Текст книги "Запад Проклятых (ЛП)"
Автор книги: Никки Сент Кроу
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)
ГЛАВА 21
КЛЕО
Несмотря на поздний час, в шагах Клео появляется лёгкость, когда она идёт по Дороге из Жёлтого Кирпича прочь от замка Дельфины.
Снаружи темнее самой темноты, но фонарные столбы отбрасывают на дорогу ореолы света.
Она не оглядывается, и чем дальше уходит, тем лучше себя чувствует.
Она может пойти куда угодно. Сделать что угодно.
Девушка не знает, куда идёт. И не знает, что хочет делать. Но теперь у неё хотя бы есть выбор.
Дорога огибает рощицу восточных красных дубов, и когда Клео выходит с другой стороны, то оказывается у подножия поля подснежников.
Клео останавливается.
Она не собиралась возвращаться к фермерскому дому, но если не сходить с кирпичной дороги, пройти мимо было невозможно.
И всё же…
Дрожь прокатывается по её телу.
Ты убийца, – говорит голос на задворках сознания.
Вина стягивает узел у неё в животе.
Должна ли она чувствовать раскаяние за то, что раскрыла ладонь и показала Дельфине сияющее, как нефтяная плёнка, перо крылатой обезьяны?
Если должна, то не чувствует, и не совсем понимает, что это говорит о ней.
Она идёт по дороге, намереваясь продолжить путь мимо дома, но что-то заставляет её остановиться. Она сходит с дороги, пересекает поле, пока дом не оказывается перед ней, а кучка пепла – у её ног.
Клео поднимает ногу и с силой опускает её вниз. Пепел взмывает в воздух, и когда ветер меняется, он уносит Дельфину прочь.
Почти грустно видеть, как женщина с магией в венах превращается во что-то настолько ничтожное. Клео боялась Дельфину до ужаса, а теперь посмотрите на неё.
Через несколько минут всё, что осталось от ведьмы, исчезает на ветру, закручиваясь за остроконечной крышей дома Дороти.
Клео отступает, намереваясь вернуться к Дороге из Жёлтого Кирпича, когда движение тени внутри дома привлекает её внимание.
Это Дороти? Она всё ещё здесь?
Клео уже движется, прежде чем успевает подумать, что ещё может скрываться в доме. Она врывается через переднюю дверь, и двое жителей Края испуганно вскрикивают. Мужчины роются в шкафах, выискивая, что бы украсть.
– Это не ваш дом.
Слова вырываются и зависают в воздухе, как зазубренное стекло в окнах. Согласные у неё слишком резкие, «о» слишком долгие.
Мужчины хмуро смотрят друг на друга. Один выше, с коротко остриженными чёрными волосами и ореховыми глазами. Второй ниже, с густой рыжей бородой и ушами, торчащими, как древесные грибы.
Борода держит сковороду. Коротыш держит мешок лука и медную ложку.
– И не твой тоже, – констатирует Борода.
– Положите обратно, – приказывает Клео.
– А что ты сделаешь, если мы не положим? – возражает Коротыш.
Почему ей вообще важно, что они заберут? Почему она вдруг чувствует желание защитить вещи Дороти?
– Я… я…
– Ты что? – Борода делает шаг к ней, держа сковороду над плечом, как оружие.
– Я…
Слева раздаётся свист, рассечение воздуха. Что-то влетает через одно из разбитых окон.
Борода пошатывается в сторону, глаза выпучиваются.
Теперь у него в шее торчит топор.
– Оза-а-ак! – кричит Коротыш как раз в тот миг, когда голова Бороды соскальзывает с тела и падает на пол за секунду до топора.
Коротыш роняет лук. Луковицы высыпаются из мешка и катятся по полу почти так же, как голова.
Клео не может сдвинуться с места. Она должна двигаться. Ужас должен заставить её двигаться.
Но она не может.
За её спиной скрипит пол, и тень растягивается по груде обломков.
– А-а-а! – Коротыш разворачивается и бежит по коридору.
Шаги теперь тяжёлые. Ближе.
Клео сжимает зубы, когда в поле зрения появляется Тинмэн. Он наклоняется и металлическими пальцами поднимает свой топор.
Клео слышала истории о его руке из металла и шестерёнок, но слышать об этом не то же самое, что видеть, и холодный отблеск металла делает его только страшнее.
Коротыш всё ещё кричит, мечется по дому из комнаты в комнату, пытаясь найти другой выход.
Она не может винить его за то, что он забыл: окно ничуть не хуже двери. Девушка сама даже пошевелиться не может.
Не найдя выхода, Коротыш выбегает обратно на кухню. Тинмэн выпрямляет руку, выставляя топор прямо на пути Коротыша, и тот, гонимый паникой, налетает прямо на лезвие.
Оно ударяет ему точно в грудь.
Кровь пузырится у него во рту. Он с хрипом выдыхает один долгий, мокрый вдох, опускаясь на колени.
Тинмэн ставит ботинок Коротышу на плечо и, используя упор, выдёргивает топор.
Коротыш заваливается набок, мёртвый.
Клео всё ещё не двинулась.
Она сглатывает.
Может, если она не будет двигаться, не будет говорить, чихать или дышать, он посмотрит сквозь неё.
Тинмэн берётся за ножку перевёрнутого стула. Ставит его прямо, садится. Достаёт из кармана тряпку и вытирает кровь с лезвия. Медленно. Тщательно.
Сердце Клео барабанит по рёбрам.
– Побежишь – умрёшь, – говорит Тинмэн. Взмах. – Закричишь – умрёшь, – взмах, взмах. – Соврёшь мне – умрёшь, – взмах. – Поняла?
Дыхание прерывисто выходит через ноздри Клео. Она кивает. Он встречается с ней взглядом. Его глаза бурого оттенка серого, с синевой. Почти как зловещие облака снаружи.
Паника пузырится у девушки в горле, и она не уверена, крик это или рвота, но ни то ни другое не кажется хорошим вариантом. Она проглатывает это.
– Ты видела девушку? – спрашивает он.
Клео кивает.
Лёгкий вопрос. Лёгкий ответ.
– Она сейчас здесь?
– Я… я… нет.
– Что здесь произошло? – он кладёт топор поперёк бёдер и откидывается на спинку стула.
– Дом. Упал. Небо. На ведьму. Девушка. Она. Мёртвая. Убила, я имею в виду. Убила ведьму.
– Какую ведьму? – хмурится Тинмэн.
– Ведьму Востока.
– Девушка убила Кардинальную Ведьму? – он подаётся вперёд, упираясь локтями в колени. Его голос, низкий и хриплый, сочится недоверием.
– Да.
– Как?
– Не знаю. То есть. Кухонным ножом.
– Он был магическим?
– Не думаю.
– Проклятым?
– Не знаю.
Он встаёт и начинает мерить комнату шагами. Когда возвращается, опускает топор, позволяя лезвию упереться в пол рядом с ботинком.
– Где девушка сейчас?
Каждый житель Краёв растёт на историях о Железном Дровосеке. Его брат проклял его и украл его сердце. Почему – неизвестно. Каким он был до того, как потерял сердце? Тоже неизвестно. Без сердца он беспощаден. Ужасен. Сосредоточен на цели до одержимости. И прежде всего компетентен.
Оказаться с ним в одной кардинальной территории уже достаточно плохо. В одном доме? Клео хочется растечься по половицам и никогда больше не затвердеть обратно.
– Девушка… Дороти… я…
Клео делает вдох. Кажется, она знает слова. Она может их сказать. Может выдавить их, и тогда он уйдёт, а она сможет свободно продолжить путь туда, где в итоге окажется.
– Дорога, – говорит она. – Девушка. На. Дороге. К волшебнику, – она снова сглатывает. Сильнее.
– Она идёт к волшебнику?
– Да.
– Откуда ты знаешь?
– Ведьма Севера.
Тинмэн склоняет голову, рассматривая её как полевую мышь. Клео вздрагивает. Как и его топор, всё в Тинмэне кажется отточенным. Он способный убийца, но больше того – он присутствие, которое невозможно игнорировать, как нарастающая энергия прямо перед бурей.
