их ласку. О том, что относились к ним, как к уличным девкам. О том, что относились к ним, как к уличным девкам. О том, что восхищались ими лишь в те мгновения, когда они, повинуясь высшей воле, танцем своим прославляли богов…

Ее тоже учили танцам. Учили с трех лет. И все учителя в один голос твердили, что при ее красоте и таланте она могла бы стать великой танцовщицей. Но ее мать, Лейла, и слышать о том не хотела: «Моя Джайне будет петь и танцевать лишь для мужа». И впрямь, пристало ли девушке из древнего, пусть обнищавшего рода жрецов уподобляться продажной танцовщице, услаждать то пресытившегося всем богача-купца, то сладострастного старика-князя, то похотливого министра…

Но матери уже нет в живых. И старик решил, чтобы вернуть храму былую славу, пожертвовать молодостью дочери, ее честью, может быть даже жизнью.

Джайна подошла к Кальхе, обняла ее одной рукой, прикоснулась к ней щекой, приникла всем телом. Она беззвучно плакала, не утирая слез, и они катились по ее щекам, падали на обнаженную грудь. Налетел порывом теплый вечер. Кальха ласково зашелестела узкими листьями, успокаивала…

Надолго ли хватит девичьих слез, если ты молода, здорова и если несчастье еще не случилось, а может быть, и не случится? И потом, танцевать в храме вовсе не значит отдаваться каждому, кто захочет. Да и отец не допустит этого! И разве так уж плохо на виду у тысячной толпы исполнять танец во имя Бога Начала Начал? Люди окаменеют: мужчины – от наслаждения, женщины – от зависти. Еще бы! Ты, вся в золоте и серебре, вздрагиваешь замираешь в такт барабанам, плывешь по воздуху. За твоей спиной громадный божественный фаллос. И – сам Бог! Он благословляет тебя, зовет, требует, приказывает. Еще мгновение – и нет тебя. ты растворилась: твоя душа – в Его душе, твое тело – в Его теле. Тебя нет. есть только Он. И ты – в Нем.

Джайна уже улыбалась. А какой-то вкрадчивый голос шептал ей о том, что ей уже семнадцать, а она еще не знает радостей и утех любви, о которых повествуют древние скульптурные группы украшающие внешние стены храма.

Уже входя в хижину, Джайна обернулась. За храмом всходила невидимая луна. Храм призывно простер к небу свои башни. Яркие огни за Священной рекой, огни завода, наполнили душу девушки смятением, страхом: «Что там? Зачем? Что-то новое грядет, неведомое. Добрые боги! Оградите очаг наш, жизни наши от напастей и бед!»…

Весь день к храму шли люди. В одиночку, парами, семьями. Сверху долина Священной реки была похожа на муравейник, в котором движение устремлено в одном направлении – к храму.

В конце дня перед его входом, у его стен сдержанно гудела праздничная возбужденная многотысячная толпа. расположившись на площадке вокруг храма, люди ели, отдыхали, читали молитвы.

Старик был в том редком, сладостном состоянии экстаза, которое на грани нервного припадка. В первые час-два праздника на него напало странное оцепенение. Сказалось напряжение долгих недель и месяцев, нестерпимо томительное ожидание чуда, казавшегося почти таким же невозможным, как восход солнца на западе. Проведи он покрепче рукой по глазам, протри их, думалось ему, и все эти неисчислимые толпы людей растают без следа, как утренний туман в бездождные месяцы года над Священной рекой. Но люди все шли и шли. И старик понял: чудо свершилось! Словно в забытьи он вспомнил свое детство. Его дед был прославленным жрецом, искусным и бедным. да и откуда быть богатству, если во всей округе лишь три-четыре деревни? Впрочем, он и не думал о богатстве. Дед хорошо знал одну из основных заповедей великого Бога Начала Начал:


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю