Текст книги "Мертвецки влюблён в тебя (СИ)"

Автор книги: Одария Вербенова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 19 страниц)

Глава 36

«Никакой крови, никакой жестокости!».

«Кровь, жестокость!».

«Нет кольям, да легальной крови!».

«Колоть вас кольями, лишить прав!».

Плакат с лозунгом на стене возле входной двери ПГО исписан маркерами и краской. Теперь он изрезан в клочья, и его рваные бумажные полосы свисают, как содранные кожа и мышцы. По краям угадываются следы ножа или ножниц, рваные, злобные, будто кто-то в ярости вонзал лезвие снова и снова.

Вся нижняя часть плаката облита густой красной краской, застывшей на стене тягучими каплями.

А рядом, на сером камне стены, мелом нарисован осиновый кол. Тонкий, заострённый, идеально прямой. У его основания три короткие чёрточки, намекающие на отсчёт количества поверженных врагов.

Ветер шевельнул обрывки плаката, и я со вздохом открываю тяжёлую дверь ПГО с сохранным гербом с изображением перечёркнутой капли крови.

– Ты сегодня первая, я ещё даже не начал продажи, – приветствует меня Пертинакс. – Часовая башня едва успела отбить семь утра.

На нём рабочий фартук, а на руках перчатки – я застала его за влажной уборкой. Обычно светлый и улыбчивый, сегодня этот молодой мужчина бледный, с синяками под глазами, которые не скрывают даже стёкла очков, и видно, что уставший.

– Как она? – спрашиваю тихо, подойдя к прилавку.

– В порядке, – кивает, убирая влажную тряпку в чашу с водой и стягивая с рук перчатки.

– Извини, что так рано, я просто должна была спросить. Но если ты не против, мне нужно три пробирки защитного порошка.

– Осталась последняя до нового привоза, – наклоняется, чтобы достать её из под прилавка.

– Уже можно волноваться? – хмурюсь.

– Пока не вижу для этого причин.

Он качает головой, стараясь успокоить меня, но я вижу скрытое беспокойство в его голубых глазах. Из-за ситуации с Ритой это или из-за намечающихся проблем с поставками – хорошего в любом случае мало.

А ещё он сказал «пока».

– Думаю к празднованию годовщины основания Академии всё точно будет в порядке, – в моих словах скрытый вопрос.

– Я тоже так думаю, – машинально принимает мои деньги, словно зомби.

Из ПГО выхожу в смешанных чувствах. Однако, пока возвращаюсь в спальный корпус, в голове абсолютная пустота без единой мысли – я будто и не в реальности вовсе, а где-то очень далеко.

В чувство меня приводит визг пилы – как раз прохожу мимо стройки.

По всему двору Академии уже выросли деревянные каркасы кабинок для будущих мини-музеев – по одной для каждого факультета. Они стоят полукругом, обращённые к часовой башне, как будто сами факультеты собрались на совет.

Нанятые ректоратом плотники с семи утра, сразу после боя часовой башни, принялись за работу. Одни срубают углы балок топором, другие громко переговариваются, пилят доски циркулярками, искры от которых вспыхивают в лучах пока ещё скромного солнца.

Стук молотка, визг пилы, скрип древесины – всё это сливается в странный в своей обычности шум. Настолько естественный, что кажется чуждым здесь. В воздухе теперь пахнет не только нарастающим напряжением среди адептов, но и свежей сосной, клеем и древесной пылью.

Потому что праздники никто не отменял, а особенно двадцатилетнюю годовщину со дня основания Академии имени Изидора Листа.

– Проснулась? – спрашиваю тихо, когда вхожу в комнату.

Мне показалось, что Эйко ворочалась, но теперь она под одеялом по самую макушку и молчит.

– Уже почти восемь, – шепчу ещё тише на случай, если она правда спит.

***

Девять утра – начало учебного дня.

Амалия методично диктует нам новый материал, параллельно привлекая наше внимание к доске с таблицей из трёх столбиков. Она комментирует каждую новую строку текста, которую вписывает в эту таблицу Тарас, вызвавшийся выйти первым и блеснуть своими знаниями.

Самый скудный из стобиков – столбик «человек». Там всё итак понятно, в отличие от «вампира» и «призрака».

– Какая ещё особенность есть у призраков? – спрашивает Амалия у аудитории и самого старосты. – О чём мы ещё не вспомнили?

Я склонилась над тетрадью, боясь привлекать к себе внимание. Всё занятие пытаюсь уловить суть происходящего на доске, но мои мысли витают где-то между строчками конспекта и запахом геля для душа, который исходит от Адама, что сидит рядом со мной и гладит меня ногой по ноге.

Я чуть пинаю его, но Дикий в ответ лишь кривит рот в ухмылке.

– Никто не ответит? – спрашивает Амалия строго.

Сначала это был просто взгляд. Долгий, совсем не случайный, слишком настойчивый, чтобы быть невинным. Потом лёгкое соприкосновение коленями. А теперь Адам потянулся к моему бедру под партой и принимается гладить его, ничего не стесняясь.

– Они живут среди нас, – тянет руку Дастин, – но могут покинуть этот мир, когда сами того пожелают. Навсегда и без возможности вернуться.

– Тогда наступает истинная смерть, – кивает Амалия, наблюдая за тем, как Тарас вписывает новую озвученную информацию в столбик «призрак».

Я пишу то же самое в свою тетрадь.

– А правда, что существует малоизвестный секретный способ насильного устранения призраков? – спрашивает кто-то с задних рядов.

– Это информация не для первого курса, – холодно отрезает ректор.

Меня пронзает болью и тревогой при мысли о том, что мои родители могут быть в опасности даже будучи призраками. Они не должны были уйти насовсем, они должны дождаться меня, но...

Рука Дикого проникает мне между ног.

Я щипаю его за запястье и отодвигаюсь чуть в сторону, освобождаясь. Он не унимается, его палец медленно скользит по краю моей тетради, коснулся моего мизинца. Лёгкое прикосновение, но такое многозначительное.

Я затаила дыхание и повернула к нему голову. Он не отводит глаз от доски, будто бы слушает лекцию ректора. Но палец продолжает играть: касается моих пальцев, рисует на ладони крошечные круги, словно уговаривая и приглашая...

Он наклонился ко мне, будто бы что-то уточнить, и его губы почти коснулись моего уха.

– Я ведь не отвлекаю тебя от лекции? – прошептал он.

Я молчу, не в силах вымолвить ни слова.

– Ты спрашивала, почему именно тебя я выбрал, – усмехнулся он. – Но я дурак, признался, что ты напоминаешь мне мою бывшую. Когда перестанешь обижаться? Хочу-то я сейчас тебя.

Я хмурю лоб, не понимая, о какой бывшей идёт речь. С каждым новым днём у меня к этому клыкастому всё больше вопросов...

И тут его рука переместилась, полностью сжав мою руку – твёрдо, уверенно.

Я почувствовала, как жар разливается по моей шее, щекам, а моё сердце бьётся так, что, кажется, слышно на всю аудиторию. Ну зачем он это делает? Практически прилюдно...

– Я не обижаюсь, – начинаю говорить, пока Адам не остановил меня, приложив палец к моим губам.

Через несколько секунд он убирает палец, отпускает мою руку и расслабленно откидывается на спинку стула, глядя на доску с таблицей, заполняемой Тарасом.

Брусок мела стучит по поверхности доски, поскрипывают стулья, кто-то перешёптывается. Обвожу взглядом опущенные к тетрадям головы, гадая, мог ли кто-то услышать лишнее. Кто-то, кто является вампиром.

Мой взгляд натыкается на сидящую в одиночестве Златовласку, так как Гессий вызвался быть одним из добровольцев, чтобы помочь собрать предметы для будущих мини-музеев, строящихся во дворе. Её волосы, как завеса, скрывают лицо – она словно намеренно прячется за ними.

Эйко чуть повернула голову, и в этот краткий миг я замечаю: по её щеке скользит слеза. Златовласка быстро, почти рефлекторно, провела тыльной стороной ладони по лицу, будто смахивая пылинку.

Глава 37

Я сижу на краю кровати, обхватив колени руками, и молча наблюдаю, как Эйко суетится перед зеркалом. Моя неугомонная соседка, обычно такая собранная и энергичная, сегодня будто живёт в другом измерении.

Её движения резкие, но бессмысленные – она вытащила платье из комода, бросила его на стул, снова взяла, снова бросила... Потом схватила тюбик туши для ресниц, но он выскользнул из её пальцев и с глухим стуком упал на пол.

– Эйко... – зову её, но она даже не обернулась.

Теперь Златовласка взяла кисточку для теней и зеркальце, но руки дрожат. Тени ложатся криво: один глаз оказался в насыщенном зелёном цвете, другой заметно бледнее. Она даже не заметила своей оплошности, и уже потянулась к помаде, но промахнулась – мазок ушёл мимо губ, оставив алый след на коже у уголка рта.

Я медленно встаю и подхожу к ней ближе. Вижу, как Эйко смотрит в зеркало, но не на своё отражение, а словно сквозь себя. В её глазах нет ни радости, ни волнения, ни даже лёгкого трепета, который обычно сопровождает сборы к встрече Гессием. Только пустота. И страх.

– Ты точно хочешь встретиться с ним? – спрашиваю с сомнением.

Златовласка резко повернулась ко мне.

– Снова подозреваешь Гессия в чём-то плохом? – спрашивает требовательно и с обидой в голосе.

– Нет, я просто не понимаю, что с тобой сегодня. Просто пытаюсь понять...

– О, Валери Острозубка решила изобразить дружеское участие! – саркастично усмехается. – С каких пор тебя интересует моё состояние?

– Я понимаю, что заслужила такой тон, но действительно переживаю за тебя. Всё-таки мы уже не одну неделю живём в одной комнате.

Мой ответ немного успокаивает Златовласку. Она с шумом вздыхает, а после говорит:

– Он здесь не при чём. Просто я встретила того, кого ненавижу больше всех на свете. Я надеялась, что больше никогда не увижу его рожу, но увидела. И он меня увидел. Мы встретились взглядами, и он...

Она замолкает, задавленная эмоциями.

– О ком ты? – спрашиваю, садясь на край её кровати.

– Мой отчим, – выдавливает с трудом и со слезами на глазах. – Он здесь, на территории Академии.

– Кто он? Преподаватель? Кто-то из подсобных рабочих?

– Плотник. Он один из тех, кто размахивает топором, помогает Академии подготовиться к годовщине.

– О...

Мне хочется спросить, что произошло между ними, но это настолько личный вопрос, что не решаюсь. Мы не близкие подруги, а я долгое время игнорировала попытки Златовласки подружиться со мной.

– Держись подальше от плотников, Валери, – говорит она мне серьёзно. – Один из них ужасный человек. Моральный урод.

В дверь стучатся.

– Наверное, это Гессий за тобой пришёл, – говорю.

– А ты никого не ждёшь? – спрашивает. – Гессий должен ждать меня у себя.

– Нет...

Ещё три удара. Настойчивых, но таких медленных, как будто кто-то с трудом поднимает руку, чтобы постучать.

– Я посмотрю, – говорю, идя к двери.

Проворачиваю ключ в замочной скважине и тут же замираю: на пороге передо мной стоит Рита Цвет.

Её лицо белое-белое, почти восковое. Губы синеватые, а тёмные волосы, обычно аккуратно уложенные, теперь висят мокрыми прядями, оставляя грязные разводы на щеках, будто она шла под дождём и падала от изнеможения. Глаза сохраняют естественный карий цвет, но они запавшие, с лихорадочным блеском. Сама Рита дрожит, её пальцы, вцепившиеся в косяк, белые от напряжения.

– Валери... – прохрипела она. – Нужно... поговорить. Только с тобой. Наедине.

Её голос звучит, как скрип старой двери – тихо, надломленно, с трудом.

Я оглядываюсь на Златовласку, которая хоть и поглядывает в нашу сторону, но занята отражением в зеркальце и тем, чтобы устранить следы недавних слёз.

– Рита, ты больна? – спрашиваю, чтобы она не выглядела странно для Эйко. – Тебе плохо? Давай я провожу тебя в медпункт, – намекаю на то, что мы можем выйти и поговорить в другом месте.

Например, в её же собственной комнате.

Во взгляде Риты мелькнуло что-то странное. Что-то тёмное. Что-то, что не должно быть в глазах человека.

– Здесь. Сейчас же, – чеканит каждое слово. – Это важно.

– Мне всё равно уже пора, – подаёт голос Златовласка, накидывая на себя дублёнку поверх платья. – Можете тут поговорить.

Она поняла, что «мешает» нам и спешит свалить из комнаты. Всё равно быть с Гессием приятнее, чем наблюдать странную незнакомую девчонку в своей комнате.

Эйко уходит, протискиваясь в дверной проход мимо Риты, которая и не думает подвинуться. Мне на миг становится страшно, что Рита сможет причинить вред моей соседке.

Но всё обошлось – Златовласка ушла невредимой. Только после этого неожиданная гостья входит внутрь и закрывает за собой дверь, отрезая нас от всего мира.

Она не такая, как всегда – не такая яркая, дерзкая, с огнём в глазах. Не та, кто однажды спасла меня от насилия Дастина. Её кожа стала почти прозрачной, будто под ней совсем не осталось крови. Губы словно синеют на моих глазах, веки опухли, но в зрачках пылает жар – не от температуры, а от голода.

Рита держится за косяк, как утопающий за бревно, и её пальцы оставляют на дереве пугающие вмятины – настолько она на пределе.

– Валери... – шепчет она. Голос звучит, как треснувшее стекло. – Я больше не могу.

– Тебя кто-нибудь видел, пока ты сюда шла? Ты же знаешь – если кто-то увидит тебя такой и всё поймёт, то...

– То я тебя убью, как и обещала, – перебивает она, и в её улыбке мелькнули клыки – слишком длинные, слишком острые. – Я почти не чувствую собственного тела... Но я чувствую запах. Люди... Они пахнут так сильно... Я боюсь, что ворвусь в любую комнату и...

Она резко закрывает лицо руками. Всё её тело содрогается от невидимого мне внутреннего шторма.

– Я не хочу убивать, – шепчет она. – Все пьют защиту, но этот запах... Он везде. В стенах. В воздухе. В тебе.

Я подхожу к ней ближе, осторожно, как к раненому зверю.

– Сядь, – говорю мягко, но твёрдо. – Дыши. Я с тобой.

Рита делает несколько медленных шагов и повалилась на мою кровать, как марионетка, у которой перерезали нити. Её дыхание неровное, прерывистое.

– Ты единственная, кто знает, – говорит она. – Кроме Пертинакса. Но я не хочу, чтобы он меня видел такой. Помоги мне! Если я сорвусь, то кого-нибудь убью и напьюсь отравы. Я умру! Не хочу погибать...

– Я достану тебе кровь, – оглядываюсь на темноту за окном.

Рита закрыла глаза.

– Ты не представляешь, каково это... Когда голод становится голосом. Голова так сильно болит, а голос всё шепчет: один укус – и ты свободна от страданий, один укус – и боль пройдёт. Я боюсь, что однажды потеряю контроль, что не остановлюсь.

– Ты остановишься. Потому что ты сильная, ты помнишь, каково быть человеком.

Накрываю Риту пледом, хотя знаю, что та дрожит не от холода, а от борьбы внутри себя. Сама же думаю о том, могу ли я оставить её одну в таком состоянии. Что мне делать с ней?

Воздух в комнате стал густым, как перед грозой. Ни ветра с улицы, ни звука – только тяжёлое молчание, в котором слышно, как капает вода из крана в ванной. Кап. Кап. Кап. Словно отсчёт перед чем-то неизбежным.

Я стою у окна, не сводя глаз с Риты.

Та сидит на кровати, сгорбившись, будто пытается уместиться в себе самой. Её пальцы судорожно сжимают край пледа.

– Сможешь продержаться полчаса или час, пока я ищу для тебя кровь?

Рита медленно подняла голову. Её глаза налились красным, в них больше нет боли. Только голод. Голод, который смотрит сквозь меня, как сквозь стекло. Как на кусок мяса, как на источник жизни.

– Ты... пахнешь ещё сильнее, – хрипит Рита. – Боишься? Я слышу, как бьётся твоё сердце, слышу каждый его удар...

Я почувствовала, как по моей спине прополз ледяной змей, и сделала шаг назад.

– В моей крови защита. Помни об этом.

– Я пытаюсь – Рита резко вскакивает на ноги. Голос её стал ниже, грубее, будто кто-то другой говорит изнутри её тела. – Но я вижу твою вену на шее, вижу, как она пульсирует. Ты точно боишься. Я чувствую, как кровь течёт под кожей... такая тёплая... Не знала, что страх заставляет так пахнуть... Теперь я понимаю, почему вампиры бывают жестоки.

Она делает медленный шаг вперёд, а мой взгляд хаотично бегает по комнате, чтобы зацепиться за что-нибудь, что сможет стать моим спасением.

– Я голодна, – шепчет Рита, и в этом шёпоте прозвучало что-то такое, отчего тело замирает в ожидании опасности. – И ты единственная, кто может мне помочь.

Я сглотнула. Сердце бьётся так, что, кажется, оно вот-вот вырвется из груди. Я знаю: ещё один шаг – и инстинкт победит разум. Рита не остановится.

И тогда она не выживет. Или мы обе.

Глава 38

– У тебя лицо в грязи, – говорю нарочито ровно, почти спокойно. – Ты упала на улице? Давай я проведу тебя в ванную и помогу смыть всё это.

Рита замерла, удивлённо моргнув. В её глазах мелькнуло сомнение, ведь голод борется с остатками разума.

– В ванной? – прошептала она, – проведя рукой по своему лицу, будто изучая его.

– Да, – киваю. – Я принесу полотенце. И может, найду что-то от головной боли. Ты ведь плохо себя чувствуешь? Это поможет тебе пережить ожидание, пока я добываю тебе... еду.

Рита медленно кивает. Её движения снова стали вялыми, как у сомнамбулы. Голод не отпустил, но обманул – позволил надежде на облегчение проникнуть внутрь.

Она пошла за мной в ванную.

– Заходи, – пропускаю её вперёд, включая свет. – Я сейчас вернусь с полотенцем.

Рита входит и остановливается перед зеркалом. Она уставилась на своё отражение, вдруг зарычав нечеловеческим голосом.

В этот миг я резко отскакиваю назад за порог и захлопнула дверь. Щёлк – засов вошёл в паз.

– Эй! – голос Риты стал глухим за дверью, она долбит по ней кулаками. – Открой! Открой немедленно!

– Прости, – шепчу, в облегчении прижимаясь лбом к холодной поверхности двери, сотрясаемой от ударов. – Но я не могу рисковать.

Изнутри раздаётся очередной стук, а потом царапанье ногтями по дереву.

– Валери... – голос Риты стал жалобным, умоляющим. – Я не причиню тебе вреда. Я обещаю! Открой, пожалуйста... Мне плохо...

Это говорит не Рита Цвет, а её голод. И он лжёт.

За дверью что-то упало, а потом раздаёся скребущий звук, словно Рита решила раскрошить кафельную плитку на стенах.

И вдруг повисает тишина, сменившаяся тихим, леденящим душу смехом. Я отступаю на шаг.

– Ты думаешь, дверь меня удержит? – спрашивает обезумевшая новообращённая. – Я приду за тобой, Валери. Ты следующая! Ты следующая! Ты следующая! – каждый возглас она сопровождает тяжёлым ударом по двери.

– Нет! – кричу дрожащим голосом.

Всё вокруг меня смазывается в одну неясную картину, когда выбегаю в коридор и несусь к выходу из корпуса. Стены скачут каруселью, а тьма на улице ослепляет.

Вечерний воздух опаляет лёгкие и сковывает тело, и только после я понимаю, что бегу в одной лишь футболке.

«Ты следующая!», – стучит в моей голове раз за разом.

Эта фраза преследует меня, бежит вслед за мной, из-за чего моё бедное сердце бьётся где-то в горле. Я вдохнула, а выдохнуть не получается – грудь сжало. Руки покалывает, пальцы налились тяжестью, и теперь мне кажется, что моё собственное тело мне не принадлежит.

«Ты следующая!».

Уличная лампа над входом в мужское крыло мерцает, её жёлтый свет дрожит, то угасая, то вспыхивая. Как картинки в моей голове: родители, кровь, нож, Богдан... и чёртово «Ты следующая!», как музыкальное сопровождение.

Я сделала шаг через порог, потом ещё. Каждое движение даётся с трудом, будто тело превратилось в свинец. В ушах стоит неразборчивый гул.

– Дыши... дыши... – шепчу, хватаясь за стену.

И только теперь отпустило. Я едва не свалилась в очередную паническую атаку.

Вскоре я тихонько стучусь в дверь комнаты Адама.

– Валери... – по исчезнувшей кривой ухмылке видно, что он хотел сказать шутливую колкость, но передумал и молча впустил меня к себе.

Я обессиленно села на его кровать, совсем как Рита недавно, и обхватила колени руками, чтобы скрыть дрожание пальцев.

– Эй, – тихо позвал Адам, опускаясь рядом. – Я здесь. Всё в порядке.

Он протянул руку и легко коснулся моих сцепленных рук.

– Да, всё в порядке, – киваю.

Я каким-то образом должна стащить у него кровь из холодильника для Риты...

– Что случилось? – приобнимает меня и растирает ладонями кожу, чтобы согреть мне руки.

– У меня была паническая атака. Я не могла дышать и думала, что умру.

Он замер. Взгляд стал внимательным, тревожным.

– Тебя кто-то напугал?

– Нет, – качаю головой. – Воспоминания всегда приходят неожиданно и застают меня врасплох.

В возникшей тишине я слышу, как успокаивается моё дыхание. Думала, что Дикий что-нибудь скажет, но он молчит, ожидая продолжения рассказа, и прижимает меня к себе.

– Я... своими глазами видела, как он убивал моих родителей. Как он... заканчивал убивать. – Не собиралась делиться этим, но слова сами рвутся из горла: – Меня не должно было быть дома, ведь я ушла на вечеринку, но... Я стояла там, в коридоре, а они... Они... лежали на полу. Кровь... такая тёмная, чёрная в темноте. А он... Богдан стоял над нашими родителями с ножом в руке, делая своё дело. Я не закричала, я просто смотрела.

Мой голос дрожит и запинается, но я рассказываю это всё с такой скоростью, словно наконец-то освобождаюсь от груза сдерживаемой тайны, словно делюсь сном, который видела слишком часто, чтобы смочь его забыть.

– А потом... – продолжаю, – он ушёл через окно. Просто исчез, словно ничего и не было. Не было нас, нашего дома, семьи... А я осталась. С ними. В тишине, пропахшей запахом смерти.

Дикий крепче сжал меня в кольце своих рук.

– Мне жаль, – говорит он мне в макушку. – Это ужасно, что ты всё видела.

– И знаешь... я думаю, он до сих пор где-то рядом. Мне страшно, что я следующая. Что он придёт за мной.

– Если придёт, то будет иметь дело со мной.

Я глубоко вдыхаю, как будто впервые за долгое время по-настоящему учусь дышать. Потом, сама не зная зачем, придвинулась к Адаму ещё ближе, прильнула к его твёрдой груди.

Всё идёт не по плану. Я должна как-то отвлечь Дикого, найти способ выгнать его из комнаты или придумать убедительную причину для того, чтобы он сам отдал мне кровь, но.. Вместо этого я расчувствовалась и расклеилась в его руках.

Вот вам и Острозубка.

Освобождаюсь из объятий, да только вместо того, чтобы прекратить это всё, приподнимаюсь на коленях и смотрю ему в глаза. В синие, с голубоватым светом, а не чудовищно красные.

– Ты удивительно нормален временами, – шепчу.

Наши губы соприкоснулись – не страстно, не требовательно, а нежно, как первый луч солнца после бури. Наш поцелуй почти робкий в своей нежности и неторопливости.

Я придвигаюсь ближе, вцепляюсь пальцами в его рубашку. Адам в ответ стискивает руками мою талию, прижимая к себе, будто хочет вобрать в себя весь мой страх и растопить его своим теплом.

Поцелуй становится глубже, распаляя нас.

Всё слишком идёт не по плану... Только остановиться уже не могу. Мои пальцы касаются верхней пуговицы на его рубашке, чтобы освободить.

– Ты пахнешь чёртовым гелем для душа, – шепчу, не отводя глаз от пульсирующей вены на его шее. – И чем-то своим.

Вторая пуговица расстегнулась.

Адам сглотнул. Он позволяет мне раздевать его, но сам остаётся пассивным наблюдателем. Только учащённое дыхание и потемневший взгляд выдают его желание.

Рубашка уже распахнулась, а под ней меня встречает гладкая кожа, линия ключиц, хорошо заметные мышцы. Провожу кончиками пальцев по его груди – лёгкое, почти невесомое прикосновение.

– Ты замер, – говорю. – Почему?

– Я не уверен, что могу начать тебя лапать после того, как ты была на грани истерики в моих руках, – выдохнул он.

Это признание вызвало у меня улыбку. Не думала, что смогу улыбнуться в этот вечер.

Сбросываю с плеч его рубашку, и та с тихим шелестом падает на пол.

– Можешь, – говорю, и страстно впиваюсь в его губы.

Он довольно застонал, обхватив моё лицо ладонями, и ответил с той же силой.

Провожу руками по его спине, впиваясь пальцами в мышцы. Потом спускаюсь ниже – к поясу его брюк. Застёжка... Визг молнии...

– Ты уверена? – выдыхает он, оторвавшись от моего рта на секунду.

– А ты попробуй останови меня.