– Ты знаешь, как выглядит девушка? – спрашивает он.
– Да.
Ещё один лёгкий вопрос.
Он вскидывает топор вверх и через плечо, скользя рукоятью в кожаные ножны за спиной. Его металлическая рука движется быстро, и движение кажется лёгким, словно топор вообще ничего не весит.
Он пересекает комнату.
Клео отступает, спотыкаясь.
Он высокий. Выше жителя Краёв. Гораздо выше неё. Широкие плечи, крепкая челюсть, узкий нос с ноздрями, расходящимися, как наконечник стрелы. Всё в нём острое и режущее.
– Есть люди, которые заметят твоё исчезновение? – спрашивает он.
– Нет.
Лёгкий вопрос. Лёгкий ответ. Но дать его тяжело.
Она одна. До боли одна.
Тинмэн делает к ней два огромных шага, хватает её за куртку холодной металлической рукой и рывком вытаскивает за дверь.
– Тогда ты идёшь со мной.
ГЛАВА 22
ДОРОТИ
Я просыпаюсь от того, что мокрый нос Тото тычется мне в лицо.
– Это обязательно? – ворчу я и перекатываюсь на бок, натягивая одеяло выше.
Он перелезает через моё бедро, потом начинает лапой скрести по одеялу, постанывая.
– На улице всё ещё темно.
Тото тявкает, потом лижет меня в лицо.
– Почему ты такой грубый? – открываю глаза и смотрю на него.
Он лает.
– Ладно. Я проснулась.
Он издаёт низкое рычание где-то глубоко в груди. Наверное, хочет на улицу, чтобы поохотиться на кроликов.
Я сажусь, тру лицо и оглядываю комнату.
Несколько секунд в голове полная мешанина.
Комната незнакомая. Где я?
А потом всё обрушивается обратно.
Я в Оз, в комнате «Красного Странника».
А Рук, которого я поцеловала, в комнате рядом.
Живот у меня закручивается, а потом тут же проваливается, потому что насколько же я могла быть глупой? Какой навязчивой и самонадеянной.
Тото запрыгивает ко мне на колени и скребёт лапой у шеи. На этот раз я позволяю ему меня доставать.
– Я в порядке, – говорю ему и чешу между ушей. – Надеюсь, Рук не будет припоминать мне прошлую ночь. Как думаешь, будет?
Тото садится на задние лапы и моргает, глядя на меня.
– Верно. Будто тебе есть дело. Мне нужен кофе. Кофе всё исправляет.
Откинув одеяло, иду в уборную и плещу холодной водой в лицо. Прохлада помогает проснуться и прийти в себя. Оставляю волосы распущенными и снова надеваю своё клетчатое платье. Я начинаю жалеть, что не собрала больше одежды, когда уходила из дома.
Запах свежевыпечённого хлеба и жарящегося бекона поднимается по лестнице и просачивается под мою дверь.
Пусть я и на странной земле, зато у них хотя бы есть бекон.
– Пойдёшь со мной завтракать или останешься в комнате? – спрашиваю я Тото.
Он лишь смотрит на меня пустым взглядом, и я решаю, что это значит: он хочет вздремнуть сразу после того, как я выведу его в туалет.
Когда мы идём по коридору, я вижу, что дверь в комнату Рука приоткрыта. Заглядываю внутрь и обнаруживаю заправленную кровать и распахнутые занавески.
Я так и не нашла в этом месте часов, а проклятое небо мешает судить о времени по природе, но по усталости в теле кажется, что сейчас раннее утро.
Во сколько Рук встал?
Когда Тото заканчивает свои дела на улице, я возвращаю его в комнату, где он быстро сворачивается клубком на кровати и закрывает глаза.
Внизу, в главном зале таверны, «Красный Странник» куда тише, чем было ночью с шумной толпой. В дальнем углу за одним из круглых столиков сидит мужчина, читает газету и пьёт кофе.
У переднего окна две женщины делят тарелку сконов15 и чайник чая.
– Доброе утро, – говорит Реми, торопливо проходя мимо со стопкой пустых тарелок.
– Доброе.
– Ваш друг ждёт вас в саду.
При упоминании моего друга у меня переворачивается живот.
Не знаю, что я ожидала обнаружить утром. Что Рук был плодом моего воображения? Что он решил, будто я ему всё-таки не нужна, и ушёл? Что к нему вернулись воспоминания и он понял, что у него есть дела поважнее?
Я следую за Реми через арочный проход и дальше по коридору с полом из красного кирпича.
– Туда, – он кивает на открытые двойные двери, прежде чем исчезнуть там, где, как я предполагаю, находится кухня.
Вчера вечером я так устала, что даже не потрудилась осмотреть остальную часть гостиницы.
Сад на самом деле оказывается внутренним двориком в центре гостиницы, а остальное здание коробкой окружает его со всех сторон.
В землю уложены каменные плиты, между которыми в трещинах растут мох и клевер. По пространству расставлено несколько столиков кафе, а посередине двора стоят два ряда столов для пикника. В ухоженных клумбах вокруг распускаются зелень и цветы.
Гирлянды зигзагами тянутся над головой, прогоняя жуткую синюю темноту зловещего неба.
Я замечаю Рука за одним из столиков кафе, спрятанным между фигурно подстриженной живой изгородью и огромным кустом цветущих фиолетовых цветов.
Увидев меня, он улыбается, и его улыбка творит странные вещи с моими внутренностями.
– Присоединишься ко мне, Канзас? – спрашивает он.
– Ты рано встал, – я иду по изогнутой дорожке из каменных плит от открытых двойных дверей через двор. Мы здесь не одни. На самом деле кажется, что сад популярнее главного обеденного зала. Большинство столиков занято, но я не могу понять, пришли ли они сюда ради еды или ради представления. Потому что кажется, словно все они смотрят на нас с Руком.
Проходя мимо столика с четырьмя женщинами в изящных фиолетовых платьях, я слышу, как одна из них шепчет:
– Она победила ведьму и спасла того красавца-незнакомца? Если бы боги до сих пор были здесь, я бы сказала, что её одарили благословением.
Благословлена богами? Они явно не видели развалины, в которые превратился мой дом, и изорванную окровавленную ночную рубашку, которую я оставила позади, потому что ведьма пыталась меня убить.
Я добираюсь до столика Рука и облегчённо выдыхаю. Он уже становится для меня безопасным местом. Я не хочу быть дурой, поэтому пытаюсь оттолкнуть это чувство в сторону.
– Надеюсь, ты не против, но я заказал за тебя, – Рук кивает на завтрак, который ждёт, когда его съедят.
Яичница с жидким желтком. Тосты. Миска свежих фруктов. Клубничный джем. И кофе.
– Всё, что я люблю, – голос мой срывается, заставая меня врасплох.
Это неожиданная доброта и желанный подарок. Рук встаёт, чтобы отодвинуть для меня стул. Когда я сажусь, и он устраивает меня за столом, шёпот за нашими спинами усиливается.
Я оглядываюсь через плечо и вижу, что ещё больше женщин пожирают Рука взглядами.
– Еда выглядит восхитительно, – говорю я, стараясь не обращать внимания.
– Не могу приписать заслугу себе. Я просто сделал заказ, а Реми и его кухонная команда сотворили магию. Я попробовал тост с джемом. Мне сказали, там ещё есть ревень. Надеюсь, ты не против.
Слово «ревень» с его акцентом звучит как заклинание.
По рукам бегут мурашки.
Рук садится на своё место и наливает мне чашку кофе из кофейника. Между нами поднимается завеса пара.
– Сахар или сливки? – спрашивает он.
– Люблю чёрный.
У нас нечасто водятся лишние деньги на такие удовольствия.
Я делаю осторожный глоток. Кофе обжигающе горяч, вкус насыщенный и крепкий, может, с лёгкой ноткой фундука.
– Вау. Очень вкусно.
– Согласен. Думаю, кофе мне нравится.
– Это первое официальное, что мы о тебе знаем?
– Полагаю, для начала ничуть не хуже всего остального? – смеётся он.
– Честно, я бы усомнилась в твоих жизненных решениях, если бы ты сказал, что не любишь кофе.
– О? – Рук приподнимает бровь. – Пожалуйста, предупреди меня, какие ещё вещи заставили бы тебя усомниться в моих жизненных решениях.
Ставлю кружку, но не убираю с неё руку, греясь об неё. В Холлоу не холодно, но солнца нет, а утро раннее, поэтому в воздухе чувствуется резкость.
– Ладно, посмотрим… – я думаю обо всём, что делает мой день лучше. О вещах, которые приносят мне радость. – Дождь.
– Я люблю хорошую бурю.
– Толстое лоскутное одеяло.
– Кто ненавидит одеяла?
– Свежесрезанные цветы.
– Истинные драгоценности мира.
– Значит, ты согласен?
– Думаю, да.
– Тогда ты в безопасности от моего осуждения.
– Это был бы сокрушительный удар, Канзас, – с кружкой кофе в руке он смеётся, и пар закручивается вокруг нас.
Он улыбается. Я улыбаюсь. Во дворе тихо. Жители Края ловят каждое наше слово.
Рук делает глоток кофе и оглядывает сад, словно ищет новые подсказки о своей жизни. Странное чувство – узнавать мужчину, пока он узнаёт самого себя. Это почти снимает часть напряжения.
В Руке есть лёгкость, которая мне очень нравится. Эдвард всегда пытался произвести на меня впечатление. Это было мило, но иногда фальшиво. Будто настоящую его версию я видела лишь в короткие мгновения, во вспышках уязвимости.
У меня складывается отчётливое впечатление, что, хотя Рук и дразнит меня из-за моих суждений, на самом деле ему всё равно. Чужие мнения о нём не имеют для него ни малейшего значения.
А в уверенном мужчине есть что-то пугающе сексуальное.
Я никогда не понимала этого до сих пор, пока не увидела, пока не почувствовала.
Рук снова поворачивается ко мне и ловит мой взгляд. Под его взглядом трудно не заёрзать. Он всепоглощающий. Проникающий.
В его глазах мелькает понимающий огонёк, словно он знает каждую мою мысль, каждое моё движение.
Я опускаю взгляд обратно к тосту и занимаю себя тем, что щедро намазываю на него джем.
– Ты хорошо спал?
– Да. Тело ещё немного ноет, но кровать была удобной.
– Значит, тебе лучше?
– Лучше, – говорит он и кладёт ягоду в рот.
Я ловлю себя на том, что слежу за этим движением, рассматриваю вены, извивающиеся на его руке, пока пальцы двигаются. То, как его губы смыкаются, пока язык перекатывает ягоду во рту.
К горлу поднимается голод, нутряной и острый.
Голод, который не насытить едой.
Он делает это нарочно?
Я ёрзаю на стуле, внезапно чувствуя жар.
– Здравствуйте. Простите?
Мы оба поднимаем взгляд.
Рядом с нашим столиком стоит женщина, сложив руки перед собой.
– Вы тот мужчина, у которого нет воспоминаний?
– Единственный и неповторимый, – Рук бросает в рот ещё одну ягоду.
– Что ж… меня зовут Пиппс Гладвелл.
– Приятно познакомиться, мисс Гладвелл.
Она мнётся на месте.
– Поверьте, это мне очень приятно. Я просто… подумала, может быть… – она прочищает горло, и на её лице появляется нервная улыбка. Я понимаю её боль. Чем дольше я рядом с Руком, тем меньше уверена в себе.
– Хотите присесть и собраться с мыслями? – он указывает на третий стул между нами.
– Хорошо, – женщина садится. Стул скрипит под ней. Она поправляет юбку и разворачивается к Руку. – В Холлоу есть женщина, которая страдает от Великого и Ужасного Проклятия…
– Как трагично, – говорит Рук.
– Да. Весьма. Но у этого есть свои преимущества. Иногда через прикосновение она может рассказать твою историю. Обычно только прошлое, иногда будущее, если повезёт. Возможно, она сумеет пролить свет на вашу личность, и я подумала, что это может быть вам полезно.
Мы с Руком переглядываемся.
– Что думаешь, Канзас? – ещё одна ягода, краснота на губах, которую он слизывает языком.
Я вдыхаю через нос.
Женщина поворачивается ко мне, широко раскрыв глаза, будто забыла, что я здесь.
– Ты ведь хочешь узнать, кто ты?
Ещё вчера я не верила в магию. И уж точно не верила, что кто-то способен предсказывать будущее. Но теперь? Возможно всё.
– Полагаю, хочу, – Рук приподнимает бровь и перекатывает малину между большим и указательным пальцами, окрашивая пальцы красным.
– И у нас есть время до сегодняшнего праздника.
– Это правда.
– Значит, может, навестим её? Просто посмотрим?
– Думаю, она вам понравится, – кивает женщина.
– Хорошо, – наконец говорит Рук, и она сияет. – Где мы найдём эту женщину?
– На Оллиган-лейн, чуть южнее статуи волшебника в парке. Её лавка называется «Зеркало Генриетты». Я могла бы вас проводить.
– В этом нет необходимости, – взгляд Рука встречается с моим через стол. – Канзас будет моей сопровождающей.
На этот раз внимание женщины становится острым. Ясно, что она подошла, чтобы предложить эту подсказку, надеясь завоевать внимание Рука и его расположение.
Могу ли я её винить? Совсем нет.
Он мне не принадлежит. Я никак не могу на него претендовать. И всё же чувствую некую принадлежность, не ко мне именно, а к нам вместе. Мы – единственные двое во всём этом месте, кто не знает, где находится.
– Спасибо, – говорит Рук, отпуская женщину почти не глядя на неё.
Её рот открывается и закрывается, словно она хочет сказать что-то ещё, но потом передумывает.
– Рада была помочь, – говорит она в итоге и поспешно уходит.
ГЛАВА 23
ДОРОТИ
Перед тем как идти к гадалке, я проверяю Тото и нахожу его ровно там же, где оставила. Похоже, он вполне доволен тем, что проспит весь день, так что я оставляю его в покое.
Рук ждёт меня у гостиницы. Он прислонился к зданию, скрестив ноги в щиколотках. Он пожирает свежий персик.
– Мы только что ели, – говорю я. – Ты всё ещё голоден?
– С тех пор как ты меня нашла, я зверски голоден. Никак не могу насытиться, – он делает ещё один укус, и капля сока стекает по его подбородку. Он стирает её подушечкой большого пальца и слизывает.
Мне нужно перестать на него смотреть. Всё, что он делает, до смешного сексуально. Кто бы мог подумать, что поедать фрукты может быть так чертовски горячо?
Мы идём в сторону статуи волшебника. Она возвышается над городским горизонтом, как маяк. Добираемся до неё быстро. У алтаря уже собрались люди, зажигают свечи, возносят безмолвные молитвы. Я вспоминаю, как Ана рассказывала мне о Кардинальных Богах и их исчезновении, и не могу не задуматься, не был ли этот алтарь когда-то посвящён им?
На противоположном углу мужчина стоит рядом с ручной тележкой и зазывает прохожих.
– Покупайте палочку Волшебника Оз! Точная копия магического инструмента, который носит великий и могущественный человек.
Я поднимаю взгляд на волшебника, когда мы проходим под его статуи.
– Ты что-нибудь помнишь об этом Волшебнике Оз?
– Кажется, я знаю его так же, как знаю детские сказки, – Рук доедает персик и бросает остаток фрукта в ближайшую урну.
– Скорее миф, чем человек?
– Именно.
Мы сворачиваем налево на следующую улицу, направляясь на юг по Оллиган-лейн, как нам и велели.
Здесь несколько лавок и ресторанов, и улица оживлённая. Глимминг-Холлоу всегда был таким полным энергии, или присутствие ведьмы делало его жителей более сдержанными, а только теперь они почувствовали свободу бродить и веселиться?
– Ты вообще нервничаешь? – спрашиваю Рука, когда в поле зрения появляется вывеска «Зеркала Генриетты».
– Не особенно. А должен?
– Не знаю. Может быть? А вдруг ты узнаешь, что ты плохой парень?
– Я похож на плохого парня, Канзас? – его смех отскакивает от зданий вокруг нас.
– Нет. Но, с другой стороны, я не так давно тебя знаю.
Я смотрю на него снизу вверх, чувствуя себя рядом с ним маленькой, хотя он почти одного роста и сложения с Эдвардом.
– В этом мы с тобой похожи. Я тоже не так давно себя знаю.
Теперь смеюсь я. И мой смех, кажется, его забавляет.
Мы останавливаемся у двери лавки Генриетты. Над нами на железном крюке качается расписанная вручную вывеска, металл скрипит.
– Готов?
– Да, – Рук берётся за латунную дверную ручку и поворачивает.
Передняя часть лавки маленькая и отделена от задней полупрозрачной фиолетовой занавеской, которая мерцает при движении. Наши шаги бесшумны на толстом ковре ручной работы. Слева от нас, на банкетном столе, играет музыка из старого граммофона. Над ним висит расписанная вручную вывеска «ЗЕРКАЛО ГЕНРИЕТТЫ», декоративными буквами, напоминающими мне цирк.
Рук замечает на банкетном столе латунный колокольчик и касается его указательным пальцем.
Колокольчик звенит.
– Иду! – раздаётся голос из задней части лавки.
Через несколько секунд занавеска отдёргивается, и появляется женщина. На ней джинсовый комбинезон поверх бордовой блузки с оборками. Две длинные косы лежат на плечах. Волосы у неё цвета летней кукурузы, с едва заметными серыми прядями.
Несколько лет назад мы с Эдвардом ходили к гадалке на празднике урожая. Я не особо в это верила, и Эдвард тоже, но было забавно допустить мысль, что кто-то может пролить свет на наше будущее, когда оно казалось таким невозможным и открытым.
Я не помню имени той женщины, но на ней была просторная шаль, расшитая хрустальными шарами. С ушей свисали огромные серьги с топазами, а на шее было три золотых ожерелья, надетых одно поверх другого.
Она была намного старше, с морщинками «гусиные лапки» и руками, покрытыми пятнами от солнца.
Она сказала Эдварду, что ему суждено стать успешным бизнесменом, а мне суждено родить пятерых детей.
От меня не укрылось, что Эдварду досталась карьера, а мне домашняя роль, словно высшее стремление любой женщины – стать матерью.
У меня было много подруг, которые действительно этого хотели, и я их за это не винила. Но глубоко внутри сомневалась, что такой путь подходит мне. А мысль о том, чтобы признаться кому-нибудь, что я не хочу детей, заставляла меня чувствовать вину и, возможно, даже стыд. Словно бездетность была каким-то предательством.
Эдвард был настоящим скептиком, когда мы входили в тот шатёр, но вышел уже верующим. Конечно, ведь он получал всё, чего хотел.
Я решила не верить той гадалке.
Поверю ли этой?
Она выглядит непритязательно, словно не слишком старается заставить себе поверить, оставляя клиенту право самому сделать вывод.
И почему-то от этого я доверяю ей больше.
– Здравствуйте, – говорит она. – Чем могу помочь?
– Он не помнит, кто он, – киваю на Рука.
Женщина оглядывает его. Он стоит неподвижно, руки в карманах брюк, словно ему приятно быть образцом для изучения.
– И вы хотите выяснить, кто вы?
– Я открыт к знаниям, – отвечает он. – Если вы способны пролить немного света.
– Конечно. Я беру сто катов за сеанс.
– О. Верно. Простите. У нас нет… – морщусь я.
Рук вынимает руку из кармана и показывает свёрток монет. Женщина забирает их.
– Следуйте за мной, – она исчезает за занавеской.
– Откуда у тебя деньги? – шепчу я.
– Ты хочешь знать? – его глаза поблёскивают в рассеянном свете лавки.
Это что, какой-то вызов? Он намекает, что я не хочу знать?
– Возможно?
– Это звучит как вопрос, Канзас, а не как ответ, – он подмигивает мне и скрывается за занавеской.
Я раздражённо выдыхаю. Этот мужчина удивляет меня на каждом повороте.
Ненавижу ли я это?
С Эдвардом было просто. Я всегда знала, о чём он думает. Всегда знала, чего он хочет. Всегда знала, чего ожидать.
С Руком всё непредсказуемо. Я никак не могу составить о нём чёткого представления.
Ненавижу ли я это? Не думаю.
Если это вызов, я намерена его принять.
Я раздвигаю занавеску и иду за ним.
В задней части лавки Генриетты нет окон. В длинном узком пространстве расставлены лампы, а над головой висят гирлянды. Ещё больше полупрозрачной ткани протянуто между открытыми стропилами. Ткани фиолетового и изумрудно-зелёного цвета.
– Проходите, садитесь, – Генриетта указывает на два стула напротив себя.
Мы с Руком садимся.
Стол между нами накрыт фиолетовым шёлком. На ткани несколько затяжек, из-за которых та морщится и растягивается.
В центре горит конус благовония, установленный на глазурованном керамическом подносе с луной, отпечатанной в глине.
Сколько времени прошло с тех пор, как люди Оз видели луну? И похожа ли их луна на нашу? Неужели я правда должна поверить, что перенеслась в другой мир?
Другого объяснения странным вещам, которые я здесь видела, нет. Ведьма Востока, подчиняющая меня своей палочкой. Ведьма Севера, появившаяся из воздуха. Туфельки, исчезнувшие только для того, чтобы снова появиться в шкафчике Эм.
Я не могу уложить в голове, что Оз существует там же, где Канзас.
– Дай мне руку, – велит Генриетта и кладёт свою на стол ладонью вверх.
Рук смотрит на меня. Я замечаю первую вспышку сомнения на его лице. Теперь он серьёзен, прежняя беспечность исчезает в один миг, пока он смотрит вниз на возможность узнать правду.
Он тянется через стол и кладёт свою куда более крупную ладонь в ладонь Генриетты.
В ту же секунду, как они соприкасаются, Генриетта закрывает глаза и делает долгий глубокий вдох.
– И как это работает? – спрашиваю я.
– Тс-с! – предупреждает Генриетта.
Я захлопываю рот.
Рук бросает на меня взгляд, будто мы двое непослушных детей, которых поймали на краже яблок с тележки.
– Ты далеко от дома, – наконец говорит Генриетта, всё ещё не открывая глаз.
– Правда? – спрашивает Рук.
Генриетта снова замолкает. Я ёрзаю на стуле.
– У тебя есть враг, – говорит она.
Мы с Руком переглядываемся. Это и так понятно. В конце концов, я нашла его избитым, окровавленным и привязанным к шесту. Но я хотела думать, что за этим стояла Ведьма Востока. Генриетта сказала «есть». Настоящее время. А ведьма мертва.
– Кто этот враг? – спрашивает Рук.
Тонкая бесцветная линия бровей Генриетты опускается, кожа морщится над переносицей.
– Ох, дорогой, – выдыхает она.
– Что? – наклоняюсь я к столу.
– Я вижу Тинмэна.
Я уже слышала это имя.
– Тинмэн хочет твоей смерти, но он не ищет тебя. Это почти как будто он… любит тебя и ненавидит. Поэтому он не хочет тебя найти, но и далеко он тоже не ушёл.
– Ты его знаешь? Наёмника? – смотрю на Рука.
– Похоже на то.
– Вы… вместе? – спрашиваю я.
– Нет, – говорит Генриетта. – Не такая любовь. В ней нет огня, – её глаза резко распахиваются. – Это любовь, которая натирает. Сдирает кожу. Разрезает тебя и вынимает части наружу, – она смотрит на Рука. – Разве нет?
– Придётся поверить вам на слово.
Она ёрзает на стуле, крепче сжимает его руку.
– Ты в пути. В пути, который длится уже очень давно, но теперь всё иначе.
– Я как раз собираюсь в путешествие в Изумрудный город, – говорю я.
Генриетта обдумывает это.
– Я вижу путь, но не уверена, что речь именно об этом. Это больше похоже на духовное путешествие. Ты ищешь что-то, что от тебя скрывали, или, может, ты сам это от себя скрыл?
– Воспоминания?
– Нет, – она качает головой, взгляд становится далёким, пока она пытается расшифровать то, что видит и чувствует. – Душу.
