Текст книги "Запад Проклятых (ЛП)"
Автор книги: Никки Сент Кроу
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)
ГЛАВА 16
ГАБРИЭЛЬ
Масло отправляет Габриэля в плавание.
В часы, которые тянутся, как замазка, всё хорошо. У него нет свободы, но по крайней мере есть тепло. По крайней мере, у него есть его красота.
За закрытыми веками плывёт темнота, затем вспыхивает искрами. Искры напоминают ему фейерверки в день окончания войны. Боги исчезли. Королевская семья исчезла. А ведьмы обещали лучшие времена.
Все отчаянно хотели нормальной жизни. Даже если её обещали на груде пепла.
Во вспышках фейерверков он видит своих братьев. Они ещё не ненавидят друг друга. Пока нет.
Бутылка янтарного «Изумрудного пряного» переходит из рук в руки. Эль тёплый на языке Габриэля. На вкус он как зима, как гвоздика и имбирь.
Габриэль ещё не проклят. Это случится позже. Его тело всё ещё принадлежит ему, он ещё не его пленник, не заперт внутри. Он свободен.
Но свободным себя не чувствует.
– Проснись, малыш.
Глаза Габриэля медленно приоткрываются. Искры фейерверков сменяются мерцанием факельного пламени.
Ведьма стоит в коридоре за пределами его камеры.
Габриэль стонет и снова оседает на камень.
– Я бы предпочёл не просыпаться.
– Каким тебе показался твой брат?
– Как будто ты сама не знаешь.
По руке Габриэля бьёт разряд, вспышка магии обрушивается на него, словно молния.
– Эй!
Он резко выпрямляется и растирает больное место. Вся шипучая лёгкость Масла исчезает, и реальность снова обрушивается на него.
– Разве недостаточно пытки в том, что ты держишь меня здесь пленником, хотя я не совершил никакого преступления?
– Ты пленник не из-за того, что сделал, а из-за того, что можешь сделать.
Ведьма уже не впервые навещает его в подземельях. И не впервые выуживает у него сведения о братьях. Но почему-то сейчас всё ощущается иначе. Она всегда уходила от его требований ответить, почему именно он в плену. Они говорили о чём угодно другом. В некоторые дни она рассказывала ему, какого цвета проклятое небо, каков на вкус холодный воздух. В некоторые дни делилась с ним едой, говорила о своём детстве и спрашивала о его.
Но никогда о том, почему он здесь. Он был убеждён, что никакие мольбы, сделки или приставания не освободят его. Только смерть. Или месть.
В конце концов он перестал спрашивать.
Так почему она говорит ему сейчас?
– Я не понимаю, – опираясь на каменную стену за спиной, чтобы удержать вес, он медленно поднимается на ноги. – Что значит «что я могу сделать»?
– Ты наверняка знаешь. У тебя талант находить потерянное. Талант, который ты унаследовал от отца.
Габриэль едва знал своего отца. Всё, что у него было, – это собрания вещей, связанных с этим человеком. Собранные истории, собранные безделушки.
Он должен был быть любовью всей жизни его матери, её предначертанным. Габриэль был младшим из братьев, и у всех у них были разные отцы. Его мать была непостоянной женой, и любовь, казалось, всегда ускользала от неё, а её мужчины были такими же недолговечными, как пустынные миражи.
Отец старшего брата Габриэля погиб в небольшой стычке в глубинных землях Оз, в битве за сталь, богов и землю. Отец его второго старшего брата исчез ещё до того, как тот родился.
А его отец…
Его убил бог.
Мать не позволяла ему забыть об этом, но если всё, что было у Габриэля, – истории, то эта, подробности смерти его отца, была той самой историей, которой он отчаянно хотел обладать, и единственной, что всегда оставалась вне досягаемости.
Какая причина могла быть у Кардинального Бога, чтобы убить простого смертного мужчину?
Габриэль подносит руки к металлическим прутьям, обхватывает их пальцами. Они так долго были его домом, что он начал считать их продолжением себя. Коваными железными рёбрами, за которые можно хвататься и трясти, пока лёгкие не заболят.
Его кости крепкие. Они никогда не поддаются.
– Поэтому ты всё это время держала меня в плену? – спрашивает он теперь ведьму. – Чтобы я нашёл для тебя что-то?
В прорезях её золотой маски взгляд становится расфокусированным.
Когда-то он боялся ведьмы до ужаса, но они уже годы были странными сожителями, и он подозревает, что по-своему к ней привязался. Может, она искривила его разум, заставила считать её мягкой, тогда как весь Оз считает её острой и жестокой.
Даже если это правда, ему нравится верить, что единственное, что он получил в своём плену, – это знание Ведьмы Запада, знание, не похожее ни на какое другое.
– Наоборот, – её голос тихий, шёпот.
– В каком смысле?
Она вздыхает, затем заводит руки за голову и расстёгивает ремешки маски.
Когда её истинное лицо открывается, она облизывает губы, закрывает глаза и выдыхает.
Её третий глаз, тот, что в центре лба, цвета макового молока, остаётся открытым. У него нет зрачка, поэтому невозможно понять, куда он смотрит, но у Габриэля всегда возникает отчётливое ощущение, что он заглядывает ему в душу.
– Ты пленник здесь, – говорит она, – чтобы потерянное оставалось потерянным, пока его не придёт время найти.
– И что это за потерянная вещь?
– Не вещь, – она открывает глаза и снова сосредотачивается на нём. – Бог.
ГЛАВА 17
ДОРОТИ
Кукурузное поле наконец заканчивается, и там, где оно заканчивается, начинается лес, и я тут же начинаю скучать по уютной привычности посевных полей. Кукурузу я понимаю, лес – нет. А в таком месте, как это, кажется вдвое вероятнее, что среди деревьев может обитать что-то пугающее.
Не собираюсь в этом признаваться, но я благодарна за Рука. Другой человек рядом, разговоры, возможность занять мысли – всего этого достаточно, чтобы отвлечь тревогу и моё буйное воображение.
Я не хочу думать о том, какие чудовища могут жить в тёмных лесах Оз.
Вместо этого я хочу узнать всё, что только можно узнать о красивом «пугале».
Пока мы идём, он опирается на меня, но я подозреваю, что часть веса он удерживает сам, чтобы не придавить меня. И всё же тепло его близости – желанный подарок, и я крепко держу руку у него на талии.
Я очень не хочу замечать твёрдые мышцы под его жакетом.
Но замечаю.
Пока мы идём, он задаёт мне вопросы:
– Какой у тебя дом?
Тото трусит впереди, пытаясь поймать светлячка.
– Не слишком далеко, Тото!
Руку я говорю:
– Канзас тихий и по-своему красивый, но выхода к морю у него нет. Фермерские земли, куда ни глянь. Полагаю, это хорошо, если тебе нравится заниматься фермерством.
– А тебе не нравится?
Я думаю об Эдварде и жизни, которую он мне обещал: собственная ферма, семья. Должна ли я ему и себе хотя бы попытаться это полюбить?
– Нет, – слово срывается слишком быстро. – То есть Канзас – мой дом, а дом я люблю.
– Но не фермерство.
– А ты? – спрашиваю, меняя тему. – Не хочу лезть не в своё дело, но я заметила, что у тебя на руках нет мозолей. Ногти аккуратно подстрижены. Значит, ты, должно быть, занимаешься чем-то помимо тяжёлого ручного труда.
Он вытягивает перед нами правую руку. На ней нет никаких особых примет. Ни татуировок. Ни шрамов.
– Ты наблюдательна, Канзас.
Я собираюсь снова поправить его насчёт имени, но решаю, что это прозвище мне не мешает.
– Просто руки с мозолями мне знакомы, вот и всё.
– Почему?
У меня снова вспыхивает образ Эдварда и его грубых рук на моих обнажённых бёдрах.
– Фермы, – говорим мы в унисон, а потом я смеюсь, он улыбается, и живот наполняется бабочками.
Мы продолжаем идти и разговаривать.
Я рассказываю ему об Эм и Генри, но ловлю себя на том, что обхожу стороной тему Эдварда.
Как бы я его назвала? Мы больше чем друзья, но никогда не заходили так далеко, чтобы называть друг друга парнем и девушкой.
Неужели только вчера вечером он сделал мне предложение? Кажется, будто месяц назад.
– У тебя здесь есть друзья? – спрашиваю я Рука, когда Дорога из Жёлтого Кирпича изгибается прочь от рощицы деревьев, серебрящихся в свете фонарных столбов.
– Не уверен, – отвечает он. – Но думаю, что нет.
– Почему?
– Меня привязали к шесту. Если бы у меня были друзья, они наверняка меня спасли бы.
Он произносит это без всяких эмоций, но от этой мысли у меня начинает жечь глаза.
– Может, они не знали, где ты.
– Возможно, – признаёт он. – Где ты встретила своего пушистого друга?
– Моего пса?
– Так ты его называешь? – Рук смотрит на меня сверху вниз.
– Да? Он ведь им и является.
– М-м-м, – произносит он, а затем: – Откуда он у тебя?
– Он просто однажды появился на ферме.
– В какой день?
– Не помню.
– В этом мы с тобой похожи.
– Полагаю, да.
– Он тебя защищает, – замечает Рук, когда Тото останавливается и оглядывается, проверяя, не отстала ли я.
– Мы защищаем друг друга.
– Значит, настоящие друзья.
– Да.
Тото виляет хвостом, когда мы догоняем его, и идёт рядом со мной.
Когда мы огибаем очередной поворот кирпичной дороги, деревья начинают редеть, и впереди я замечаю пятно света в остальной тёмной ночи.
– Город, – говорит Рук.
Мы стоим в тёмном промежутке между фонарными столбами, но я слышу облегчение в его голосе.
– Слава богу. Я уже начала думать, что нам придётся ночевать в лесу. Как думаешь, у них найдётся свободная кровать? Чем здесь расплачиваются?
Наши шаги ускоряются теперь, когда впереди видна цель.
– Пиаты – золотые монеты, – объясняет Рук. – Самая высокая валюта. Каты – серебро. Броны – медь. Самая мелкая. А если ничего из этого не подойдёт, полагаю, немного хлеба или фруктов сгодится.
– Значит, ты знаешь валюту, но не знаешь, как её зарабатываешь?
– Если бы тебе пришлось угадать моё занятие, что бы это было?
– Хммм. Посмотрим, – я нарочито внимательно разглядываю его, пока мы идём, и ухмылка на его лице зажигает зелёные глаза. – Может, торговец? Одежда у тебя хорошая. Ты мог бы быть портным.
– Зачем портного избивать и привязывать к шесту?
То, как он это произносит, отстранённо, будто это случилось с кем-то другим, а не с ним. Учитывая всё, он держится неплохо. Может, в отсутствии воспоминаний есть свобода? Ни вины, ни раскаяния, ни сожалений?
– Всё-таки логичнее, если ты торговец. Может, неудачная деловая сделка?
– Возможно, – пожимает плечами Рук.
Город становится ближе, и чем ближе мы подходим, тем яснее он вырисовывается, и я понимаю, что его окружает стена высотой не меньше шести метров.
Это кажется… странным.
Я едва различаю силуэты нескольких стражников у входа, с мечами на бёдрах.
Они нас ещё не заметили.
– Это нормально для Оз? – спрашиваю я Рука. – Огораживать город стеной и ставить вокруг стражу?
– Не знаю.
– Нам стоит…
– Эй, здравствуйте! – зовёт Рук.
– Что ты делаешь?
– Завожу друзей, – отвечает он.
– У них оружие.
– А у меня обаяние, – он одаривает меня своей улыбкой. – А у тебя… пёс.
Стражники вытягиваются по стойке, всего их четверо.
– Кто идёт? – кричит один.
Мы с Руком выходим в свет железных факелов, закреплённых в городской стене.
– Здравствуйте, – я перераспределяю вес, стараясь удержать Рука на ногах. – Я Дороти, а это…
– Дороти? – говорит женщина слева.
Мужчина рядом с ней шепчет ей что-то на ухо.
Самый высокий мужчина, тот, что справа, поворачивается к остальным и говорит:
– Великая Волшебница, о которой рассказывал Аакин!
– Аакин здесь? – спрашиваю я.
Четвёртая стражница, женщина с косой из кудрявых волос, говорит:
– Вы освободили нас от жестокой и беспощадной Ведьмы Востока, о Великая Волшебница!
– Ты не сказала, что ты волшебница, – поворачивается ко мне Рук.
– Я не волшебница.
– Слава Дороти, Великой Волшебнице! – хором произносят стражники, а потом быстро падают на колени, ладонями упираясь в землю. – Спасибо, что освободили нас!
Рук смотрит на меня с новым интересом, его ярко-зелёные глаза поблёскивают.
– Упрямая. Уверенная. И при этом скромная? Ты явно очень важная особа.
– Нет, клянусь.
Тото лает на стражников.
Стражники, осознав, что он здесь, вскакивают на ноги и выхватывают мечи, визжа так, словно увидели призрака.
Я выскальзываю из-под руки Рука и подхватываю Тото на руки.
– Он безобидный. Просто пёс!
Усатый мужчина тяжело сглатывает, но часть напряжения уходит из его плеч.
– Обещаю, он вам не навредит.
Рук, прихрамывая, выходит передо мной.
– Не будете ли вы так любезны впустить нас в ваш великий город? Мы усталые путники с дороги, ищем место, где можно отдохнуть. Еду, питьё и, возможно, врача?
Между стражниками проходит безмолвный разговор.
Я возношу молитву каким угодно богам, что могут обитать на этой земле. Я измучена, замёрзла и умираю от голода. Пожалуйста, пожалуйста, пусть мне достанется тёплая удобная кровать.
Женщина шепчет что-то на ухо усатому мужчине. Он внимательно слушает, потом кивает.
Наконец говорит:
– Для нас будет честью принять Великую Волшебницу и её друга. Но этот… пё-ёс… ручной? – он произносит слово «пёс» с долгим «ё», будто за всю жизнь ни разу его не слышал.
– Да. Он будет хорошо себя вести. Правда, Тото?
Тото рычит у меня на руках, будто желая мне возразить, и я закрываю ему морду ладонью, призывая молчать. Если его комплекс Наполеона приведёт к тому, что нас выгонят из этого города, я ему никогда не прощу.
Женщина снимает ключ с цепочки на шее. В её руках он будто увеличивается вдвое, зазубренный конец длиннее её самого длинного пальца. В каменной стене слева от ворот есть углубление, достаточно большое, чтобы женщина могла просунуть туда руку. Должно быть, она нажимает кнопку или рычаг, потому что секунду спустя скрытая дверца распахивается, открывая замо̀к.
– Разрешение открыть! – кричит усатый мужчина.
– Разрешение дано! – отвечает голос с другой стороны.
Женщина вставляет ключ в замо̀к, затем резко поворачивает. Шестерёнки оживают с лязгом, и ворота приоткрываются, выпуская в ночь яркий золотой свет.
– Добро пожаловать в Глимминг-Холлоу, – говорит стражник.
ГЛАВА 18
ПУГАЛО
Нас окружают в тот же миг, как мы входим в Глимминг-Холлоу.
Для людей по ту сторону ворот я не имею никакого значения.
Они пришли посмотреть на Канзас, и, судя по её реакции, она не привыкла к такому вниманию. Она старается стать меньше в толпе, прижимает пса к груди, плечи сгорблены. Её глаза мечутся туда-сюда, пока толпа приветствует её, а те, кто стоит ближе всех, сжимают её руку, хлопают по спине.
Я отступаю в тень от полосатого навеса ближайшей лавки.
Стоит ли её спасать?
Я смотрю.
К толпе присоединяются другие, пока улицы не забиваются жителями Краёв.
Её дыхание учащается. Пёс тявкает у неё в руках.
– Рук, – говорит она, голос дрожит. – Рук!
Я расталкиваю толпу. Они легко расступаются. По росту и весу я вдвое больше них.
Когда моя рука обхватывает её запястье, Канзас встречается со мной глазами и выдыхает.
Под её веками блестят слёзы.
– Я держу тебя, Канзас, – вытягиваю её наружу. Она спотыкается мне в грудь. Я обнимаю её за плечи, прижимая к своему боку. Мои раны забыты, боль исчезла.
– Это… слишком, – шепчет она.
Я увожу её от ворот к центру города. Всё это знакомо. Узкие фасады лавок, выстроенные аккуратными рядами, с арочными окнами и цветными навесами. Горшки с подсолнухами, наперстянкой и лилиями. Запах корицы и сахарного миндаля. Свежий хлеб. Жареное мясо. Кипящее рагу.
Фонарики всех цветов радуги висят над улицей, натянутые от крыши к крыше. Они разливают по булыжной мостовой калейдоскоп красок.
Мы добираемся до следующего перекрёстка, где у обочины стоит тележка с леденцами и сахарной ватой. Мужчина, продающий сладости, суёт угощение Канзас. Это лакричный леденец, тёмный, как ночь.
– Нет, спасибо, – говорит она.
– Я настаиваю! – кричит мужчина.
– Она не хочет, – говорю ему и увожу Канзас прочь.
– Спасибо, – бормочет она. – Эти люди ведут себя так, будто я какая-то героиня, но я просто защищалась от ведьмы.
– Полагаю, для них не так уж важно как. Они просто рады, что ты это сделала.
– Убила женщину, – говорит она, когда мы сворачиваем за следующий угол.
– Убила тирана, ты хотела сказать.
Я скорее чувствую её резкий вдох, чем слышу. Она всё ещё прижата к моему боку, всё теснее и теснее, чем дальше мы идём.
Она старается стать маленькой, словно сама мысль о том, что её видят, может содрать с неё кожу.
Я нахожу это невероятно трогательным, хоть и озадачивающим.
– Куда мы идём? – спрашивает она.
Отличный вопрос. Я позволяю ногам вести меня.
Мы сворачиваем за следующий угол и останавливаемся перед рядом мужчин и женщин в одинаковых фиолетовых костюмах.
Я сразу понимаю, кто они.
Совет Восточного Края. Женщина впереди, с длинными волнистыми тёмными волосами и яркой, ослепительной улыбкой на тёплой оливковой коже, здесь главная.
– Добро пожаловать, Великая Волшебница! – говорит она. – Я Вивиана Лузия, но все зовут меня Ана. Я провост10 Холлоу. Вы и ваш друг здесь наши гости. Всё, что пожелаете, мы предоставим.
Канзас смотрит на меня снизу вверх. Её пёс смотрит на меня снизу вверх. На лице Канзас – отчаянная нужда и подступающая паника, а у пса – отстранённое отвращение. Я докажу ему, что он ошибается. Я могу защитить Канзас. Я буду её защищать. В конце концов, мне всё равно нечем заняться.
– Нам нужна кровать, – говорю я совету.
Рядом с Аной стоит низкий плотный мужчина с густыми усами и толстыми очками. Он шепчет ей на ухо, как надоедливая маленькая мошка.
– Позже, – шепчет Ана ему в ответ и снова улыбается нам.
– Ещё нам нужен врач, – добавляет Канзас.
Провост щёлкает пальцами, и вперёд спешат ещё несколько жителей Краёв. Высокий человек, бледный, с короткими волосами и жемчужинами в ушах. Другой, в застёгнутом на пуговицы жакете, с ногтями, выкрашенными в фиолетовый. Третий, с бронзовой кожей, в цилиндре и с аккуратной косой.
– Реми проводит вас в их гостиницу и предоставит вам комнату, – говорит провост, кивая на человека с жемчужными серьгами. – Доктор Феннел – наш главный врач в Холлоу. Он поможет с тем, что вас беспокоит, – указывает на мужчину в жакете. – Рут – его помощница, – на женщину с косой.
– Вы ранены, Волшебница? – доктор Феннел выходит вперёд.
– Это не для меня, – Канзас кивает в мою сторону. – Для Рука.
Как будто и без того не очевидно, что истекаю кровью и едва держусь на ногах именно я.
Доктор наконец смотрит на меня. Он уже готов поприветствовать меня, сказать что-то доброе, что-то успокаивающее. Но стоит ему как следует меня разглядеть, выражение его лица падает, и он произносит:
– Ты.
Слово – выдох. Едва слышный шёпот.
– Вы его знаете? – ахает Канзас.
– Идёмте!
Провост обхватывает Канзас за плечи. Реми ведёт нас к их гостинице.
– Подождите, – говорит Канзас.
– Пройдём? – говорю я врачу.
Его рот захлопывается. Он кивает, отступает, спотыкаясь.
– Конечно… Рук, верно?
– Да. Если только вы не знаете меня под каким-то другим именем?
– Он знает Рука? – слышу я, как спрашивает Канзас, пока её уводят по булыжной улице. – У него нет воспоминаний. Я нашла его таким, избитым, окровавленным и привязанным к шесту.
– О, как ужасно, – говорит провост. Потом: – Если знает, они разберутся, уверена.
– Ну? – говорю я доктору Феннелу.
– Прошу прощения, сэр. Полагаю, я ошибся.
– Жаль.
Он торопится прочь.
– Мой кабинет здесь. Я вмиг приведу вас в порядок.
– Ведите, – говорю я. – А я пойду следом.
ГЛАВА 19
ДОРОТИ
Реми, с его длинными ногами и хрупким телосложением, движется по городу легко и торопливо. Мне приходится почти бежать, чтобы не отстать. Совет Восточного Края следует позади, переговариваясь между собой.
Мы проходим мимо ещё нескольких витрин лавок со светящимися окнами и затейливыми выставками ремесленных товаров. Над крылечками висят цветные вывески с написанными на них названиями. «ВЕДЬМИНА ТАВЕРНА», «РАЗВАЛЮХИ» и «ОДИНОКИЕ ПЛАЩИ».
В Канзасе нет ничего подобного. Это место похоже на страницу из сборника сказок.
Дорога изгибается вправо, словно брюхо змеи, и на короткое мгновение я теряю Реми из виду.
Когда я огибаю поворот, улица раскрывается клином парка, в центре которого возвышается огромная бронзовая статуя. Она выше трёхэтажных зданий, окружающих нас.
Это статуя мужчины в длинном пальто, выкрашенном в сине-зелёный оттенок. Пальто разлетается от его бёдер, словно пойманное вечным ветром. Волосы у него тоже слегка растрёпаны. Левая рука отведена назад, и в ней он держит палочку, не слишком отличающуюся от палочки Ведьмы Востока.
Всё в языке его тела говорит: сражайся.
Совет останавливается у меня за спиной. Тото извивается у меня на руках, рыча на статую.
– Кто это? – спрашиваю я.
– Это Великий и Могущественный Волшебник Оз, – говорит Ана.
Она произносит это с той же интонацией, с какой говорят о мифе или боге. Я не знаю, что такое провост, но предполагаю, что должность важная, наделённая властью. Но Ана ведёт себя так, будто волшебник стоит настолько высоко в иерархии, что она едва способна вообразить эту вершину.
Она вытягивает шею и мечтательно улыбается статуе. При этом каскад крупных густых локонов соскальзывает с её плеч до середины спины. Она закрывает глаза и вдыхает носом.
Не зная обычаев этой земли, я тоже закрываю глаза и вдыхаю.
Есть запахи, которых и ожидаешь в городе такого размера: жареное мясо, выпечка, но под ними скрывается что-то менее определимое, что-то сладкое и пряное, как корица, гвоздика и кардамон.
– Что это? – спрашиваю я и открываю глаза. – Этот запах?
Я ожидаю, что Ана назовёт мне какое-нибудь местное фирменное лакомство, но она этого не делает. Вместо этого она выпрямляется и поворачивается ко мне. Её медово-карие глаза светлеют, отражая золотой свет фонарных столбов.
– Это магия.
Это она тоже произносит с благоговением.
Тото извивается у меня на руках, но я не собираюсь его отпускать. Только не в этом оживлённом городе. Я чешу его под подбородком, пытаясь отвлечь.
– Магия здесь настоящая, да?
Я хотела попросить уточнить, просто чтобы окончательно убедиться, что Ана говорит именно то, что, как мне кажется, она говорит, хотя она буквально произнесла слово «магия».
Вместо этого мои слова выходят чуть с придыханием, дрожа от возможности.
– Да, – она кивает, и изумрудные серьги-капли, свисающие с её ушей, качаются от движения.
Я вздрагиваю и снова смотрю на статую волшебника.
– Мне сказали, что я должна пойти к нему. Сказали, он сможет помочь мне найти дорогу домой.
– О? Вы его знаете?
– Нет. А вы разве нет?
Остальные члены совета украдкой переглядываются.
Ана говорит:
– Я не знаю его лично, но встречала. Вроде как.
– Что это значит? Вы вроде как встречали его?
На другой стороне парка несколько человек зажигают свечи у алтаря, установленного за статуей волшебника. Мерцающее пламя отбрасывает резкие тени на их лица. Когда огни загораются, они закрывают глаза, губы движутся в безмолвной молитве.
– Ну… – начинает Ана. – Каждый Кардинальный Совет получает аудиенцию у волшебника в Изумрудном городе раз в год, накануне Дня Памяти, но волшебник настолько могущественен, что смотреть прямо на него невозможно.
– Что, правда? Это странно. Разве нет?
Все они нервно смеются, переглядываясь.
– Нет, – наконец говорит Ана, теперь уже серьёзно. – Если посмотреть прямо на него, у тебя зазвенит в голове.
Совет, все семеро, энергично кивают.
– Или глаза начнут жечь, – добавляет одна женщина.
– У меня закружилась голова, – говорит другая. – Я едва не потеряла сознание.
Я снова поднимаю взгляд на статую. Силуэт волшебника выделяется на фоне потемневшего неба. И хотя он отлит в бронзе почти двенадцати метров высотой, черты его лица мягкие, почти размытые, словно тот, кто создавал статую, тоже понятия не имел, как на самом деле выглядит волшебник.
– Сколько ему лет?
Ана делает шаг вперёд, и мы оказываемся почти плечом к плечу.
– Трудно сказать. Как и Кардинальные Ведьмы, он не стареет.
Это объясняет, почему Лакоста выглядела так, будто ей едва исполнилось двадцать.
Если не считать черт лица, статуя волшебника выполнена с огромным количеством деталей. На его руке проступают сухожилия, создавая ощущение напряжения и движения. Тонкие линии пересекают согнутые костяшки, а ногти искусно вырезаны, словно их аккуратно подстригли и привели в порядок.
Глядя на него, на этого всемогущего мужчину, я чувствую, как в груди поднимается волна возбуждения.
Я знаю, что у меня одна цель: встретиться с волшебником и попросить его помочь мне найти дорогу домой. Но нельзя отрицать трепет, который пробирается вверх по позвоночнику при мысли о том, что я окажусь в одной комнате с кем-то, у кого столько власти, столько присутствия.
Я никогда не встречала такого мужчину, как он.
Реми прочищает горло:
– Простите. Я не хотела заставлять вас ждать, – говорю я им, оставляя статую позади.
– Впечатляющее изваяние, – говорит Реми. – Не могу винить вас за то, что вы остановились им полюбоваться.
– Вы когда-нибудь встречали волшебника?
Мы поворачиваем налево на следующем перекрёстке, где несколько детей гонятся за мячом, который, кажется, катится вверх по склону сам по себе.
– Нет, – говорит мне Реми. – И судя по всему, что я о нём слышал, не уверен, что хотел бы.
– Что вы имеете в виду? Он жесток, как Ведьма Востока?
Мы идём по дороге, которая спускается к следующему перекрёстку.
– Ничего подобного. Ничего настолько явного. Думаю, он просто… забирает слишком много воздуха в комнате. Если это имеет смысл. Считается, что он человек народа, и всё же он никому не позволяет на себя смотреть.
– О. Ну, думаю, в этом есть смысл. Но не все любят внимание. Некоторым оно предназначено судьбой, даже если они его не хотят.
Реми останавливается у ниши, где двойной арочный дверной проём выкрашен золотом.
– Верно. Но волшебник не из таких.
– Откуда вы знаете?
– Просто предчувствие, – он тянется к золотой дверной ручке.
– Справедливо.
Реми тянет дверь наружу, и в ночь просачивается отчётливый гомон таверны.
– О, это ваша гостиница?
– Да. Добро пожаловать в «Красный Странник».
Я отступаю от ниши обратно на оживлённую улицу, чтобы получше её рассмотреть.
Гостиница огибает угол улицы, а сам вход находится прямо на углу, приглашая внутрь людей с перекрёстка, на котором та стоит.
Двойные входные двери обрамлены двумя большими окнами, за которыми играют свет и тени. Вся отделка вокруг окон здесь, а также на втором и третьем этажах, выкрашена в тот же золотой цвет, что и двери.
Остальная часть здания, построенного из кирпича, выкрашена в красный.
Глимминг-Холлоу, похоже, любит цвет, но никто из остальных владельцев не решился на что-то столь смелое, как ярко-красный и золотой.
Это заставляет меня ценить Реми ещё больше, хотя мы только что познакомились.
– Моя тётя художница, – говорю я Реми. – Ей бы понравилась ваша гостиница.
– Спасибо. Мне пришлось сражаться с советом, чтобы получить разрешение на цвет.
Совет, о котором идёт речь, с Аной во главе, собрался за нашими спинами.
– Я ценю цвет не меньше любого другого, – говорит Ана, – но существуют правила. Помимо натурального камня и дерева, строительные нормы Холлоу одобряют изумрудно-зелёный и баклажановый. Не маково-красный.
Немного освежает мысль, что даже здесь, на этой странной земле, люди всё ещё спорят о строительных нормах. Генри однажды хотел построить второй амбар, чтобы увеличить возможности обработки урожая, но округ ему отказал, потому что существовал лимит на дополнительные постройки.
Именно такие бытовые задачи и заставляют меня сомневаться в жизни, посвящённой дому.
У меня никогда не будет ни сил, ни желания спорить с советом или окружной комиссией о цвете наружной краски или количестве дополнительных построек, которые мне разрешены.
Я хочу делать… больше.
Не то чтобы я винила Реми или Генри за то, что они борются за желаемое, какой бы большой или маленькой ни была цель.
– Что ж, выглядит красиво, – говорю я Реми и Ане. – Я рада, что это одобрили.
– Видите? – говорит Реми Ане. – Нужно открыть доступ ко всей радуге. Изумрудно-зелёный – его цвет. Не наш.
– Чей? – спрашиваю я.
– Волшебника, – отвечает Ана и проходит мимо меня в гостиницу. – Мне, между прочим, нравится изумрудно-зелёный.
– Правда? – бросает вызов Реми.
– Да. Нравится!
– Я не хотела ворошить осиное гнездо, – говорю я.
– Изумрудно-зелёный – хороший цвет, – говорит мне Ана через плечо. – Вы ведь согласны?
Я смотрю вниз по улице, обратно в сторону статуи волшебника, пока остальные члены совета проходят в гостиницу. Эм однажды сказала мне, что зелёный – цвет гармонии и удачи. И каждую весну я жду первого зелёного ростка как знака, что тёплые месяцы уже на пути. Наверняка зелёный должен предвещать что-то хорошее о волшебнике?
– Я правда люблю зелёный, – наконец говорю я, из-за чего Ана хлопает в ладони, а Реми хмурится.
– Конечно, любите! – говорит Ана, а затем заходит внутрь.
Цветовая гамма снаружи продолжается и внутри заведения Реми. Внутренние стены выкрашены в тот же оттенок красного, а деревянный пол – в золотой, из-за чего почти создаётся то же ощущение, что и от Дороги из Жёлтого Кирпича.
Картины и фотографии в позолоченных рамах развешаны по всей комнате, занимая каждый свободный сантиметр стены. Есть портреты людей, собирающих кукурузу, снимки людей, танцующих на улицах Холлоу, и фотографии людей в старинной кухне, месящих тесто.
У последней я замираю, чувствуя укол тоски и резкое напоминание о доме.
Реми ведёт нас с Аной к столику у большого камина, где несколько почерневших поленьев покрыты паутиной тлеющих углей, а огонь уже догорает. Полагаю, когда в гостиницу и таверну набилось столько людей, огонь больше не нужен. Тепла тел достаточно, чтобы пространство с оштукатуренными стенами и деревянными балками казалось уютным.
Остальной совет расходится веером, занимая два оставшихся столика в дальнем углу.
Гул разговоров заполняет главный зал, но я замечаю, как звук стихает, когда люди начинают понимать, что я здесь, и смотрят на меня, пока я пробираюсь между столами следом за Аной. От такого внимания кожа ползёт мурашками, но я глубоко дышу, пытаясь напомнить себе, что это пройдёт. Рано или поздно они найдут что-нибудь куда интереснее, на чём можно сосредоточиться.
«Красный Странник» не только предлагает кровати на ночь, но и держит полноценную таверну на первом этаже, а сегодня здесь есть рагу, свежевыпеченные булочки и эль.
Не думаю, что люблю эль, но Ана говорит, что это лучший эль во всём Холлоу и он отлично сочетается с рагу.
Я говорю им, что у меня нет денег, чтобы заплатить, но Реми отмахивается и говорит, что всё за счёт заведения, даже кровати.
– Это очень любезно с вашей стороны, – начинаю я, – но я не уверена, что это честно по отношению к Реми. Я бы хотела как-нибудь заплатить, если…
– Глупости! – перебивает Ана. – Вы спасли нас всех от Ведьмы Востока, которая до сих пор, между прочим, считалась неубиваемой. Думаю, вы не понимаете всей значимости того, что для нас сделали.
Она тянется ко мне и сжимает мою руку.
– Мы должны вам как минимум ещё миллион обедов.
Я смотрю на реакцию Реми, потому что это его еда и его кровать.
– Для меня это будет удовольствием. Правда.
– Если вы уверены?
– Уверен.
– Тогда спасибо. Правда.
