Текст книги "Запад Проклятых (ЛП)"
Автор книги: Никки Сент Кроу
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)
Информация о книге
Автор: Nikki St. Crowe / Никки Сент Кроу
Название: West of Wicked / Запад Проклятых
Серия: The Great and Terrible Land – I / Великая и Ужасная Земля – I
Дата выхода (США): 14.04.2026
Дата выхода перевода: 23.05.2026
Жанр: тёмное фэнтези
Стиль повествования: мульти-POV
Манера повествования: от 1-го лица
Возрастное ограничение: 18+
Количество страниц формата а4: 195
Минутку внимания, пожалуйста.
Данный перевод выполнен исключительно в ознакомительных целях, не несёт никакой коммерческой выгоды и предназначен для аудитории старше 18 лет.
Все права принадлежат законному правообладателю. Мы не претендуем на авторство оригинального произведения и не получаем никакой финансовой выгоды от публикации данного перевода.
Если вы являетесь правообладателем данного произведения и считаете, что этот контент нарушает ваши права – просьба связаться с нами (через сообщения каналу) – и мы удалим файл из доступа.
Большая просьба не распространять в социальных сетях (Facebook, Instagram, TikTok, Pinterest) русифицированные обложки и не публиковать файл без указания ссылки на наш канал.
Если вам это важно, загляните в
ТРИГГЕРЫ
*кликабельно, перенесёт Вас в конец книги*
а также в конец перенесены
ПИКАНТНЫЕ ГЛАВЫ
потому что они тоже могут для кого-то содержать спойлеры
Всем девушкам, ищущим дорогу домой.
ГЛАВА 1
ДОРОТИ
Я прибыла на ферму в Канзасе во время летней бури.
Говорят, ветер был таким яростным, что её волосы сносило вбок.
Я не знаю, кем она была, знаю только, что цеплялась за неё и рыдала. Говорят, на её лице была кровь. Брызги на впалых щеках.
– Пожалуйста, – сказала она паре, стоявшей в дверях. – Возьмите её.
Она попыталась передать меня им, но я боролась с ней, вцепившись пальцами в ткань её куртки.
– Я хочу домой!
Я помню, как сказала эти слова. Иногда я просыпаюсь, выкрикивая их.
Если лежать совсем неподвижно, если закрыть глаза, если напрячь память, я могу её увидеть.
Она кричит на меня, но звука нет, только движение. Волосы хлещут меня по лицу. Над головой катится тёмное небо.
Есть острота её отчаяния и вкус пепла на моём языке.
Сезон циклонов всегда несёт с собой отчаяние.
И бойню.
Тётя Эм и дядя Генри никогда не планировали заводить детей, но разве могли двое хороших людей прогнать рыдающего ребёнка?
– Она вернётся за тобой, – сказала Эм, вытирая грязь с моего лица после того, как буря стихла. – Не тревожься.
На следующей неделе Генри смастерил мне кровать из обломков амбара. Он дал мне забить несколько гвоздей, дал попробовать ручную пилу.
– Ты уверена, что никогда раньше не делала кровать? – спросил он, уперев руки в бока, пока присматривал за мной.
– Уверена, – ответила я, потому что до того момента даже не знала, что такое молоток.
– Что ж, хорошая работа.
Его лицо скрывалось в тени полей шляпы, и я не поняла, что он солгал. Ещё много лет я не знала, что той же ночью он переделал кровать заново, чтобы убедиться, что она крепкая и прочная. Чтобы она выдержала.
Теперь, будучи взрослой, я вижу это таким, каким оно было, – отвлечением. Возможность забить несколько гвоздей и попилить дерево помогала выпустить тревогу, грызущую меня изнутри.
Она не вернётся. Никто за мной не вернётся.
Генри лучше большинства знал, как прогонять горе и страдание. Он был человеком, который всегда находился в движении, убегая от разбитого сердца.
Он снова оказался в канзасской прерии после смерти отца, потом матери, потом двух братьев, погибших один за другим на войне. Он был младшим в семье. Он никогда не должен был унаследовать семейную ферму.
Но всё равно получил её.
Если работа помогала ему отвлечься, то тётя Эм помогла Генри исцелиться.
До фермы, до потери семьи, дядя Генри колесил по стране. Уличный музыкант, с гитарой у бедра, губной гармошкой на шее и барабаном у ноги, он зарабатывал деньги музыкой.
Он приехал в Нью-Йорк, преследуя что-то. Может, место, где сможет почувствовать себя своим. Он любил шутить, что он Златовласка1, а каждый город, который он посещал, – кровать.
– Ни один не подходил, – говорил он. – Один слишком шумный. Другой слишком большой. Некоторые почти подходили, но, может, были слишком холодными, или слишком жаркими, или слишком мягкими.
Когда я была девочкой, я любила всё, что хоть отдалённо пахло сказками, а Генри мог превратить в историю что угодно.
– Большое Яблоко оказалось в самый раз, – продолжал он. – А играть музыку для туристов было честной работой. Работой, которая мне нравилась. В большинстве дней я мог стучать по барабану, бренчать на гитаре, закрывать глаза и переноситься в другой мир. Но не в тот день. В тот день я нашёл её.
Как гласит история, тётя Эм только что приехала в город с Юга. Она мечтала изучать искусство в одном из университетов. Чтобы заработать, она рисовала для туристов красочные карикатуры.
Но не в тот день.
В тот день она рисовала красивого уличного музыканта.
А когда солнце начало садиться, Генри предложил купить её рисунок на все деньги, которые собрал в свою шляпу.
Она сказала, что вместо этого возьмёт чашку кофе, а рисунок он может оставить себе.
Теперь он висит на гвозде у кухонного стола.
В рисунке столько цвета. Столько жизни.
Искра красоты посреди бескрайней серой канзасской прерии.
Но дядя Генри больше не играет, а тётя Эм не рисует, и иногда я задаюсь вопросом, чувствуют ли они когда-нибудь голод по тому, от чего отказались?
Жизнь на ферме нелегка. Мы все это знаем. Просыпаться до рассвета. Всегда быть в движении, потому что дюжина или больше животных рассчитывают, что ты их накормишь и напоишь. Урожай, который нужно собрать до того, как он сгниёт. Яйца, которые нужно собрать. Изнуряющая работа до ломоты во всём теле.
Но почему кажется, будто из Эм и Генри вытянули всю искру? И видели ли они, что это грядёт?
Думаю, именно это пугает меня сильнее всего: мысль о том, что однажды утром я проснусь опустошённой, лишённой всего, что у меня было, словно это высосали из моих костей и впитала безжалостная земля.
Если не считать изнуряющей работы, я благодарна тёте Эм. Благодарна дяде Генри. И особенно я благодарна Тото. Даже когда он та ещё заноза в заднице.
– Брось кролика, Тото.
Кролик дёргается в его пасти. Он почти такой же большой, как Тото, но его это никогда не останавливало. Я ещё не встречала терьера с такой жаждой крови.
Тото шире расставляет лапы, готовый рвануть с места. Кролик чувствует под собой землю и бьёт задними лапами. Не найдя выхода, он лягается сильнее, разбрасывая грязь.
– Даже не вздумай… – говорю я, но Тото очень даже вздумал бы.
Он срывается с места, уволакивая кролика с собой, а бедняга визжит у него в пасти.
– Тото! – кричу я.
– Эта собака – ходячее бедствие, – дядя Генри подходит ко мне сзади во дворе, неся ведро яиц, которые собрал в амбаре. Его бледная ирландская кожа порозовела от работы. Он ещё не дошёл до той точки сезона, когда кожа сдаётся и позволяет себе загореть на солнце.
Я такая же бледная, как он, только веснушчатая и каким-то образом невосприимчивая к солнцу. Я всегда оттенка бледных сливок.
Повернувшись к нему, я щурюсь от резкого наклона утреннего света.
– Полагаю, ты прав. По крайней мере, кур он не трогает.
Дядя Генри фыркает от смеха, но смех быстро превращается в гримасу. Он ставит ведро на землю и растирает поясницу. К врачу он не пойдёт. На это никогда не хватает денег.
– Давай я, – я подскакиваю и беру яйца на себя.
– Я не старик, – говорит он.
– Да? – приподнимаю брови.
Он хмурится, но под его усами прячется намёк на улыбку.
– Ну, старый, но дееспособный.
– Конечно.
– Я справлюсь, – возражает он.
– Знаю, что справишься. И я тоже.
Я направляюсь к дому, и Генри неохотно плетётся следом.
Внутри тётя Эм открыла все окна, устроив в доме сквозняк. Занавески вздымаются, потом опадают, только чтобы их снова подхватило ветром.
Думаю, нет ничего, что я любила бы больше тёплого летнего бриза.
Тётя Эм стоит у рабочего стола, её тёмные руки припорошены мукой. Она месит ком теста, но движения у неё медленные, в руках дрожь, между бровями лёгкая складка раздражения.
Я ставлю ведро у раковины и присоединяюсь к Эм за столом.
– Дай помогу.
Окунаю руки в банку с мукой. Я чувствую, как она хмурится на меня. Генри и Эм уже подбираются к семидесяти, хотя, глядя на Эм, ни за что бы не догадался. В её глазах есть мудрость, но на лице почти ни одной морщины. И всё же возраст догоняет и её, и Генри. Они за всю жизнь не знали ни дня, когда не работали бы тяжело и не справлялись сами. Принимать помощь, не говоря уже о том, чтобы просить о ней, – чуждое понятие, которое им не по душе.
– Всё в порядке, – возражает она. – Мне нравится месить тесто.
– Мне тоже нравится, – спорю я, что неправда. Я помогаю Эм на кухне уже большую часть двадцати лет, но так и не прониклась страстью к выпечке хлеба. Это буквально самый базовый навык, нужный, чтобы выжить на ферме, и хлеб я есть люблю, но часы, которые требуются, чтобы его приготовить? Точность? Риск ошибки? Нет, спасибо. Я лучше вычищу стойла в амбаре.
С понимающей улыбкой Эм отворачивается от меня и присоединяется к Генри у раковины. Вместе они осматривают яичный улов. Сегодня их меньше, чем вчера, а вчера меньше, чем позавчера. Волноваться ещё не время… пока.
Хотя я не люблю печь хлеб, в этой работе легко потеряться, и, пока мои руки двигаются, мысли ускользают к фантазии о жизни, где ничто не даётся тяжело и всё залито цветом, как на картине тёти Эм.
Возможно, где-то такая жизнь и есть, но не для меня. Ферма нуждается во мне. Эм и Генри нуждаются во мне. Кто будет заботиться о животных, когда Генри не сможет поднимать мешки с кормом? Кто будет таскать лук и картошку в сухой погреб, когда Эм не сможет спуститься по лестнице?
Я не могу их оставить. Не могу оставить ферму. И от одной мысли об этом у меня ноет грудь.
Генри перекладывает яйца в проволочную корзину, которая висит в углу. Эм проверяет томящуюся кастрюлю с рагу на плите.
Снаружи куры перекрикиваются друг с другом. Вдалеке лает собака.
– Дороти, – говорит Эм. – Можешь освободить место для кастрюли? Пора уже клёцки…
Я не успеваю ответить.
Раздаётся громкий грохот, затем по ногам плещет обжигающий жар.
Я шиплю от боли и отшатываюсь, пока рагу растекается по кухонному полу.
– Эм! – Генри бросается к ней. Её руки дрожат, но на лице вспыхивает раздражение.
– Всё в порядке, – я приседаю с одним из наших кухонных полотенец и начинаю вытирать беспорядок. – Я всё уберу.
– Всё пропало.
– Мы можем приготовить ещё, – говорит ей Генри.
– Это была последняя курица, Генри. Мы не можем приготовить ещё.
Я провожу полотенцем по месиву на полу, но теперь это бесполезно. Полотенце промокло насквозь, а там ещё как минимум полкастрюли бульона, который надо вымокать.
– Не знаю, что со мной происходит, – говорит Эм, пока Генри прижимает её к своей груди.
Я наблюдаю со своего места на полу, как Генри что-то тихо шепчет Эм, а она кивает ему в грудь, удерживая самообладание. Они всегда знали, что нужно другому, и никому из них не приходилось об этом просить. Когда на Генри накатывает горе, Эм рядом и берёт его за руку. Когда у Эм плохой день, Генри рядом и заставляет её улыбнуться.
А я часто здесь, просто снаружи, смотрю внутрь.
Я всегда чувствовала, что они мне рады, но на задворках сознания есть голос, который никогда до конца не стихнет. Тот, что говорит: в любой момент всё это может исчезнуть.
Когда у меня начались панические атаки, сразу после того как мне исполнилось тринадцать, я стала ходить к психотерапевту, которая сказала, что у меня проблемы с привязанностью.
– Ты способна любить, – сказала она мне. – Тебе просто нужно открыться этому.
– Я люблю, – возразила я.
– Правда? – спросила она, а потом склонила голову, прищурилась и посмотрела на меня с такой задумчивой проницательностью, что я заёрзала на диване.
Позже, когда я рассказала Эм об этом разговоре, она выслушала мою тираду о том, как психотерапевт ошибалась, а потом сказала:
– Ты защитила своё сердце. Никто не может тебя за это винить. Но если ты когда-нибудь будешь готова открыться, ты знаешь, что мы с Генри будем рядом.
Следующие два дня я злилась на психотерапевта и Эм. Я знала, как любить. Я любила Эм и Генри.
Но мне понадобилось ещё несколько месяцев терапии и копания в себе, чтобы понять: они обе были правы.
Возможно, я любила Эм и Генри, но глубоко внутри до ужаса боялась позволить им любить меня в ответ.
До фермы у меня была жизнь и семья, и обе исчезли.
Кто сказал, что и это не отнимут тоже?
Эм и Генри меня не выбирали. Как и ферма, они никогда не хотели детей. Но всё равно получили одного.
И теперь я полна решимости отплатить им, чего бы это ни стоило. Я могу помогать заботиться о них так же, как они заботились обо мне, даже если держу их на расстоянии вытянутой руки.
Я беру свежее полотенце и вытираю остатки разлитого рагу.
ГЛАВА 2
ДОРОТИ
– Тото! – я стою на краю крыльца и зову в темноту. Его не было весь день. Наверное, свернулся где-нибудь клубком и отсыпается после своей добычи. – Тото!
За полем я вижу вспышку света.
Она загорается, потом гаснет.
Как у дрессированной собаки (не у Тото, конечно), у меня сжимается живот.
Я поворачиваюсь к двери-сетке.
– Я прогуляюсь, поищу Тото.
– Не задерживайся допоздна, – говорит тётя Эм от раковины.
Дорога до соседней фермы занимает у меня около десяти минут, если идти по дороге. Семь, если срезать через поля. Я тороплюсь хоть что-нибудь почувствовать, поэтому выбираю короткий путь, осторожно переступая через ряды кукурузных побегов, пробивающихся из земли. В этом году суше. Нам отчаянно нужен хороший дождь.
Я обхожу амбар Гилбертов с задней стороны и вижу, что дверь распахнута. Все животные устроены на ночь. Эдвард Гилберт сидит в пятне света от стоящей рядом лампы на гибкой ножке. Он в металлическом садовом кресле, Тото свернулся у него на коленях.
– Вот ты где, – говорю я, и уши Тото навостряются, глаза едва приоткрываются. – Сегодня он поймал кролика, – говорю я Эдварду. – С тех пор я его не видела.
– Думаю, он объелся, – Эдвард похлопывает Тото по толстому животу.
Я выросла рядом с Эдвардом: сперва он был моим лучшим другом, потом стал чем-то бо̀льшим. Мы раньше посылали друг другу зашифрованные сообщения фонариками, и свет мигал в темноте.
Когда мы были детьми, он был ниже меня на несколько сантиметров, тощий и немного неуклюжий. Теперь, в двадцать пять, он выше меня на целую голову, а тяжёлая работа на ферме дала ему сильные руки, широкие плечи и крепкие мышцы.
Эдвард снимает Тото с коленей и усаживает его на ближайший тюк сена. Тото зевает, но снова сворачивается клубком и закрывает глаза.
– Хочешь наверх? – спрашивает Эдвард, кивая на лестницу к сеновалу.
– Да.
Я знала, чего хочу, ещё до того, как пришла сюда.
Поскольку он джентльмен, Эдвард пропускает меня первой наверх, на тот случай, если я вдруг поскользнусь и упаду. Даже несмотря на то, что я уже много лет взбираюсь по этой лестнице, и по нашей дома тоже, без единого происшествия. Иногда мне кажется, он делает это только затем, чтобы заглянуть мне под платье, а значит, он не совсем тот джентльмен, каким ему хочется себя считать. И меня это вполне устраивает. Иногда мне хочется, чтобы он был меньшим джентльменом.
Но знание, что он ценит вид, заставляет мой живот закручиваться от предвкушения.
Как только мы оказываемся на сеновале, Эдвард берёт меня за руку и мягко притягивает к себе. Он прижимается губами к моим, его язык скользит наружу, чтобы попробовать меня на вкус. Он ведёт меня назад, к куче рассыпанного сена в углу, где уже расстелено наше одеяло и ждёт нас.
Я падаю назад с приглушённым охом и тянусь к его ремню. Мы оба возимся с металлической пряжкой, наконец расстёгиваем её. Затем он оказывается сверху, его руки блуждают по моему телу.
Я отчётливо помню первый раз, когда мы занимались любовью. Наши неловкие движения. Желание, пропитавшее воздух. Жар между моих ног, его твёрдость между его.
Когда он входит в меня сейчас, я стону от удовольствия, а он шепчет мне на ухо нежные слова:
– Ты такая красивая, Дотти.
За все годы, что мы встречаемся в амбаре, Эдвард всегда был со мной только нежным. Словно я стеклянная фигурка, которую он боится расколоть слишком сильным давлением, слишком сильным жаром.
Возможно, я родилась где-то за пределами фермы в Канзасе, но всё, чем я стала сейчас, было выковано под той яростной бурей. И я не могу не задаваться вопросом: может, мой ненасытный голод по чему-то большему появился именно из-за неё, может, глубоко внутри я та девочка, которая жаждет синяков, пепла и крови?
Может, именно поэтому я неспособна впустить любовь. Потому что для мягкого и нежного – места нет.
И безопасного.
Используй меня, – хочу я сказать Эдварду. Заставь меня почувствовать что-то настолько глубокое, чтобы оно оставило следы на моей коже.
Но от одной мысли о том, чтобы озвучить ему эту порочность, мой желудок скручивает от смущения.
Эдвард нахмурился бы. Покраснел бы. Сказал бы, что слишком уважает меня, чтобы обращаться со мной так.
Но иногда я просто хочу, чтобы он швырнул меня к стене.
Тепло амбара окружает нас, и мы сбрасываем ещё больше одежды, пока наши движения становятся всё более исступлёнными. Давление нарастает. Эдвард внутри меня становится твёрже. Он близко. Я узнаю его приближающийся оргазм так же хорошо, как свой собственный.
Я цепляю ногой его бёдра и увлекаю за собой, меняя положение так, что теперь я сижу на нём верхом. Так, что теперь всё под моим контролем. Я двигаюсь на нём, закрываю глаза, притворяюсь, что нахожусь где-то ещё, с каким-то другим мужчиной.
Вина шепчет на задворках сознания. Ты должна быть благодарна Эдварду.
Но другой мужчина… другой, не такой… возможно, его слова не были бы такими нежными. Возможно, его прикосновения были бы собственническими.
От этой мысли я сжимаюсь. Эдвард стонет подо мной.
– О да, Дотти, – говорит он, используя прозвище, которое дал мне, когда мы были детьми.
Я побуждаю его сесть, чтобы обвить руками его шею и использовать как опору, трахая его сильнее и быстрее, гонясь за единственным, что заставляет меня хоть что-то чувствовать.
Капля пота скользит по моему позвоночнику.
Лунный свет льётся через окно сеновала, окрашивая Эдварда серебром. Я смотрю, как его лицо расслабляется от удовольствия. Каждый раз, когда он кончает, всё происходит именно так, словно он поражён этим, немного опьянён.
– Ты кончила? – спрашивает он меня.
– Ещё нет.
– Мне стоит…
– Я почти, – крепко зажмуриваюсь и продолжаю фантазию у себя в голове.
Кончай для меня, – говорит безликий, безымянный мужчина. Не разочаровывай меня.
Я сжимаюсь и подаю бёдра вперёд, ловя нужный угол, и трение достигает пика.
Наконец я кончаю.
И только тогда вижу всё в цвете.
Мы сидим в открытом окне сеновала, свесив ноги через край.
Я снова одета, но Эдвард без рубашки, и я не могу не любоваться округлостью его бицепсов, подъёмом груди.
Он протягивает мне косяк.
Я затягиваюсь и выдыхаю.
Когда дым встречается с воздухом, он завивается вокруг полной луны.
– Видишь тот участок земли вон там? – Эдвард указывает на травянистое поле сразу за кукурузными всходами.
– Поле, где мы раньше играли в «Королей и Замки»?
Его улыбка кривая и застенчивая.
– Оно самое. Отец говорит, что отдаст его мне, чтобы я мог построить собственный дом, завести свою семью.
Мне следовало бы вернуть косяк. Вместо этого я делаю ещё одну затяжку и позволяю дыму задержаться в лёгких, позволяю ему жечь и жечь.
– Я хотел бы начать собственную жизнь, – признаётся он.
У меня пересыхает во рту, и я провожу языком, ища хоть какую-то влагу, которой там нет.
– Представь, – продолжает он. – Дом-солтбокс2. Прямо как дом Пембери в городе. Может, белый? С чёрными ставнями? Или красный с белыми ставнями? И красный амбар в тон. Там достаточно земли и для сада. Я знаю, как сильно ты любишь свои маки. Мы могли бы засадить ими целый сад, если бы ты захотела.
Возвращаю косяк. Он зажимает его между пальцами и даёт ему дымиться.
Я чувствую его волнение. Горячую, накатывающую волну, давящую мне на кожу.
Знаю, что он скажет, ещё до того, как он это произносит.
Я не чувствую волнения.
Только страх.
– Выходи за меня, Дотти, – говорит он.
Я встречаюсь с ним глазами. От его искренности мне хочется кричать.
Он зовёт меня замуж как минимум раз в неделю. Иногда дважды. Но это никогда ещё не было связано с образом будущего, где есть дом, амбар и сад.
Я могла бы любить его, по-своему. Но достаточно ли этого? Разве этого когда-нибудь бывает достаточно?
Когда я думаю о жизни с Эдвардом, внутри у меня пусто.
Вина возвращается.
– Я не могу оставить дядю Генри и тётю Эм, – говорю ему, как говорю всегда, и это правда. Но иногда я думаю о том, кем была до того, как попала сюда. Думаю о своих родителях и о том, живы ли они. Думаю о женщине, которая всегда кричит в моих воспоминаниях, но её никогда не слышно.
Кто она?
И ещё лучше: кто я?
Когда мне исполнилось восемнадцать, я начала копаться в своём прошлом. Начала с газетных вырезок о буре, пронёсшейся по Канзасу в год, когда я появилась. Перерыла записи о рождении, поспрашивала в местных больницах.
Ничего. Ни клочка информации. А это может означать только одно: я искала недостаточно далеко.
Я не брошу Эм и Генри, но выйти замуж за Эдварда значит, что я никогда по-настоящему не уеду. А если я никогда не смогу уехать, то никогда не появится возможность узнать, кто я. Эта пустота никогда не заполнится.
– Эм и Генри будут прямо по соседству, – Эдвард тянется ко мне и сжимает мою руку.
Очень весомый довод.
– Но это десять минут… – возражаю я.
– Семь через поле.
– А если что-то случится или если налетит циклон… – я замолкаю.
Он кладёт косяк в стоящую рядом банку для консервации.
– Ты делаешь меня счастливым, Дотти. Я тоже мог бы сделать тебя счастливой.
Я смотрю на скотный двор, потом на кукурузное поле. Идеальные ряды. Лиственные всходы.
Я улыбаюсь ему, подхватываю его под руку и целую в щёку.
– Ты правда делаешь меня счастливой.
И это правда. Он делает. Он делает меня счастливой. Но сделает ли меня счастливой такая жизнь?
Этот голос возвращается, шепча истины, которым я часто слишком боюсь смотреть в лицо.
Эдвард не моё будущее. Он просто отвлечение.
Мои шаги тяжелее на обратном пути домой. Тото трусит рядом.
– Что мне делать, Тото?
Он смотрит на меня снизу вверх, лохматая шерсть свисает ему на глаза, и ничего не говорит.
– От тебя никакой помощи.
Он тявкает на меня, потом скачет вперёд.
Я перехожу грунтовую дорогу. Поднимается прохладный ветерок, и я тру руки, пытаясь прогнать мурашки. Воздух изменился, пока я была занята другим в амбаре Гилбертов. Дневной жар ушёл, сменившись чем-то более резким.
Когда я поднимаюсь на шаткое переднее крыльцо и тянусь к двери-сетке, из темноты до меня доносится голос:
– Иди посиди со мной.
– Иисус, – кладу руку на сердце, чувствуя его внезапный частый стук. – Ты напугала меня, Эм.
Кресло-качалка скрипит. Когда я подхожу ближе, чувствую сладкий запах чая в её руках. Она делает глоток, её взгляд устремлён к горизонту.
