Текст книги "Запад Проклятых (ЛП)"

Автор книги: Никки Сент Кроу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

ГЛАВА 37

ДОРОТИ

Сердце галопом несётся в груди, мешая дышать.

Рук настаивает, чтобы я поднималась по лестнице первой. Тоннель, должно быть, слегка уходил вниз, потому что в лестнице наверх больше перекладин, чем в той, по которой мы спускались сюда.

Выходной люк легко поддаётся после того, как Рук очистил его от корней, и я вырываюсь в прохладную ночь, в темноту.

Рук передаёт мне Тото. Пёс молчит, слушается, почти будто знает, что опасность недалеко позади.

Рук торопливо поднимается по лестнице, появляясь с пиджаком, перекинутым через плечо. Выбравшись на твёрдую землю, он тихо закрывает люк, затем осматривает окружающий лес и замечает поваленное бревно. Он отдаёт мне свой пиджак подержать, чтобы заняться бревном, поднимает его за узловатый конец. Тащит, прорезая землю, а потом роняет на люк.

– Его это не остановит, – говорит он мне, – но, может, замедлит.

– Лучше, чем ничего, – соглашаюсь я. – Но что теперь?

Он забирает пиджак обратно, взмахом набрасывает его и ловко надевает. Воротник поднят, затеняя лицо.

Я не могу понять, о чём он думает, что чувствует. Мы только что занимались сексом в тоннеле, а теперь за нами охотится Тинмэн. Нет времени осмыслить, что мы сделали, почему сделали и что это значит после. Хотя я отчаянно хочу знать.

– Продолжаем двигаться, – Рук кивает в неопределённом направлении, которое уведёт нас прочь от крепостной стены Глимминг-Холлоу. – Но быстро.

Я устраиваю Тото на сгибе руки и иду за Руком.

С тёмным, зловещим облаком над нами и без городских огней, которые могли бы направлять, мы спотыкаемся через лес. Кажется, я цепляюсь за каждый выступающий корень, каждую упавшую ветку, каждый пень. В конце концов Рук берёт меня за локоть, направляя.

– Как ты так хорошо видишь?

– Глаза привыкли, полагаю. Мы недалеко от развилки Дороги из Жёлтого Кирпича, и, думаю, нам стоит…

В небе раздаётся визг.

Тото упирается в меня, низкое рычание гудит у него в груди.

Ещё один визг, и над головой проносится тень.

– Ох, дерьмо, – шепчу я. – Это…

– Беги, Канзас, – Рук смотрит вверх.

Желудок проваливается, и мы срываемся с места. Я спотыкаюсь раз, другой, молясь всем богам, которых знаю, чтобы передо мной оказался путь без ловушек.

Сверху раздаётся пронзительный свист, затем хлопанье огромных крыльев.

Слёзы жгут глаза, но я не останавливаюсь. Не замедляйся, шевелись, Дороти.

– Иди по моему следу! – кричит Рук в нескольких шагах впереди.

Я стараюсь держаться его тропы, того участка лесной земли, который он уже проверил и расчистил, но в темноте его силуэт трудно различить, а чёрный пиджак скрывает очертания фигуры.

Я врезаюсь в дерево, кора царапает руку. Я шиплю от боли, шаг сбивается.

Что-то большое пикирует вниз, тревожа воздух и ветви деревьев надо мной.

Тото лает.

– На землю, Канзас! – кричит Рук.

Я падаю на лесную землю коленями, но уже слишком поздно. Острые как бритва когти впиваются мне в плечи, пронзая плоть. Кровь тут же выступает и бежит горячей, липкой дорожкой по груди.

Боль покрывает зрение инеем.

Я кричу, извиваюсь и роняю Тото. Он кубарем катится, успевает вскочить на лапы, а потом лает и лает.

Давление нарастает, затем опускается по телу, когда существо усиливает хватку и поднимает меня.

Земля исчезает из-под ног, и я беспомощно перебираю ими в пустом воздухе.

Слепая, раскалённая добела боль прожигает плечи, и я тянусь вверх, хватаясь за что-то меховое.

Я бью и шлёпаю, существо пронзительно визжит в знак протеста, но его хватка не слабеет.

Вместо этого оно летит, крылья бьют по воздуху.

Удар. Удар. Удар.

Волосы летят мне в лицо. Грязь и листья кружатся вокруг нас.

Как мне выбраться? Как спуститься? Как бороться?

Я не сдамся. Ещё нет.

Воздух вздымается, деревья качаются, листья дребезжат.

Существо дёргается, и его хватка слабеет.

Я пользуюсь моментом, хватаю один из его пальцев на ноге и дёргаю вверх.

Кость хрустит. Существо визжит и роняет меня.

C глухим ударом я падаю на землю, боль пронзает спину. Ещё больше крови сочится из открытых ран, пропитывает платье, капает на лесную землю.

Тото продолжает лаять, но, кажется, он лает на меня, велит подняться, двигаться.

Я мгновенно вскакиваю на ноги, стиснув зубы, глаза жжёт от слёз. Я бегу. Ветка цепляет волосы, рвёт. Мне стоит всех сил не сорваться на выворачивающие душу рыдания. Болит всё. Ужас колотится в венах.

Куда идти?

Над головой проносится ещё несколько теней. Они начинают переговариваться на стрекочущем, визгливом языке, а потом…

Одна приземляется.

Я останавливаюсь.

Другая. Потом ещё одна.

Оборачиваюсь и замечаю третью, затем четвёртую, окружающих нас с Тото.

Я различаю только их силуэты. Почти два метра сплошных мышц, тела покрыты мехом и кожей, глаза тёмные на фоне ночи. Крылья, похожие на крылья летучих мышей, сложены за спинами.

Где Рук?

Я лихорадочно оглядываю лес, пытаясь его найти, но его нигде нет. Не знаю, хорошо это или плохо. Если он ушёл… я буду рада за него. Я не стану винить его за то, что он позаботился о себе. Он уже дважды лез под удар из-за меня.

Не хочу, чтобы он сделал это в третий раз.

Самая низкая из летучих обезьян делает шаг вперёд. Она смотрит на меня, склонив голову набок, глаза поблёскивают.

– Сотрудничай, и тебе не причинят вреда.

Он умеет говорить?!

Голос у него низкий, хриплый, наполовину звериный, наполовину человеческий.

Руки бессильно висят вдоль тела, плечи горят от боли, и я киваю на кровь, пропитавшую платье спереди.

– Я вам не верю.

– Больше вреда, – говорит другая обезьяна, та, что слева, принюхиваясь.

Тото снова лает.

Обезьяны подозрительно смотрят на него вниз.

– Беги, Тото! – кричу я, и он разворачивается, исчезая в темноте.

Он найдёт меня позже. Знаю, что найдёт.

Обезьяны отпускают его, слишком занятые своим личным разговором.

Обезьяна слева поворачивается к той, что ниже ростом, и издаёт три быстрых щелчка.

Обезьяна с низким хриплым голосом говорит:

– Придётся рискнуть.

Ещё одно стрекотание. Группа дружно кивает, принимая к сведению то, что было сказано.

Лес становится пугающе тихим. Вскоре остаются только звуки моего тяжёлого дыхания и быстрого стука сердца.

Я поворачиваюсь на месте, желая, чтобы у меня было оружие, желая, чтобы мне хватило предусмотрительности прихватить один из кухонных ножей Эм.

У меня только голые руки, и этого совсем недостаточно. Мне не справиться с этими чудовищами.

Они бросаются на меня. Я вслепую бью кулаком и попадаю одной в челюсть. Она отшатывается.

Я дерусь всем, что у меня есть, кулаки летят вперёд, но через несколько секунд меня уже скручивают: одну руку выворачивают за спину, другую удерживает хватка чудовища.

Раны на плечах раскрываются шире, и новая боль прожигает нервы.

Я падаю на колени, рыдая.

Я больше не могу драться.

У меня ничего не осталось. Я просто хочу, чтобы это прекратилось. Закрываю глаза, сдаваясь своей судьбе, всё тело болит.

Я жду. И жду. И жду.

Слева от меня шорох. Глухой удар, затем шипение воздуха. Мою руку отпускают, потом плечо, и я падаю вперёд, в мох и листья.

Поднимаю голову и краем глаза ловлю резкий взмах чёрной ткани.

Рук.

Я встаю на четвереньки, стискивая зубы от боли. Использую ближайшее дерево как опору и снова поднимаюсь на ноги.

Одно из существ расправляет крылья, пытаясь сбежать, но из темноты вылетает большая ветка и сбивает его с курса.

Другое поворачивает на север и отталкивается от лесной земли, распахивая крылья с порывом воздуха. Но Рук уже там, хватает его за ногу и дёргает назад.

