355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Олег Бенюх » Правитель империи » Текст книги (страница 30)
Правитель империи
  • Текст добавлен: 11 мая 2017, 03:01

Текст книги "Правитель империи"


Автор книги: Олег Бенюх



сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 43 страниц)

Кеннеди внезапно смолкает, словно опасаясь, что Парсел забудет все, о чем он его спрашивал. Барабанит нетерпеливо пальцами правой руки по подлокотнику кресла, по книге, лежащей у него на коленях.

– Видишь ли, Джон… – обдумывая ответ, Парсел тянет время. – Я вынужден был изменить взгляд на ряд явлений после этой поездки в Индию. Например, по вопросу о вложении моих денег в эту страну. Конечно, опасность представляют даже разговоры о социализме. И на самых верхних ступеньках государственной иерархической лестницы. Однако после встреч с рядом разумных деловых людей я решил подписать – и уже подписал контракты с четырьмя фирмами Индии на сумму в сорок восемь миллионов долларов. Ситуация на тамошнем рынке необычайно благоприятна – огромная нехватка капитала и завидно высокий процент прибыли. По статистике, каждая вложенная единица валюты возвращается через несколько лет утроенной. Пока, во всяком случае…

– А преемник Неру. Кто после него?

– Это – задача с очень многими неизвестными. Есть по меньшей мере десятка два вариантов. По числу ведущих группировок. Претендентов еще больше. Не исключено, что к власти придет темная лошадка… Теперь о заводе в Бхилаи. Да, он очень важен. стальной слиток, конечно, на хлеб не намажешь. Но русские так умело и настойчиво трезвонят об этом заводе, что нет индийца старше десяти лет, который не знал бы, что это такое. Однако здесь начинается пропаганда. Здесь был бы весьма кстати мой давний приятель Роберт Дайлинг…

– Читал, читал его книги.

– А нашу пшеницу или рис индиец ест, зачастую не зная, откуда они берутся и как. Да и до того ли ему? У него одна забота – выжить. В этом плане Бхилаи являет собой пример, видимо, более разумного вклада. Он дает какую-то занятость населению. Его не съешь, как лепешку. Не выкинешь на свалку, если он не нравится. Он коптит небо своими трубами, хочешь ты того или нет. И продукцию его уже сейчас заказывают и в Англии, и в Японии. Единственное, что с ним можно сделать, так это купить его на корню, изъять из-под контроля государства, смыть с него красноватый оттенок. Но это лишь в том случае, если парламент утвердит законопроект о выпуске акций завода в свободную продажу. Судя по всему, ближайшая сессия парламента такой законопроект провалит. Что будет дальше – увидим…

– Какова психология индийца? – Кеннеди смотрит искоса на Парсела, говорит тихо, постукивая кончиками пальцев по своим великолепным зубам.

– Я отвечу на вопрос вопросом, Джон. Какова психология человека, длительность жизни которого сорок пять лет? У которого кроме набедренной повязки и глинобитной лачуги ничего нет? Который бывает сыт лишь двенадцать раз в году – в день зарплаты или три раза в году – после уборки урожая? Который невежествен, суеверен и развращен подачками бывших колонизаторов? Которого окружают болезни и хищники? Который производит на свет детей столько, сколько жена может и успеет нарожать?

– Джерри, ты упрощаешь! Ох, как ты упрощаешь! – Кеннеди смеется. – А духовное наследие великих цивилизаций прошлого? А религии, завоевавшие полмира? А замечательные памятники древней культуры?

– Это все есть. Но у меня порою возникало смутное ощущение, что все это – плоды другой, ушедшей, исчезнувшей навсегда цивилизации.

– А тот же Бхилаи?

– Это – Россия, – а не Индия.

– Да ты индоненавистник!

– Напротив. Мне эта страна нравится. Но что поделаешь, если у нее поистине великое прошлое, неясное настоящее и туманное будущее?..

– Прошлое и настоящее – да. С определением будущего я не согласен…

Кеннеди вспоминает лаконично-сухие данные разведки. беседы с регулярно гастролирующими в США индийскими министрами. Восторженно-горькие рассказы жены, недавно вернувшейся из полуофициальной поездки по Индии. Фантастически богатая и удручающе нищая страна была ключом ко всему огромному континенту. Потеряй ее – завтра весь континент проглотят коммунисты. Нет, за Индию надо во что бы то ни стало бороться. И они будут бороться всем, чем возможно: деньгами, людьми, идеями. И, если необходимо оружием. Кеннеди так и сказал сейчас Парселу: «И оружием». Джерри промолчал. «Болтун, – неприязненно подумал он. – Если дело дойдет до оружия, ты первый прыгнешь в кусты, мой мальчик. Уж я-то знаю».

Когда солнце стало припекать, Кеннеди и Парсел перешли под тент. Каждые пять-десять минут бесшумно появлялся молчаливый секретарь, пожилой негр, франтовато одетый. Передавал президенту папку с телеграммами. Ждал, пока тот просмотрит их. Так же бесшумно исчезал. некоторые телеграммы Кеннеди передавал Парселу, тут же их комментируя:

– Опять эти ослы вытаскивают на свет божий трижды дохлую кошку (о новой попытке республиканских оппонентов Кеннеди поднять в прессе шумиху о его личных миллионных акциях, с которых он якобы не платит подоходный налог);

– Я всегда говорил, что с уходом Черчилля англичане утратили чувство реальности и трезвой перспективы (об очередных попытках Англии вмешаться в африканские дела);

– Запросите немедленно из библиотеки Конгресса нынешнюю общую цифру мощности всех русских гидроэлектростанций (о пуске электростанции в Сибири);

– Мерзавцы, расстреливающие престиж нации (об убийстве американским младшим офицером шофера японского такси);

– Так и есть! Скоро там не останется ни одного «вакантного генерала» (об очередном военном перевороте в южноамериканской республике, о возможностях которого он знал еще неделю назад);

– И недоучившихся сопляков приходится ныне уговаривать, что политика дядюшки Сэма не глупа, а мудра (о волнениях студентов в американских университетах). Уточните сроки моего лекционного тура;

– Когда требуют только хлеба, это не страшно (о всеобщей забастовке в Италии);

– Наследник, которому вряд ли придется править страной. Подготовьте приветственную телеграмму (о рождении царственного сына в азиатском королевстве)…

Незадолго до ленча секретарь принес краткую телеграмму. Джон долго сидел над ней, понурив голову. Молча передал ее Парселу, тихонько взял его за локоть. Парсел, прежде чем читать, глотнул из стакана, закурил. На зеленом яхтенном бланке с якорем значилось: «Сегодня тринадцать ноль восемь сердечного приступа скончалась Маргарет Парсел тчк Ждем инструкций тчк Беатрисе сообщено тчк Генри».

Джерри прочитал эту телеграмму, как и все предыдущие машинально, не вникая в ее суть. И так же машинально повернулся к Кеннеди, ожидая его очередных замечаний. Джон молчал. И до Парсела вдруг дошел смысл телеграммы. Он зачем-то достал очки, и не надев, сунул их обратно в карман. Растерянная улыбка появилась на его лице.

– Вот и моя Мардж присоединилась к большинству, – сказал он неестественно весело хриплым голосом. – она ведь немало пожила, как ты знаешь – семьдесят с лишним…

И с той же улыбкой он пошел к себе в каюту. Там он лег на кровать и еще, и еще раз перечитал телеграмму, приговаривая при этом: «Мардж, эх, Мардж!» с такой интонацией, словно укорял ее в каком-то непозволительном поступке. И ему страстно захотелось одиночества. Покоя.

Когда потом Парсел летел на вертолете в Сан-Франциско, а оттуда на своем самолете в Нью-Йорк, его раздражал самый звук чьего-либо голоса, мелькание фигур экипажа, участливые взгляды и досадные заботы о его питании.

Он закрывал глаза, представляя мертвую Маргарет. «Все суета сует, Господи. И всяческая суета, – спокойно думал он. – Все там будем».

Нью-йоркский особняк Парсела, старомодный семиэтажный дом на Парк-авеню, и снаружи и внутри был похож на все дома, которые постигает горе. Окна затянуты темными шторами. Говорят шепотом. Ходят на цыпочках. На лицах даже тех, кто не имеет прямого отношения к покойной, постное выражение. Сплетни, наговоры, упреки начнутся после похорон. Сейчас же все плакальщики. Платные и бесплатные. несчастье везде одинаково – и в очень бедных, и в очень богатых семьях – разнится лишь способ его внешнего выражения.

Сделав необходимые распоряжения, Парсел поднялся на второй этаж, в спальню Маргарет. При его появлении какие-то старухи в траурных платьях фасонов конца девятнадцатого века поспешно удалились. Маргарет лежала на своей широкой кровати. В комнате – полумрак. Пахло туберозами, еще чем-то неживым.

Привыкнув к темноте, Парсел посмотрел на жену. Лицо ее осунулось. Стали более явственными морщины на щеках и шее. На лице – выражение обиды, словно она собиралась вот-вот разрыдаться. Парсел попытался выпрямить холодные, окостеневшие, сжатые в кулачки руки. Они не поддавались. Он долго стоял возле кровати. И постепенно ощущение гнетущей пустоты заполнило все его существо. не было ни сил, ни желания о чем-нибудь думать. Да и о чем бы мог он думать? Что вспоминать? Ее бесконечные упреки, они начались чуть ли не в свадебную ночь, – упреки в том, что он ей неверен? Что он женился на ее деньгах? Но ведь она не могла не знать этого. Он никогда не клялся ей в любви. В шутку не раз говорил ей, что она в самый раз сгодилась бы ему в матери. Какая уж тут любовь! А она и вправду норовила ухаживать за ним, как за ребенком. особенно первые годы после замужества. И нанимала частных детективов, которые выслеживали его многочисленных любовниц. Сначала она мучилась. не спала ночи. Плакала. Устраивала сцены. Потом махнула рукой. «Раз их много, этих девок, – утешала она себя, – значит, это не серьезно. лишь бы не одна». Внешне все выглядело пристойно – они бывали на приемах, раутах, коктейлях. Часто принимали у себя. У них росла дочь. Маргарет организовала Парселу предложение баллотироваться в Конгресс от демократов. Он легко победил на выборах. Даже слишком легко; он не знал, что она внесла крупную сумму на текущий счет республиканцев его избирательного округа за эту победу. Затем появилась статейка в одной из желтых газет о его донжуанских похождениях – злая, настораживающая. Его предупредил лидер демократов. И Парсел стал образцовым мужем и семьянином. В Штатах. Он перенес свои развлечения за рубеж. Чтобы как-то оправдать частые поездки за границу, он всерьез занялся изучением международного рынка. Ему повезло раз, два, много раз. теперь он полгода, а то и больше проводил то в Европе, то в Южной Америке.

«Любила» не то слово, – Маргарет обожествляла мужа. Выклянчив у него ласку, она оказывалась такой и целомудренной, и страстной, что он на эти мгновения забывал, что с ним в постели старая женщина. Но вспыхивал свет. И он с удивлением разглядывал ее морщины, против которых было бессильно даже искусство мадам Рубинштейн. И неизменно эти нечастые и недолгие встречи с женой вызывали у Джерри чувство брезгливой жалости.

Маргарет все это понимала и невыносимо страдала, проклинала в душе свой возраст, бездарность косметичек. В такие именно минуты увольнялась безо всякого повода подвернувшаяся под руку прислуга, бились старинные саксонские сервизы, щедро угощались пинками любимые пудели и шпицы.

Она изыскивала малейшую возможность по-своему заботиться о нем, проявлять знаки внимания, постоянно напоминать о себе. Бывало, сидит он в роскошном номере женевского отеля в компании двух-трех крепко захмелевших бизнесменов и такого же количества полуголых, полупьяных девиц. Как вдруг открывается дверь и вносят огромную корзину его любимых гвоздик – белых, розовых, красных, бордовых. В корзине визитная карточка с инициалами «М.П.» – Маргарет Парсел. На карточке надпись ее старательным, каллиграфическим почерком: «Опять ты забыл, мой непутевый дурачок, о своем дне рождения». И подпись «твоя любящая Мардж»…

Или вдруг она присылала ему куда-нибудь в южноамериканское захолустье полдюжины белых рубашек. И всегда кстати – то прачки бастуют, то принесут из магазина такую залежалую дрянь, что в Штатах и уборщик не использует ее как половую тряпку.

Или телеграфировала: «Беатриса перешла в следующий класс с высшими баллами по всем предметам тчк Пришли ей поздравление». И подпись: «твоя любящая Мардж».

Раза два или три она выезжала в Европу, когда там находился Парсел. Но она всегда держалась на расстоянии от тех мест, где он жил. Не навязывала себя. Поиграв немного в Монте-Карло (рулетка), или в Лондоне (скачки), или в Барселоне (карты), она возвращалась в Нью-Йорк…

Так что же за чувство к Маргарет жило все эти годы в душе у Парсела? Любви не было. Благодарность? Но ее миллионы были только началом. Все свое теперешнее состояние Джерри сделал сам, своими руками. Он был уверен, что если бы ее денег и вовсе не было, он все равно стал бы тем, чем был сегодня: Джерри Парселом.

Признательность за любовь? Но он был более признателен какой-нибудь лиссабонской шлюхе или потаскухе из Амстердама за их быстротечные, покупные ласки, чем Мардж за ее бескорыстную, двадцатилетнюю страсть.

Не было, значит, и признательности. Но, может быть, была привязанность, привычка?

Парсел не пытался сейчас анализировать свои чувства. Он стоял у изголовья мертвой Мардж, глядел на нее и чувство суеверной тоски, безграничной, давно забытой жалости к ней, к себе, ко всем людям неожиданно охватило его.

«Как мало, в сущности, выпадает радости, счастья на долю человека, думал он. Мизерно мало!.. Муки начинаются с рождения. Человек идет в школу – и появляются маленькие обязанности – перед родными, товарищами, обществом. С годами они растут. В зависимости от положения, характера, воспитания обязанности могут быть большими или меньшими, но они уже не оставляют человека до самого конца. Счастье? Но оно ведь возможно лишь на мгновение. А потом – извечный, унизительный, неотступный страх небытия. И вот Мардж ушла, а все осталось на своих местах. То же будет и после меня. зачем тогда я? Она? Мы?»

Парсел вышел из спальни, осторожно прикрыл за собой дверь. Спустившись на первый этаж, он миновал кухню, разыскал черный ход и очутился на улице. Накрапывал мелкий, назойливый дождь. редкие прохожие, закутанные в дождевики, бросали из-под зонтов удивленные взгляды на пожилого чудака, который отважился в такую погоду выйти из дома в обычном костюме. С непокрытой головой! А он не замечал ни дождя, ни прохожих, ни брызг, летевших из-под колес проносившихся мимо машин.

Очнулся он, прошагав добрых четыре мили. Ботинки его промокли насквозь. Пиджак и брюки прилипли к телу. Глаза заливали струйкой дождевой воды. Сел в такси, неопределенно махнул рукой: «Прямо».

– Все-таки, куда? – шофер повернулся к нему, но, увидев глаза Парсела – остекленевшие глаза человека, которому безразлично все на свете, включил счетчик и почти с места дал полный газ.

Часов в семь Парсел вернулся домой. Первой, кого он увидел, как только вошел в нижний вестибюль, была Беатриса. Сжавшись в комочек, она сидела на низеньком диванчике.

– Беатриса! – негромко сказал Джерри, словно не позвал дочь, а констатировал факт ее присутствия.

– Папочка! – закрыв лицо руками, Беатриса зарыдала. Парсел стоял возле нее, гладил светлые волосы дочери.

Через два дня были похороны. По завещанию Маргарет, ее похоронили в фамильном склепе ее родителей. Всю дорогу домой с кладбища отец и дочь молчали.

Вечером, когда Парсел зашел в комнату Беатрисы, она сидела за столом в дорогом костюме, что-то писала. Посредине комнаты стояли два закрытых чемодана.

– Папа, – Беатриса подошла к Парселу, заглянула ему в глаза, погладила по щеке. – Я хотела сама к тебе только что зайти. Проститься. Я улетаю через час назад в Индию, в Дели. Не могу здесь. Сейчас не могу. Сейчас… – она не договорила, слезы душили ее.

Парсел молча смотрел на дочь. Она вызвала горничную, поцеловала отца несколько раз, крепко, и, схватив один чемодан, выбежала из комнаты.

Всю эту ночь Парсел не мог заснуть. Ворочался с боку на бок, вставал, ходил из комнаты в комнату. Дважды принял сильную дозу снотворного. Сквозь занавеси просочился рассвет. Джерри лежал поверх одеяла, запахнувшись в теплый шерстяной халат; смотрел на стрелки огромных старинных напольных часов – башня, солдаты – ружья наизготовку. Когда часы били, солдаты делали нехитрые перестроения. Перед этим выкатывалась пушка, ее выстрелы и отсчитывали часы. «Так и человек, – думал Джерри. – Ать, два! Ать, два! не успеешь оглянуться, как время, тебе отведенное, уже и истекло. Почему истекло? Ать, два! Ать, два! Никто не знает. Как истекло? Ать, два! Ать, два! И все забыли».

Около половины одиннадцатого он, пересиливая себя, поднялся, надел несвежую рубашку, первый попавшийся под руку костюм, какой-то галстук, носки, пыльные ботинки. Впервые за много-много лет он не побрился и, наскоро позавтракав, дал указание секретарю созвать совет директоров компаний на три часа пополудни. Махнув ожидаемому шоферу рукой «Свободен», – сам сел за руль, осторожно, бочком вывел громоздкую машину на улицу, влился в непрерывный поток других. Доехав до окружного моста, он, глядя на воду, задремал на какие-то секунды. пришел в себя от легкого толчка: машина несильно ударилась о парапет. Он тут же услышал донесшийся сзади сигнал полицейских мотоциклов. Нажав на гашетку газа, он помчался вперед, нарушая все правила и ограничения скорости. Вылетев за город на столичное шоссе, Парсел ехал теперь на юго-Запад безо всякого плана или мысли о каком-то определенном пункте, куда ему хотелось бы попасть. Лишь бы не стоять на месте. Лишь бы двигаться. Куда? Какая забота!.. Крашеная блондинка, рискованно обойдя его слева на повороте, сердито что-то крикнула, показала ему язык; какой-то оригинал закинул ноги на ветровое стекло открытого «линкольна», демонстрируя встречным водителям подметки своих ботинок и некоторые сомнительные преимущества кнопочного управления; нахал с междугородней автобусной линии небрежно швырял неуклюжую сорокатонную махину из стороны в сторону: «Разойдись, легковая шушера, а не то так шмякну – где ваши шины, где ваши стекла, где ваши души!»; а вот парень с девчонкой – обнявшись, целуются, он одной рукой крутит баранку, из окна несется непрерывный звук джаза включен автомобильный чейнджер; а вот глупый, грозный «коп» красная рожа, злые глаза, сигарета на губе, кулачища в кожаных перчатках, его «харлей» готов ринуться в любую погоню за подвыпившим ли нарушителем правил езды, за беглым ли гангстером.

Прошло много времени, прежде чем Парселу захотелось выпить чего-нибудь горячительного. Съехав с хайвея, он остановил машину у придорожного ресторанчика. В ресторанчике было тихо, прохладно, полутемно уютно. Джерри прошел в бар, тихо заказал: «Кофе, коньяк, апельсины». Через минуту бармен поставил все заказанное на стойку. Парсел выпил рюмку, вторую, третью. Взглянул на часы: «Три без трех». Некоторое время он пытался вспомнить, где и что он должен был делать сегодня в это время. Но так и не вспомнил. Махнув рукой, налил еще рюмку.

«Вообще-то все это ерунда, – благодушно думал он, сосредоточенно глядя на кофейную чашечку. – Жизнь, смерть, счастье, горе. Меня вытолкнули в жизнь, не спрашивая, желаю я этого или нет. Конечно, сто раз можно было бы и уйти. И на это также не нужно спрашивать чьего-либо разрешения. Но то ли сила инерции бытия такова, то ли жизнь в принципе сильнее смерти. Ну, конечно же, сильнее – все, что дышит, растет существует»…

– Джерри!

Парсел поднял глаза. перед ним стоял Роберт Дайлинг. Моложавый. Дышащий энергией, бодростью. ослепительно элегантный. В белом, отлично сидевшем на нем костюме. От него слабо пахло мужским одеколоном. Из-за его плеча улыбалась Лаура. Милая, нежная, стройная. В летнем, светлом, европейском платье.

– А, это вы! – сказал приветливо Парсел и жестом пригласил их к стойке.

«Джерри – здесь? Один? В это время? В таком виде? Небритый, неряшливо одетый?!» – недоуменно отметил про себя Дайлинг.

– Ну, что у вас новенького? – спросил Парсел, не сводя глаз с Роберта.

– Да вот, несколько часов тому назад прилетели из Дели. Отчет, затем отдых. Хочу Лауре наши Штаты показать, – блеск цивилизации продемонстрировать!..

– Отлично! – Парсел вымученно улыбнулся.

– Как Маргарет?

– Похоронил я Мардж вчера, Роберт. Призвал ее к себе Господь.

Потянулась тяжелая, неловкая пауза.

– Ты извини меня, Джерри. Я не знал, – проговорил Дайлинг. – Мы только что с самолета. – И, помолчав немного, добавил:

– Самые искренние от Лауры и меня соболезнования…

– Да, да, конечно, друзья, – отсутствующим голосом произнес Парсел. И от того, как это было сказано, Роберту стало не по себе.

Парсел вдруг усмехнулся, с неприязнью глядя на Дайлинга, и проговорил размеренно, словно учитель, диктующий классу контрольный текст:

– Роберт! Ты знаешь, что это была единственная женщина из всех наших общих знакомых, которая предпочла меня тебе? Которая никогда не чувствовала желания отдаться тебе? Вообще никому. Кроме меня. И еще, она безумно любила гвоздики…

Только теперь Роберт и Лаура заметили, что вдоль всех стойки стоят вазы с букетиками разноцветных махровых гвоздик. Парсел встал, вдел в петлицу пиджака белый с розоватым отливом цветок и, не сказав ни слова, даже не кивнув им на прощание, вышел из бара. Снаружи взревел мотор, взвизгнули шины. И все смолкло…

– Совсем другой мистер Парсел! – прошептала Лаура.

– Да-а, – ответ то ли на ее слова, то ли на свои мысли выдавил из себя Дайлинг. «Никогда в жизни Джерри не был актером, – думал он. – Значит, что-то в нем сломалось. Джерри Парсел сломался? Из-за смерти своей постылой жены?!» Но ведь он же видел Парсела только что. Своими глазами. И Лаура видела. И даже она, знавшая его какой-нибудь месяц, общавшаяся с ним только за ленчами, коктейлями, на приемах, даже она тотчас заметила перемену. А Роберт, приятель Джерри в течение десятков лет, наблюдавший и изучавший его в самых разнообразных жизненных ситуациях, выпивший с ним вместе не один бочонок виски, джина и коньяка, – он увидел, понял, почувствовал: Джерри Парсел сломался. Он не знал, надолго ли. И не насовсем ли…

Парсел, вернувшись домой и выслушав доклад секретаря о том, что директора компаний прождали его впустую четыре часа, зло отчеканил:

– Для них только полезно лишний раз протрясти брюхо. Назначьте заседание вновь, на завтра.

– Да, мистер Парсел. В какое время, мистер Парсел? Завтра суббота, мистер Парсел.

– Восемь часов сорок минут утра.

Вечером Парселу стало невыносимо тоскливо одному в огромном доме. Среди стольких темных комнат. Вблизи от ее комнаты. Машинально листая записные книжки, он внезапно натолкнулся на имя, которое никак не мог расшифровать. Наконец вспомнил: оно принадлежит стюардессе с делийской линии Рейчел. Он набрал номер и – о, удача! – она оказалась дома.

Через час они уже сидели в одном из многочисленных нью-йоркских ресторанов, где и кухня, и убранство, и мебель, и манера обслуживания, и сама обслуга носили космополитический характер. Если спросить человека, посетившего такой ресторан, что в нем самое характерное, он ответит: «Самое характерное – отсутствие чего-либо характерного».

Парсел и Рейчел попали именно в такой ресторан. Попали, потому что ему было совершенно безразлично, где и как убивать проклятое, тягучее, как планерная стартовая резина, время. А она была в этом ресторане, «В таком ресторане!», впервые в жизни. У Парсела и мысли не было о том, что могут наплести злые языки по поводу его посещения ресторана на второй день после похорон жены. Да еще с девицей. Впрочем, шансы, что он встретит здесь кого-либо из знакомых своего круга, были ничтожны.

Ему забавно было смотреть на чересчур яркий блеск дешевеньких фальшивых драгоценностей Рейчел, видеть искренне восхищенные и горделивые взгляды, которыми она окидывала все вокруг и то, как она любовалась ресторанным поддельным хрусталем, с каким удовольствием пила скверное французское вино, с каким аппетитом ела дрянной гамбургский бифштекс. И слышать – не вслушиваясь – шумные излияния ее восторгов: «Ах. мистер Парсел – это! Ах, мистер Парсел – то!» Чужая болтовня, когда она не слишком назойлива и не требует вашего активного в ней участия (а на свете – о, Господи! – сколько же еще болтунов), помогает думать. И Парсел думал. О том, как относительно все на свете. Да и самый свет. О том, что если бы кто-нибудь рассматривал и изучал Землю и ее обитателей под микроскопом, как мы изучаем под микроскопом жизнь в капле воды, – боже мой, сколь же глубоко погрязшими в грехах представились бы ему крошечные существа, именующие себя людьми! Сколь мелочными, ничтожными выглядели бы их страстишки и пороки, ссоры и драки, печали и радости. Сколь чудовищным сгустком нужды и боли, вражды и предрассудков, дикарства и невежества, страдания и отчаяния выглядела бы эта капля – Земля!..

Существа, копошащиеся в ней, рождаются, вырастают, трудятся, живут и гибнут – миллиардами. Из поколения в поколение, из жизни в жизнь передают то, от чего человечеству необходимо избавиться, если оно желает истинного очищения. Если оно жаждет выжить, как одна из в общем-то разумных цивилизаций Вселенной. Как имеющая от рождения право (как все разумное и живое) и могущая стать цивилизацией радости и счастья.

Глава 31

Спасите, спасайтесь

Джон Кеннеди не хотел ехать в этот город на юге. «Гнусный штат Техас, гнусный город Даллас», – соглашалась с ним Джекки. Но в определении своих маршрутов Кеннеди не был волен. Через год предстояли президентские выборы, в ходе которых Кеннеди хотел баллотироваться на второй срок. Но у техасских демократов произошел скандальный раскол и главной целью поездки было этот раскол ликвидировать. Накануне поездки Джон просидел два дня за письменным столом, готовясь к выступлениям. Он попросил Джерри, который в эти дни находился в Нью-Йорке, приехать в Вашингтон. Телефонный звонок застал Джерри в палате Рейчел.

– О, Боже милостивый, я ошалел от счастья, Джон, – негромко говорил в трубку Джерри, сидя в кресле рядом с постелью Рейчел.

_ Еще бы, родить такого Гаргантюа! – смеясь ответил Кеннеди. – Как наша милая роженица?

– Держится молодцом. Завтра перевожу ее с малышом в наше гнездо.

– Прекрасно. Завтра же, Джерри, жду тебя здесь. Надо посоветоваться по нескольким проблемам. Не смог бы ты принять участие в операции «В пасть дракона»? Я имею в виду поездку на юг.

– С удовольствием, – заметил Джерри, наклоняясь и целуя Рейчел в щеку. – У меня давно чешутся кулаки набить морды этим южанам.

– Я очень рад. Передай на минуту трубку Рейчел, будь так любезен. Рейчел? Удивительно приятно слышать голос прекрасной американки, достойно выполнившей свой материнский долг. Я не спрашиваю, как здоровье твое и малыша, мне подробно рассказал об этом Джерри. Чур, я буду крестным отцом вашего – как вы его назвали?

– Джерри-младший, – пролепетала счастливая Рейчел.

– О-о-о! Дай Бог ему быть таким же великолепным американцем, как сам Джерри-старший. А пока я хочу похитить вашего мужа на несколько дней. Нам предстоит важное предвыборное путешествие.

– Разумеется, – согласилась Рейчел. – А я тем временем приду в себя.

– Джекки шлет вам свои поздравления. Говорит, что на собственном опыте дважды познала, как это трудно – стать матерью. И как бесконечно прекрасно!

Джерри просмотрел все тексты речей, внес кое-какие коррективы. «Резонно, резонно, – пробормотал Кеннеди, просмотрев замечания Парсела. Сразу видно, ты знаешь этих бестий намного лучше меня».

Президентский самолет был великолепно оборудован. В течение всего полета Джерри находился в салоне Кеннеди. тут же была и Беатриса. Она работала в предвыборном штабе и должна была лететь во втором самолете. Но Джекки не отпустила ее от себя. Вся Америка знала, что Джекки Кеннеди обожает две вещи – туалеты и косметику. Некоторые ее платья и костюмы были баснословно дороги. На одном из дипломатических приемов прошел слушок, что костюм, в котором она была в тот вечер, стоил пятнадцать тысяч долларов. несколько великовозрастных шалунов специально подходили к ней поближе, чтобы иметь возможность коснуться этого костюма рукой. Отходили довольные, подмигивали друг другу: «Только что мы имели счастье получить в дар бесплатно пятнадцатитысячное прикосновение».

– У нас почти два часа до посадки, – сказала Джекки Беатрисе. – Не будем терять ни минуты, займемся делом. «Дело» заключалось в подборе наиболее подходящего костюма для предстоявшего в тот же день гражданского приема, и женщины самозабвенно занялись им во втором отсеке салона. В первом Джон и Джерри еще раз обсуждали детали первой речи. То и дело секретарь президента, пожилой негр, приносил ему для просмотра телеграммы. Кеннеди скользил по ним взглядом, тут же возвращал. Лишь однажды он сердито хмыкнул, протянул Джерри свой именной бланк. Джерри прочитал: «Советы вновь планируют выступить на предстоящей сессии ООН с предложением заморозить все виды ядерных вооружений».

– Ты же понимаешь, что они это сделают накануне выборов? – дробно барабаня пальцами по столику, воскликнул он.

– И я на их месте сделал бы то же самое, – спокойно ответил Парсел на нервное замечание Кеннеди.

– Но если мы не среагируем на этот возможный ход Кремля, обязательно среагируют наши противники.

– Святой Петр свидетель, это может стоить миллиона-другого голосов, в раздумье протянул Джерри. – ты знаешь человека из ЦРУ по фамилии Рудзатске?

– Рудзатске, Рудзатске, – несколько раз повторил Кеннеди. – нет, не помню. Где он и что он?

– Он – посол в одной из южноамериканских стран, – ответил Джерри. – Я встретил его во время поездки в Рио на моей персональной конференции наших послов региона.

– Да, да, знаю, – теперь уже с интересом смотрел на Парсела Кеннеди. – И что же он?

– Этот Рудзатске – толковый парень. Он изложил мне довольно любопытную теорию возможной внутренней и внешней политики США по отношению к Москве, а также к нашим союзникам.

И Джерри пересказал Кеннеди суть своих бесед с Рудзатске.

– неглуп, неглуп этот твой парень из ЦРУ, – быстро проговорил Кеннеди. – Теперь я запомню его фамилию. Но его идея требует существенной разработки и доработки. А мне надо упредить русских, чтобы не потерять те миллионы голосов, о которых ты говорил. И упредить не только русских, но и политических конкурентов.

– Что же, ты хочешь их упредить сегодня же? Сам выдвинешь предложение о замораживании? – Джерри с любопытством смотрел на Кеннеди. – Решишься и на такой шаг, только бы победить на выборах?

– А что посоветуешь ты, Джерри?

– Что бы я ни посоветовал, в вопросах столь кардинальных ты же всегда поступаешь по-своему, – негромко засмеялся Джерри.

– Это так, – улыбнулся Кеннеди. Меньше всего в жизни меня могла бы устроить роль марионетки.

«Наш мальчик очень самостоятелен, – подумал Джерри. Самостоятельно в поддавки с Кремлем играть хочет. Черта с два я дам ему это сделать. Пока я жив, клянусь святым Иосифом, с Кремлем в Америке никто не будет играть в поддавки».


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю