Текст книги "Запад Проклятых (ЛП)"

Автор книги: Никки Сент Кроу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

ГЛАВА 9

КЛЕО

Клео не может усидеть на месте в пустых залах замка Дельфины.

Да знает ли она вообще, что такое неподвижность? Или отдых?

На коже это ощущается неправильно, как плёнка, которую хочется содрать.

Бо̀льшую часть жизни у неё были дела и кто-то, кто требовал, чтобы она их выполняла.

Теперь, когда нет ни дел, ни того, кто велел бы их делать, не остаётся ничего, кроме этого…

тишины…

блуждания…

тревоги.

Энергия дрожит у неё в горле.

Клео сворачивает за угол в коридор.

Пыль кружится в мерцающем свете свечей.

Её шаги эхом отдаются от каменных стен.

Энергия стучит у неё в глубине горла.

Она сворачивает за следующий угол.

В ушах звенит, глаза жжёт.

Ещё один угол.

Ещё один.

Давление в груди начинает болеть.

Её шаги ускоряются.

Ещё один угол.

Она входит в комнату и замирает.

Там на полу брошены туфли Дельфины, стоит её недопитый стакан озрума, лежит недоеденный ломоть хлеба.

Нет. Нет. Не эта комната.

Другой коридор.

Другая комната.

Шёлковый халат Дельфины, перекинутый через стул.

Слёзы застилают Клео зрение.

Из её горла вырывается стон.

Она спускается вниз. Теперь бежит.

Сквозь трещины в камне пробирается сквозняк. Пламя фонарей меркнет и гаснет.

Сердце Клео колотит по барабанным перепонкам.

Она сворачивает в гостиную.

Дельфина там, держит бутылку озрума.

– Где ты была? – спрашивает ведьма.

Клео зажмуривается и кричит.

Звук заполняет комнату.

Заполняет трещины в стенах.

Клео опускается на колени и зажимает рот.

Мир снова замирает.

Смех поднимается в ней пузырями, догоняя крик, и вскоре она уже в истерике, рыдает и смеётся.

Она напугана и свободна, и она напугана тем, что свободна.

Что теперь?

Когда смех умирает, неподвижность снова накатывает, как прилив, заполняющий каменные лужи.

Ведьма Востока мертва, но она повсюду, в каждом углу замка, преследует его, как призрак.

Клео встаёт. Она крадёт одно из пальто Дельфины, из чёрной шерсти, с многослойными лацканами красного и белого цвета. К нему пришит глубокий капюшон, и когда Клео натягивает его на голову, она чувствует странную силу.

Дрожь пробегает по её плечам.

Она сбрасывает свои туфли и надевает пару шёлковых туфелек Дельфины. Не волшебных, конечно. Такие существуют только в одной паре.

– О, – бормочет она в тишину, поднявшись на ноги.

Туфельки плотно подбиты и сидят идеально. Словно их сшили для неё.

У Дельфины целый шкаф шёлковых туфелек, которые она почти никогда не носила, слишком боясь выпустить волшебные туфельки из виду.

Мысль о том, что вся эта удобная обувь просто собирала пыль, пока туфли Клео годами старели и протирались, пробуждает в ней ярость, от которой жжёт глаза.

Следом она собирает сумку. Еда, дополнительный слой одежды, палочка Дельфины и единственная вещь, которую Клео может назвать своей: радужная призма в форме кошки. Единственная вещь, которую ей подарили в детстве, единственная, которую ей позволили оставить.

Она идёт ко входу в замок.

Ей никогда не разрешали входить и выходить через парадные двери, если она была не с Дельфиной.

На одно короткое мгновение девушка колеблется, рука зависает над кованым железным рычагом, будто она ждёт, что из соседней комнаты вот-вот раздастся пронзительный визг ведьмы.

Но нет ничего. Никого нет.

Ведьма мертва.

Клео нажимает на засов, и защёлка с глухим стуком открывается.

Она распахивает дверь, и свежий воздух Восточного Края проникает внутрь.

Что теперь?

Теперь она свободна.

ГЛАВА 10

ВЕДЬМА ЗАПАДА

Когда-то у ведьмы была сестра.

И имя.

Теперь исчезло и то и другое, и потерять их было всё равно что сдирать плоть с костей.

Жгло.

До сих пор жжёт, когда она думает об этом, о том, кем была, о том, что у неё было.

Обычно компанию ей составляют только сожаления.

Но сегодня всё иначе.

Сегодня есть обещание.

Ведьма подходит к огромному круглому окну на верхнем этаже своего замка. Она снимает золотую маску и откладывает её в сторону. Снять её – всё равно что снять неудобное платье. Она чувствует, что может дышать. Будто может расправить руки.

Как всевидящая ведьма, она простирает свой взгляд далеко и широко.

Пользоваться силой немного похоже на то, чтобы снять маску. Своеобразное освобождение. Расправление всего, что внутри было стянуто узлами.

Она глубоко вдыхает, и тогда видит.

Вдалеке, в ослепительной синей дымке, лежит Восточный Край, которым правит ноющая и властолюбивая Ведьма Востока.

У неё тоже когда-то было имя – Дельфина, – но сестры у неё не было. Полагаю, именно поэтому терпеть её было невозможно. Единственные дети бывают проблемными. Избалованная и превозносимая родителями, она привыкла, что ей слишком многое сходит с рук, и решила, что так будет продолжаться и дальше, только в куда больших масштабах.

Посмотрите на неё теперь. Ничто, кроме пыли.

Ведьма наблюдает, как Лакоста появляется и пытается забрать зачарованные туфельки. У неё не выходит. Так ей и надо за то, что решила, будто имеет хоть какие-то права на эту магию.

Ведьма замечает девушку в бело-голубом клетчатом платье, когда та отправляется в путь к волшебнику.

Ведьма положит этому конец.

Она снова надевает золотую маску, скрывая своё истинное лицо, и спускается по извилистым каменным ступеням.

Когда она добирается до галереи, её каблуки громко цокают по камню, пока она идёт к балкону в форме полумесяца. На открытом воздухе она издаёт пронзительный свист.

С западной стороны замка, где среди шпилей гнездится насест, скрытый от утреннего света, раздаётся мощный хлопот крыльев. Мгновение спустя Фаос, командир стаи, приземляется на перила, его острые когти загибаются поверх выщербленного камня.

– Ты звала меня? – его голос низкий и хриплый.

Фаос не самый крупный в стае, но, безусловно, самый беспощадный. Его лицо покрыто шрамами – свидетельство того, как он добрался до нынешнего положения. Кровью и насилием.

Его чёрные крылья испещрены новыми шрамами. Но они несут его сильно и быстро, а сейчас ведьме нужно и то, и другое.

– Приведи ко мне Железного Дровосека, – говорит она командиру. – Быстро.

– Возможно, ты забыла, что в прошлый раз, когда он был здесь и требовал освободить твоего пленника, ты велела мне отнести его к озеру Квад и сбросить с Великого Водопада.

– Нет, – говорит она. – Это ты решил сбросить его с Великого Водопада. Я просто хотела, чтобы он исчез.

– Он не придёт легко.

Шрам, тянущийся от уха Фаоса к носу, он получил от наёмника. Он лучше большинства знает, насколько остёр топор Дровосека.

– Чем мне его заманить?

Ведьма, конечно, этого ожидала. Она не только может видеть далеко и широко своим Зрением, иногда она способна заглядывать и в будущее.

Она ждала этого момента. Планировала этот момент.

Все фигуры встают на свои места.

– Скажи ему, что я готова заключить сделку. Скажи, чтобы явился немедленно, если хочет спасти своего брата.

Ноздри Фаоса раздуваются, словно он хочет возразить, но затем передумывает.

– Как пожелаешь.

Его крылья раскрываются, и он отталкивается от перил.

Звук взлетающей крылатой обезьяны – это громовой удар воздуха.

Ведьма отворачивается, когда крылья Фаоса поднимают пыль.

Железный Дровосек придёт. Это она уже знает.

Есть лишь одно, чего ведьма не может предсказать: тёмное пятно, куда её Зрение никогда не проникает, – Изумрудный город, Волшебник Оз и то, что он может сделать, чтобы попытаться её остановить.

ГЛАВА 11

ДОРОТИ

Мне хочется ненавидеть серебряные туфельки.

В основном из-за того, как сильно Лакоста хотела их заполучить. Я ненавижу желать того, чего хотят другие. Это недостаток характера. Если отбросить детские травмы, иногда я думаю, что моё сопротивление браку с Эдвардом отчасти было связано с тем, что Эдварда хотели все остальные.

Красивый, сильный и добрый, Эдвард стал бы прекрасным мужем для любой. И несколько женщин в городе тоже явно так считали.

Розмари Бишоп была одной из таких женщин. Она соревновалась со мной во всём, включая Эдварда. Не раз я появлялась на ферме Гилбертов только для того, чтобы обнаружить там Розмари в её лучшем платье, с завитыми волосами, наполовину перевязанными лентой, и розовыми щеками. Она приходила с подарками, свежевыпеченными пирогами или сладкими тартами. Эдвард всегда выглядел смущённым, словно принимать Розмари было каким-то предательством по отношению ко мне.

Я знала, что должна была чувствовать именно это.

Но не чувствовала.

И иногда от этого мне становилось ещё хуже. Иногда я думала о том, чтобы пригласить Розмари на кофе, взять её за руку и сказать, что нам не обязательно быть врагами, что это мир сталкивает нас лбами, заставляя драться за объедки. Словно выйти замуж за мужчину – наш единственный шанс на счастье и будущее.

Мы куда больше, чем это, Розмари.

Когда стало ясно, что Эдвард не отвечает на её чувства, она уехала из нашего городка и поступила в университет изучать астрофизику.

Когда я услышала эту новость, ревность ударила по мне так сильно, что я варилась в ней несколько дней.

Розмари сбежала. Она решила, каким будет её будущее, и бросилась к нему.

Я вздыхаю и поправляю ручку корзинки для пикника. Мне предстоит пройти немалый путь, чтобы вернуться домой, но, думаю, когда доберусь, мне тоже придётся проделать большую работу.

Как только я узнаю, что Эм и Генри в безопасности, мне стоит пойти на ферму Гилбертов и честно поговорить с Эдвардом о том, чего я хочу и что хочу делать со своей жизнью.

Да, я выйду за тебя, Эдвард. Мы построим вместе дом, заведём семью…

Меня внезапно мутит.

Это не то, чего я хочу.

Но откуда мне знать?

А вдруг это просто мой страх привязанности снова показывает свою уродливую голову?

Тото лает на меня, и я останавливаюсь.

– Что такое?

Он сидит на задних лапах, хвост шуршит в траве. Я оглядываюсь. Я сбилась с пути, пока была погружена в мысли.

Тото трусит влево.

– Сюда?

Он тявкает, подтверждая.

– Значит, мы идём на запад?

Он скачет вперёд.

– Предполагаю, именно там живёт Ведьма Запада, но Ведьма Севера указала в эту сторону, к Дороге из Жёлтого Кирпича и Изумрудному городу. Может, город лежит между ними?

Тото издаёт два резких, уверенных лая.

– Ладно. Если бы я не знала тебя лучше, подумала бы, что ты понимаешь, о чём говоришь.

Он снова лает.

Мы продолжаем идти, не находя в поле никакой различимой тропы. Серебряные туфельки – мечта для ходьбы, и их удобство помогает мне не думать о том, что всего несколько часов назад они были на ногах мёртвой женщины. Мёртвой женщины, которую я убила.

Мы пересекаем поле с крупными синими цветами, а затем улавливаем отчётливый звук бегущей воды.

Мы с Тото замираем достаточно надолго, чтобы переглянуться, а потом срываемся на бег.

Река быстро появляется в поле зрения, и мы съезжаем по её крутому берегу, пробираясь к самому краю. Я зачёрпываю ладонью воду из течения и пью.

– О боже, – говорю я, затем делаю ещё один глоток. – Это самая свежая, самая холодная вода, какую я когда-либо пила. Я так хотела пить…

Тото прыгает в реку, а потом окунает голову под воду.

– Тото! Вернись сюда!

Керн-терьеры не созданы для того, чтобы быть отличными пловцами. В Канзасе мне никогда не приходилось переживать, что он исчезнет в каком-нибудь водоёме. Там только кукурузные поля, куда ни глянь.

– Тото!

Раздаётся всплеск. Его голова выныривает, потом снова уходит под воду.

Когда он выныривает во второй раз, в пасти у него зажата рыба. Он плывёт ко мне. Рыба бьёт хвостом, шлёпая его по морде. Его это не беспокоит. Он выбирается наружу, волоча рыбу за собой. Быстро встряхивает головой, оглушая рыбу, затем подбрасывает её в воздух, ловит на падении и пожирает тремя быстрыми укусами, вместе с костями.

Я морщусь от хруста.

– Теперь доволен?

Его язык высовывается, слизывая кровавые остатки с пасти.

– Это отвратительно.

Клянусь, он почти улыбается мне.

– Ты найдёшь, кого убить, куда бы мы ни пошли, да?

Он садится на задние лапы, язык свисает из пасти.

Жёлтый никогда не был моим любимым цветом, но когда он появляется в пейзаже, разрывая бесконечный полуночно-синий горизонт, мне хочется закричать от восторга. Такое чувство, будто мы идём уже несколько часов. Возможно, так и есть. Часов у меня нет, чтобы знать наверняка.

Остаток пути я пробегаю трусцой, корзинка для пикника бьётся о моё бедро.

Я останавливаюсь у края дороги и смотрю налево, затем направо.

Дорога исчезает в обе стороны. Она недостаточно широка для машины или повозки, едва ли шире моего роста. Но кирпичи уложены в землю ровно, ни один не выбивается из ряда.

После стольких часов среди полей, окантованных синевой, такое количество жёлтого почти кажется галлюцинацией.

Я опускаюсь на колени в траву, ставлю корзинку для пикника в сторону и тянусь к дороге осторожными пальцами.

Я не знаю, чего ожидать в этом месте.

Может, дорога – мираж и сейчас исчезнет, сморщится, совсем как тело Ведьмы Востока.

Но когда мои пальцы касаются её, ничего не происходит.

Камень прохладный на ощупь. Он жёлтый, как и сказала ведьма, но это не совсем точно. Цвет сверкает, будто краску смешали с золотом.

Следуй по Дороге из Жёлтого Кирпича, – говорили они. Что вообще может пойти не так?

Синий горизонт медленно темнеет до чёрного, и воздух становится холоднее.

Должно быть, наступает ночь.

Как далеко этот Изумрудный город?

Если мне придётся ночевать на улице в таком холоде, я, пожалуй, закричу. Я не против испачкаться на ферме или часами заниматься тяжёлой работой, но когда дело касается ночного распорядка с кроватью, подушкой и хотя бы одеялом, – я непреклонна.

Даже когда я была маленькой и не до конца понимала, что потеряла, именно Генри и Эм, создававшие для меня безопасное место, где я могла ночью положить голову, заставляли меня чувствовать себя… укоренённой, наверное, или чем-то близким к этому.

Когда я стала старше и начала заводить друзей в школе, я поняла, что мне нравится их общество и нравится выбираться из дома, но отказывалась от каждого приглашения переночевать где-то ещё. Я не могла представить, что буду спать где-либо, кроме своей кровати.

Пока мы с Тото плетёмся дальше, цветочные поля сменяются кукурузными, и хотя бы это знакомое зрелище даёт мне какое-то подобие утешения. Чтобы прогнать тишину (а заодно, надеюсь, и любых тварей, которые могут бродить в тенях), я насвистываю одну из любимых мелодий Генри, пока мы идём.

Этот звук так глубоко врезался в память, что мне трудно не представлять, будто Генри насвистывал её с самого моего рождения. Тётя Эм говорила, что именно эту музыку Генри играл в день их знакомства. Она напоминает мне народные мелодии, которые часто звучат на празднике урожая в конце сезона сбора, в одно из моих любимых времён года.

Когда я была девочкой, я могла в одно мгновение стать угрюмой. Если солнце скрывалось за облаками. Если я куда-то девала любимый свитер. Если роняла булочку в грязь.

Я не была трудным ребёнком, но была меланхоличным. Во мне всегда жило чувство тоски, которое я никак не могла унять.

И чтобы развеселить меня, Генри играл. Он любит банджо, но может играть почти на любом струнном инструменте, поэтому в одни вечера это была гитара, в другие – укулеле. Его певческий густой и хрипловатый голос, а музыка бодрая и радостная.

От этого я сразу начинаю скучать по Генри и Эм.

Мы с Тото продолжаем идти.

Кукурузные поля всё не кончаются, и в конце концов мои мысли начинают блуждать, убаюканные однообразным пейзажем и повторяющимся звуком моей собственной мелодии.

Я думаю об Эдварде.

Думаю о том, чтобы стать его женой, матерью, хозяйкой дома.

Я собиралась сказать ему «да». Стоит ли мне сказать «да»?

В груди появляется тонущее чувство.

Живот болит, поэтому я пью воду из термоса, который нашла в доме.

Я продолжаю насвистывать, пытаясь изменить настроение.

У горизонта, там, где тёмное небо встречается с тёмной линией деревьев, вспыхивает лунный свет, пока и он не скрывается за бесконечным тёмным облаком над головой.

Похоже, мне всё-таки придётся спать в кукурузном поле.

Я почти смиряюсь с этой мыслью, когда прохожу мимо пугала, поставленного в ряду посевов.

К счастью, Восточный Край твёрдо намерен держать огни включёнными, независимо от количества населения. Я уже несколько часов не видела ни одного дома, но с точной предсказуемостью каждые пять метров в темноте светится фонарный столб.

Свет бросает жуткое сияние на пугало, и оно кажется скорее человеком, чем набитым чучелом.

Я замедляю шаг.

Голова пугала свешена вперёд, словно тело недостаточно крепко привязано к шесту.

Генри всегда поручал мне делать пугала для поля. Он говорил, что у меня выходит лучше, чем у него. Он давал мне несколько мешков из мешковины и одну из своих старых фланелевых рубашек. Чтобы было интереснее, я каждый год делала пугалу новое лицо и представляла этот образ на закатной церемонии, где Генри и Эм были единственными зрителями.

Новый укол грусти поражает меня, и я отворачиваюсь, когда в глазах начинает щипать.

Я вернусь домой.

Я найду этого Волшебника, и он скажет мне, как туда попасть…

Стон заставляет меня остановиться.

Я оборачиваюсь к пугалу.

Его голова безвольно качается, и от движения изо рта падает капля крови.

– О боже.

Я роняю корзинку, перелезаю через забор и мчусь через поле, а кукурузные стебли хлещут меня по лицу. Отталкиваю их в стороны, раздвигая, как театральный занавес.

– Помогите, – шепчет мужчина, его голос влажный и хриплый.

– Иду! – кричу я.

ГЛАВА 12

ПУГАЛО

Звук свиста пробуждает меня.

Это тихая мелодия, отчасти птичья песня, отчасти рабочий мотив.

Болит всё.

Я дёргаюсь вперёд, но верёвки, связывающие запястья, держат крепко. Ещё один отрезок верёвки обмотан вокруг талии, привязывая меня к шесту, вбитому в землю.

Я в кукурузном поле в Краях.

Свист становится ближе.

Держать голову прямо требует слишком много усилий, поэтому я позволяю ей безвольно свеситься вперёд, позволяю крови капать изо рта.

– Помогите, – хриплю я, но слово выходит сиплым шорохом.

Ближе.

Ещё ближе.

Девушка останавливается на Дороге из Жёлтого Кирпича.

Я двигаюсь ровно настолько, чтобы показать ей: здесь есть жизнь.

– О боже, – зовёт она.

Звук её голоса музыкальнее свиста, и это застаёт меня врасплох. Сердце начинает биться быстрее.

Я втягиваю воздух, игнорируя боль в рёбрах.

– Помогите, – повторяю я.

– Иду! – кричит она.

Кукурузные стебли расступаются перед ней, как прилив.

Она – видение света. Красивее, чем я ожидал.

Сердце стучит сильнее.

Я поднимаю на неё взгляд и улыбаюсь.

ГЛАВА 13

ТИНМЭН

Фаос находит меня в «Сороке» посреди партии в «Жуликов и Тузов».

Таверна в это время ночи шумная и буйная: на самодельной сцене изо всех сил старается группа, выискивая клочки свободного воздуха между криками, драками и смехом.

В огромном каменном очаге потрескивает огонь. Толстая деревянная каминная полка над ним вся утыкана самодельными оберегами, которые качаются на кожаных шнурах, ловя свет. Они копились там годами, прибитые посетителями, надеявшимися отогнать Великие и Ужасные Проклятия. Или вымолить возвращение богов.

Всё это суеверие. Часть с проклятиями. Не с богами.

Я видел богов собственными глазами.

Когда я был мальчишкой, мать каждый год брала меня и моих братьев в поход к Изумрудному городу на Жатву Богов. Они вставали, по одному в каждой стороне света, и наполняли землю магией. Тогда Дорога из Жёлтого Кирпича была ручьём, текущим золотом силы. Теперь её замостили кирпичом, и она едва ли вполовину так могущественна.

Больше двадцати лет никто не видел ни одного бога, и ежегодной жатвы больше нет. Либо они мертвы, либо бросили нас, а если бросили, я, блядь, не собираюсь склонять голову.

Но проклятия эти могут появиться из ниоткуда. Так что, возможно, я могу понять суеверное желание отогнать одно из них.

Если бы моё пришло из ниоткуда, а не от кого-то, возможно, я и сам был бы склонен собирать камни и палки и сплетать их вместе.

Передняя дверь со скрипом открывается, и холодный горный воздух Западного Края пробирается внутрь, вытесняя сухое тепло. Рукава у меня закатаны до локтей, и холод ползёт вверх по руке, поднимая волоски. Во всяком случае, на левой. Правая рука, сделанная из металла, шестерёнок и проводов, не чувствует вообще ничего.

Фаос оглядывает таверну. Свет от железных фонарных столбов снаружи обводит его сложенные крылья золотом.

Таверна затихает.

Теперь слышен только огонь и лязг кастрюль на кухне.

Западный Край, может, и находится под властью Ведьмы Запада, но каждый на земле знает: остерегаться нужно Фаоса и его крылатых обезьян.

Иногда они подчиняются приказам ведьмы. Иногда просто жаждут крови.

Когда его взгляд падает на меня, я делаю вид, что не заметил его, несмотря на то что игнорировать его невозможно.

Карты у меня дерьмовые. Полагаю, он явился в самый подходящий момент.

– Тинмэн,⁵ – зовёт он.

Моё имя звучит как приказ в его диком, зверином голосе. Половина таверны вздрагивает от этого звука.

– Я занят, Фаос.

Я снова перетасовываю карты в руке, силой воли пытаясь сделать их лучше.

– Ведьма зовёт тебя.

Он пересекает комнату. Люди поспешно убираются с его пути. Ему приходится разворачиваться боком, чтобы протиснуться между тесно стоящими столами. По сравнению с человеком он огромен, но для крылатой обезьяны сложён легко. Со сложенными крыльями он раза в два больше меня. С раскрытыми – сущий грёбаный кошмар.

Должно быть, слух дошёл и до кухни, потому что кастрюли теперь тоже молчат.

Одна из поварих высовывает голову из-за распашной двери.

– В отличие от тебя, обезьяна, – говорю ему, – я не пляшу, когда ведьма приказывает.

Его ноздри раздуваются. Крылья за спиной подрагивают.

Возможно, укол был лишним, но я последователен в своей дерзости. Или глупости, смотря кого спросить.

Но у нас с Фаосом есть понимание, думаю. Он служит ведьме не по доброте душевной. А у меня нет сердца, которым я мог бы служить.

Мы оба в каком-то смысле ей подвластны. Им она командует с помощью золотой маски. Меня дёргает за ниточки, удерживая моего брата в заложниках.

Габриэль уже три года пленник в её подземелье. Ничто из того, что я делал, его не освободило. Ни торг. Ни угроза. Ни хитрость.

Прошли месяцы с тех пор, как она позволяла мне его видеть. Насколько мне известно, он может быть мёртв.

Эта мысль должна бы вызвать хоть какие-то чувства, но трудно чувствовать что-либо, когда ты способен чувствовать только ничего. Если эмоции – колодец, то мой пересох.

– Это ты захочешь выслушать, – говорит Фаос.

– Да? – я не отрываю глаз от карт.

– Она готова заключить сделку.

– Продолжай, – теперь он завладел моим вниманием.

– Если ты согласишься на работу и справишься, она отпустит твоего брата.

Вся таверна развлекается этим обменом репликами, и я понимаю, что всё, что скажу дальше, будут обсуждать ещё несколько недель. На этой холодной, беспощадной земле жителей Краёв мало что отвлекает, кроме чужих драм.

– Что за работа?

– Не их дело, – отвечает он и обнюхивает посетителей таверны.

Значит, тайное поручение? Тайны как пустынные скорпионы: хороши только тогда, когда держишь их ты.

Но другого шанса освободить Габриэля у меня может никогда не быть.

– Хорошо, – говорю я и бросаю карты на стол.

У меня три туза и королевский жулик – король изумрудов. Победная рука.

– Извините, господа, – говорю остальным игрокам и сгребаю золотые пиаты. – Испытайте удачу в следующий раз.

– Эй! – мужчина слева от меня отшвыривает стул назад, и тот качается на ножках. – Это невозможно! Ты жульничал!

– Правда? – монеты звенят, когда я бросаю их в карман. – Повтори.

Мужчину зовут то ли Грейни, то ли Гроссон. Я забыл. Он по уши в долгах почти у всех по эту сторону Перекрёстка. А отчаявшиеся люди часто опаснее опасных.

Но не сегодня.

Не со мной.

– Ты лжец и жулик!

Топор оказывается у меня в руке прежде, чем Гроссон успевает договорить.

Я замахиваюсь им прежде, чем он успевает моргнуть.

Я срубаю ему голову прежде, чем он успевает выдохнуть удивление.

Его голова падает на грязный деревянный пол с громким мокрым стуком. Она закатывается под стол, и остальные игроки отскакивают назад, чтобы не испачкать кровью ботинки.

Остальное тело валится в кресле, а я вытираю лезвие его рубашкой, затем убираю топор обратно в крепление за спиной.

– Мои извинения, мистер Хэнсон, – обращаюсь я к хозяину таверны.

Он стоит за стойкой, в одной руке стакан, из другой безвольно свисает тряпка для полировки.

– За хлопоты, – я подбрасываю ему золотой пиат. Он роняет тряпку, неловко перехватывает стакан. Тот ударяется о стойку и разбивается.

Монету он всё-таки ловит.

Стекло можно заменить. Золото – не очень.

– Всё в порядке, Тинмэн.

Он избегает смотреть мне в глаза. Все избегают. Кроме Фаоса. Фаос меня не боится, хотя шрам, пересекающий его лицо, говорит, что стоило бы.

Обезьяна выходит из таверны и ждёт в холодной ночи.

Когда дверь за мной захлопывается и я подхожу к нему у фонарного столба, грязный снег хрустит под моими ботинками, а его дыхание вырывается преувеличенным облаком.

– Ты жульничал?

Я раскатываю рукава рубашки, защищаясь от холода, и достаю сигарету, провожу кончиком скрученной бумаги между губами, смачивая. Зажигалка оживает, когда я нажимаю кнопку, и шестерёнки внутри жужжат, кремень бьёт по колесику.

Вспыхивает искра.

Я вдыхаю.

Сушёный паслён потрескивает, сгорая, и наполняет воздух сладким ароматом.

– Жульничал ли я? – повторяю, выдыхая дым. – Конечно жульничал.

– У тебя что, совсем нет чести? – хмурится Фаос.

– Говорит обезьяна, которая при последней нашей встрече сбросила меня с Великого Водопада. Моя рука ржавела неделю.

– У меня был приказ, – закатывает он глаза.

– Да неужели? Ведьма велела тебе сбросить меня с водопада? – пристально смотрю на него.

– Ладно. Я сымпровизировал, – отводит он взгляд.

– Видишь? Разве это было так трудно?

Я делаю ещё одну затяжку и тяжело иду вперёд.

– В любом случае, ты уже знаешь ответ на свой вопрос, дорогой Фаос. Есть ли у меня честь? Нет. Невозможно иметь честь, когда у тебя нет сердца. А у тебя какое оправдание?

Я слышу, как он фыркает у меня за спиной, а затем взмывает в воздух.

Похоже, дальше я иду один. И к лучшему. Фаос – отвратительная компания.