– Он снова просил тебя выйти за него?
– Да, – вздыхаю я и сажусь в парную качалку рядом с ней.
– Что ты ему сказала?
– Ушла от ответа.
Она качает головой.
– Этот мальчик по уши в тебя влюблён. Он хороший, ты же знаешь. Напоминает мне Генри.
Он один из лучших. Должно быть, со мной и правда что-то не так, если я так сопротивляюсь тому, чтобы связать себя с ним.
Я откидываю голову на резные прутья спинки кресла и отталкиваюсь носком ботинка от крыльца.
– Не могу оставить вас обоих.
– Не используй нас как оправдание, – тётя Эм цокает языком.
– Почему нет? Оно хорошее.
Она допивает чай, потом удерживает пустую чашку на изгибе колена.
– Убери меня и своего дядю из этой картины. Что говорит тебе сердце?
– В этом и проблема. Я не знаю.
– Это ложь.
– Эм…
– Ты всю жизнь игнорировала свою интуицию. Пора начать к ней прислушиваться.
Именно Эм всегда пыталась убедить меня, что у меня есть острая способность просто знать. Она любит напоминать мне о том случае, когда к ферме пришёл коммивояжёр и пытался продать чистящие средства, а я, в зрелом возрасте девяти лет, сказала Эм, что он плохой человек и ей не стоит впускать его внутрь.
Через несколько дней его арестовали за нападение на фермера, когда тот впустил его в дом.
– Даже если бы это было правдой, – говорю я теперь.
– Это правда, – возражает она.
– Как понять разницу между интуицией и сомнением?
– Как ты поняла насчёт коммивояжёра?
Вот видите?
Я шумно выдыхаю и снова толкаю пол крыльца ногой. Кресло-качалка скрипит.
– Я едва это помню.
Она снова молчит, и ночь подкрадывается ближе, заполняя пустоту. Полевые сверчки и древесные лягушки, шорох животных в амбаре.
– Тебе нужен совет или просто место, где можно выговориться? – наконец спрашивает она.
Я перекатываю голову по спинке кресла, чтобы посмотреть на неё. Часть света от фонаря, висящего над дверью амбара, скользит по её лицу, заполняет ямочки вокруг рта. Возможно, она уже подбирается к семидесяти, но мне всегда казалось, что для своего возраста она выглядит молодо. Проблемы с руками, потеря контроля, который у неё когда-то был, должно быть, выводят её из себя до предела. Каждый, кто вырос на ферме, знает о смерти. И всё же, когда я думаю о том, что могу потерять Эм или Генри, это ощущается так, будто из меня вырезают часть меня самой. Что-то, что невозможно потерять.
– Я всегда ценю твои советы, – говорю ей.
Кресло снова скрипит, когда она ещё раз отталкивается.
– Представь, что завтра Эдвард Гилберт говорит тебе, что сделал предложение другой девушке, а она согласилась.
– Сразу в самое сердце, – выдыхаю я.
Она отворачивается от меня, и её лицо больше не попадает в этот косой луч света. Я не вижу её выражения, но представляю, как она улыбается. У тёти Эм лучшая улыбка. Как крокусы, пробивающиеся сквозь твёрдую зимнюю корку. Такая улыбка, от которой думаешь о тепле и силе.
– Продолжай, – мягко подталкивает она.
Я позволяю придуманному ею сценарию разыграться у меня в голове. Эдвард сообщает мне новость, я понимаю, что наши отношения закончены, что мне больше не придётся уклоняться от его предложений.
Я почти чувствую облегчение.
Резко втягиваю воздух и потом выпускаю его.
Тётя Эм встаёт. Её движения медленные, спина слегка сгорблена, прежде чем она наконец выпрямляется. Проходя мимо меня, она сжимает моё плечо.
– Это твоя жизнь, Дороти. Просто убедись, что ты сама её выбираешь, какой бы она ни была.
Я киваю ей снизу вверх.
– Спокойной ночи, моя милая девочка, – говорит она.
– Спокойной ночи, тётя Эм.
В доме гаснет свет, и через несколько секунд я слышу, как щёлкает дверь их спальни.
Я снова отталкиваюсь ногой в кресле.
Поднимается ветер, и пыль закручивается во дворе.
Я покидаю качель и иду внутрь, решив утром сделать выбор.