Чудовище воет, крылья уходят вбок, когда оно врезается в дерево, а потом падает на землю.

Безошибочный звук ломающихся костей разносится по лесу.

Остаются только два существа: самое низкое, с глубоким хриплым голосом, и ещё одно, с более широкими плечами и крупными когтями.

То, что ниже ростом, отступает назад, крылья наполовину раскрыты, и из его горла вырываются резкие согласные, обращённые к Руку.

Рук делает шаг, лицо забрызгано кровью, костяшки пальцев потемнели от ещё большего её количества. Он – воплощение тёмной мести, сосредоточенный лишь на разрушении, его плечи вздымаются от тяжёлого дыхания.

Он наклоняется и подбирает одну из упавших ветвей. Отламывает от неё маленький сучок и бросает в подлесок. Отламывает ещё один, наступая на двух оставшихся существ.

Более крупная из двух обезьян щёлкает языком, и та, что ниже, щёлкает в ответ.

– Просто отпустите нас, – говорю я. – Мы для вас не угроза.

Меньшая из двух смотрит на меня через плечо, её острые брови хмурятся.

– Не о тебе мы тревожимся, трокинна.

Рук прокручивает ветку в руке, как биту, проверяя вес.

– Тогда о ком? – спрашиваю я.

Рук замахивается. Обезьяна повыше ловит ветку голой рукой, ноги согнуты, ступни упираются в землю.

Если это схватка силы, я боюсь, Руку не сравниться с этими существами, хотя его лицо не выдаёт ни борьбы, ни слабости, ни страха.

Обезьяна стискивает зубы, губы оттянуты назад.

Рук давит вперёд, и обезьяна теряет опору на скользком мху.

Меньшая смотрит на меня, затем снова щёлкает языком.

Почти как предупреждение.

Сначала я слышу рассечение воздуха.

Мягкий свист стали и дерева, летящих кувырком.

Желудок переворачивается.

Я втягиваю воздух.

– Рук! – кричу я, но мой мозг опаздывает на две секунды.

Топор ударяет его прямо в спину.

– Нет!

Он падает на колени.

Кровь булькает у него во рту.

– Нет. Нет. Рук!

Я бегу, ловя его, когда он валится вперёд мёртвым грузом.

Мы вместе рушимся на землю, он придавливает меня, кровь льётся из его рта, из носа, стремительно стекает по бокам.

– Рук, – я трясу его. – Рук!

Тяжёлые шаги пересекают лесную землю. Ботинок появляется на плече Рука, затем давление, когда ботинок вжимается вниз для упора. Рука рывком вытаскивает топор, унося с собой мясо и внутренности.

– Поднимите её, – говорит голос.

Обезьяны оттаскивают Рука назад и отбрасывают его тело в сторону, словно оно ничего не значит.

Сияющими металлическими пальцами Тинмэн хватает горсть моего платья и бесцеремонно поднимает меня.

– Ты убил его!

Я бьюсь, целясь в никуда. Но пощёчина всё же ложится ему на лицо.

Лес замирает, и удар, кажется, разносится по этой тишине.

Его щека вспыхивает красным, но сила удара едва сдвигает его с места.

Ноздри у него раздуваются.

Я готовлюсь к насилию. К ответному удару. К тому, что он закричит на меня или будет трясти, пока у меня зубы не застучат.

Он не делает ничего из этого.

Но его грозовой взгляд остаётся прикованным к моему, напряжение бурлит в радужках.

– Клео, – говорит он, – оставайся с телом, пока мы не сможем прислать кого-нибудь за ним. Фаос и Тарк, отнесите меня и девчонку к Запад.

– Ты оставляешь меня одну с трупом? – спрашивает девушка.

Тинмэн игнорирует её.

Одна из обезьян, кажется, Фаос, обходит Тинмэна. Когда он говорит, голос у него грубый и низкий:

– Связать её?

Тинмэн всё ещё смотрит на меня.

– Нет, – отвечает он. – Не думаю, что это понадобится.

Он проявляет ко мне маленький акт милосердия посреди этой жестокой встречи? Сомневаюсь. Возможно, считает, что я не угроза. Или знает, что уже доказал свою жестокость и готовность её применять.

– Скажи мне, девчонка, – произносит он, – верёвка нужна?

Каждое слово из его уст звучит как выражение отвращения. Будто одного моего присутствия рядом достаточно, чтобы его желудок скрутило.

Но я ни за что не позволю ему связать меня. Если не смогу пользоваться конечностями, шансов на побег будет ровно ноль. Сам факт, что он даёт мне выбор, уже чудо.

– Нет, – выдавливаю я.

– Хорошо, – отвечает он.

Фаос взмывает в воздух. Тинмэн отталкивает меня назад. Обезьяна обхватывает мои плечи толстыми когтями, и меня тут же дёргает от силы его хватки и ударов крыльев. Грязь и листья бьют мне в лицо. Руками не пошевелить, не с когтями, впивающимися в плоть, поэтому я крепко зажмуриваюсь, когда мы отрываемся от земли.

Наверное, оно и к лучшему.

Если мне придётся ещё раз посмотреть на Тинмэна, я, блядь, закричу.

ГЛАВА 38

КЛЕО

Клео напрягает слух, прислушиваясь к далёкому хлопанью крыльев. Она не хочет оставаться одна в тишине леса, и уж точно не среди груды тел.

Она скрещивает руки на груди, задерживает дыхание, сосредотачивается.

Теперь есть только тишина. Девушка выпускает воздух, заполняя тишину, но заполнить можно лишь малую её часть.

Тишина, может, и привычна ей, но темноту она никогда не любила, никогда не чувствовала себя в ней спокойно.

Даже когда она пряталась от Дельфины, это была хорошо освещённая комната. Может, она сжималась за бархатной портьерой или забивалась за мраморную статую, но это никогда не была тёмная комната.

Темнота всегда ощущалась как зыбучие пески.

Глубоко в лесу, под проклятым небом, это чувство возвращается к ней. Будто лес затягивает её вниз.

Как долго ей нужно здесь оставаться?

А потом приходит осознание: ей не нужно.

Она никому не принадлежит. Может, никогда и не принадлежала. Может, она оставалась с Дельфиной, потому что думала, будто другого выбора нет. Но теперь она знает лучше.

Если у неё есть свобода воли, значит, ей не нужно здесь оставаться.

Ничто не мешает ей выйти из этого леса и исчезнуть в стране Оз, где-нибудь, где никто её не знает, где никто ничего от неё не ждёт.

Может, она уйдёт туда, где сможет говорить без давящего ужаса от того, что её услышат.

Девушка отталкивается от большого дуба и делает шаг.

Хруст.

За её спиной ломается ветка.

Не думая о последствиях, она резко оборачивается.

Но там ничего нет.

Никакого движения в тенях. Никакого лесного зверя, проходящего мимо.

Только разбросанные тела мёртвых обезьян и мужчина, который…

Погодите.

Клео бросается вперёд, спотыкаясь в темноте, к месту, где прежде лежал мужчина по имени Рук.

Тело исчезло.

Осталась только мозаика окровавленных листьев.

Она разворачивается на месте, оглядывая темноту, и ничего не находит.

Девушка не знает, что это значит, но знает: ничего хорошего.

Она поворачивается на запад и бежит.

ГЛАВА 39

ДОРОТИ

Полёт к замку Ведьмы Запада жестокий. Не помогает и то, что минута за минутой, километр за километром я всё сильнее злюсь на Тинмэна за то, что он убил Рука. Как он посмел?! Рука больше нет, и вернуть его невозможно, и разве не поэтому я никогда не позволяю себе любить или быть любимой?

Я едва знала его, и всё же потеря настолько телесная, что меня вот-вот вырвет.

Но я быстро сглатываю.

Я не позволю Тинмэну или обезьянам увидеть хоть какую-то эмоцию.

Кроме ярости.

Вдалеке на фоне потемневшего неба начинает вырисовываться замок: несколько острых шпилей и высокая башня на каждом крыле намекают на его огромность.

Мы медленно снижаемся, когти обезьяны впиваются мне в плоть, пока она борется с воздушным потоком.

На короткое мгновение я надеюсь, что она меня уронит, но это никому не поможет, и меньше всего мне.

Замок становится всё больше и больше, а потом мы уже над ним, и он такой огромный, такой укреплённый, что не кажется настоящим. Ничто из этого не кажется настоящим.

Обезьяны перелетают через каменную стену и бесцеремонно сбрасывают нас во внутренний двор, едва задержавшись для посадки, прежде чем снова взмыть в воздух и исчезнуть за западной башней.

Я таращусь на замок. Мы стоим перед большими двойными дверями, дерево вырезано так, чтобы напоминать раскрытые крылья обезьяны. Железные крепления и толстые железные засовы удерживают массивные двери в замковых стенах. По обе стороны от них на каменном фасаде висят фонари, и свет внутри пляшет, как пламя.

Это красиво и ужасающе одновременно.

Сильная металлическая рука обхватывает мою руку, тянет вперёд.

– Не трогай меня, – вырываюсь я из хватки Тинмэна.

– Думаешь, ты здесь главная?

– Уж точно не ты. Иначе нас бы здесь не было.

В его горле раздаётся низкое рычание. Топор пристёгнут у него за спиной, руки далеко от него. Но что-то подсказывает мне: Тинмэну нужна всего секунда, чтобы его любимое оружие оказалось у него в хватке.

Я делаю шаг назад. Он зеркалит меня, будто готов к тому, что я брошусь бежать, хотя железные ворота за нами остаются закрытыми и запертыми.

– Ты войдёшь в этот замок сама или тебя втащат туда волоком. Выбор за тобой, – говорит он.

– И что ты с этого получишь?

– Считаю до трёх.

– Я, что, ребёнок?

– Один, – его ноздри раздуваются.

– Ты терроризировал меня и моего друга. У тебя не было права его убивать!

– Два.

– Ты вообще его знал? У тебя что, нет сердца?

– Три. Нет и нет.

Его плечо врезается мне в живот, рука обхватывает мои бёдра сзади. Внезапно я отрываюсь от земли, закинутая ему на плечо.

– Эй!

Я бью его по спине, но бесполезно. Он явно весь из тугих мышц, мои шлепки для него не досаднее камышинки. Зато с такого положения я вижу ножны его топора и кожаный ремешок, застёгнутый вокруг рукояти, удерживающий оружие на месте. Я расстёгиваю ремешок и рывком вытаскиваю топор. Непристойная тяжесть оружия застаёт меня врасплох, и топор выскальзывает из моей хватки, звеня, когда ударяется о камень.

Тинмэн резко сбрасывает меня вперёд. Ноги ударяются о землю, но сила застаёт меня врасплох, и я падаю назад, на задницу.

– Как ты это сделала?

– Что? – я вскакиваю.

– Как ты взяла топор?

– Я… расстегнула кнопку? – хмурюсь на него.

Он наклоняется и поднимает оружие. В его хватке топор кажется крошечным.

– Никто не может взять мой топор.

– Я только что взяла, – скрестив руки на груди, я делаю шаг вперёд.

– Нет. Ты не понимаешь. Никто не может взять…

Из караульного помещения раздаётся громкий лязг.

Я поворачиваюсь к высоким двойным дверям, образующим главный вход в замок, и смотрю, как они расходятся, а в щели появляется полоска света.

Где-то в глубине надвратной башни гремит цепь, шестерни проворачиваются, распахивая двери.

Здесь нет стражи. Больше нет обезьян.

Только я и Тинмэн.

Дверям требуется несколько долгих секунд, чтобы полностью открыться и показать тёмный вестибюль по ту сторону. Свет фонарей мерцает в тенях.

И из темноты доносится голос:

– Приведи её.

Тинмэн возвращает топор в крепление, а затем снова хватает меня за руку.

– Не трогай мой грёбаный топор, – бормочет он мне.

– Может, попросишь вежливо, – бормочу в ответ.

Ворча, он тащит меня внутрь.

И на этот раз я с ним не борюсь.

Несмотря на то что замок целиком сделан из камня, внутри у Запад почти невыносимо жарко.

Тинмэн ведёт меня вверх по широкой лестнице, затем по коридору, потом ещё по одному, прежде чем тот переходит в громадную галерею, где арочный проём выходит на насест крылатых обезьян. Несколько уже поднялись в воздух, кружат вокруг многочисленных шпилей замка.

Ведьма стоит у этого проёма, спиной к нам.

Тинмэн ведёт меня вперёд и останавливает нас посреди комнаты, прямо под круглой кованой люстрой, где горит сотня белых свечей, фитили потрескивают, когда с балкона налетает сквозняк.

Мы ждём.

Я смотрю на Тинмэна, пытаясь найти хоть какую-то подсказку, чего от нас ждут. Его руки сцеплены за спиной. На поверхности это выглядит как официальная поза перед ведьмой, но, думаю, он просто хочет держать руки ближе к топору. На всякий случай.

Когда ведьма поворачивается к нам, Тинмэн выпрямляет спину, и почему-то я ловлю себя на том, что повторяю это движение, следуя его примеру.

Сцепив руки перед собой, я выпрямляюсь.

Ведьма выходит из теней балкона в пляшущий свечной свет.

Но её лицо…

На ней золотая маска, рот растянут в ухмылке, обнажающей острые резцы. Это копия крылатой обезьяны.

Это настолько неожиданно, что я потрясённо ахаю.

В голове нависает сотня вопросов, но главный из них: что она скрывает за этой маской?

– Лон, – зовёт она. – Проводи Дороти в камеру.

Обезьяна выходит из алькова и хватает меня.

– Подождите, – начинаю я. – Это ошибка. Мне здесь не место.

– У нас была сделка, – говорит Тинмэн.

– Разумеется, – отвечает ведьма. – Но сначала нам нужно поговорить.

– Подождите! – кричу, когда Лон тянет меня к каменной лестнице, уходящей под землю.

– Лучше иди, – шепчет обезьяна краем рта. – Ты не хочешь злить ведьму.

Мы ступаем на лестницу, и Лон даёт мне обрести равновесие, прежде чем повести вниз.

– Что ты имеешь в виду? – шепчу я в ответ.

– Как, по-твоему, мы оказались под её властью? Не по своей воле.

Мы спускаемся всё глубже и глубже, в основание замка.

– Тогда как?

– Магия, – отвечает Лон. – И, если не хочешь служить ей тоже, тебе лучше не привлекать к себе слишком много внимания.

Я захлопываю рот.

Возможно, это лучший совет, который кто-либо был готов мне дать.

Но я не сдаюсь.

Даже близко нет.

Меня заводят в камеру, с трёх сторон окружённую грубо вытесанным камнем, а спереди закрытую железными прутьями. Лон закрывает за мной решётку и поворачивает засов, запирая меня внутри.

– Мне жаль, – говорит она и поспешно уходит.

Лон была не такой крупной, как Фаос и Тарк, но в узком коридоре подземелья занимала почти всё свободное пространство. И теперь, когда она ушла, я понимаю, что напротив, через коридор, есть ещё одна камера.

И внутри кто-то есть.

Мужчина. Бледный, грязный и неухоженный, словно он провёл здесь очень долгое время.

– Привет, – зовёт он.

– Привет.

– Кто ты?

– Я… мой друг называл меня Канзас.

От этого прозвища голос у меня срывается. Рук не заслуживал смерти. Мне нужно было оставить его в Глимминг-Холлоу, где он был бы в безопасности. Это моя вина, что он мёртв.

– Что это за имя такое – Канзас?

– Прозвище.

– А-а-а, – он прижимается лбом к прутьям. – Ты знаешь, почему ты здесь?

– Не совсем. Тинмэн притащил меня сюда.

– Дровосек?

– Есть ещё какой-то?

– Он здесь?

– Да. Ты его знаешь?

– Знаю.

– Он мудак.

Мужчина тихо смеётся, и звук эхом разносится по каменному коридору.

– Да. Да, он такой. Хотя он не всегда был таким.

Я хмурюсь и вступаю в полосу света.

– А когда он таким не был?

– О… очень давно. Посмотрим… сколько я уже здесь? Думаю, два года. Или, может, три, и…

– Подожди, – я сглатываю, сердце начинает колотиться в груди. – Ты сказал, что ты здесь уже годы?

– Да. Примерно столько, думаю.

Два или три года?

Дыхание учащается.

Я отступаю назад и врезаюсь в стену.

О боже.

Годы.

Тётя Эм. Дядя Генри. Я не могу… я должна выбраться отсюда.

Паника ползёт вверх по горлу. Меня мгновенно бросает в жар, края зрения белеют.

Три года без дома.

Ноги сводит судорогой. Я не могу дышать. Оседаю у стены и сползаю вниз, глаза наполняются слезами.

Мне нужно бежать. Я не могу двигаться. Не могу думать. Не могу дышать.

– Канзас, – зовёт мужчина. – Ты в порядке?

Я слышу ветер. Он свистит в трещинах камня.

Прижимаю ладони к глазам, пытаясь сосредоточиться, дышать, делать хоть что-нибудь, кроме как поддаться тревоге.

Не сейчас. Не здесь. Я думала, приступы паники остались в прошлом.

К ветру присоединяется звук капающей воды, звонко падающей на камень.

Я не могу это контролировать.

Не могу остановиться.

Я крепко зажмуриваюсь и проваливаюсь в панику.