Текст книги "Запад Проклятых (ЛП)"
Автор книги: Никки Сент Кроу
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)
ГЛАВА 3
ДОРОТИ
Сильные руки встряхивают меня, вырывая из сна.
Мои глаза распахиваются, но вокруг только темнота и вой ветра. Моему зрению требуется несколько долгих секунд, чтобы распознать в фигуре, стоящей надо мной, дядю Генри.
– Что… – начинаю я, но он перебивает:
– Буря надвигается. Пойду укреплю амбар. Спускайся в погреб с Эм.
И затем он уходит.
Сажусь прямо и моргаю, продираясь сквозь сонную дымку. Меня уже не впервые вытаскивают из кровати в штормовой погреб, но иногда всё ограничивается лишь сильным дождём и громом. Я ненавижу проводить ночь в холодной яме под домом, где вокруг меня только земля.
Я не боюсь темноты. Просто ненавижу весь этот дискомфорт. Мне нравится моя тёплая кровать с хрустящими простынями василькового цвета и толстым белым лоскутным одеялом, которое мы с тётей Эм сшили вместе вторым летом, когда я жила здесь.
Тото лает на меня с изножья кровати. Он смотрит в окно: задние лапы на спинке кровати, передние упёрты в подоконник. Его хвост виляет. Он тявкает, потом тявкает снова.
– Да-да, – говорю я. – Встаю, – откидываю одеяло и ставлю босые ноги на деревянный пол.
Зная, что в погребе будет холодно, я натягиваю носки, а потом свои поношенные кожаные ботинки.
– Как там всё выглядит, Тото? – спрашиваю я, всё ещё немного сонная, присоединяясь к нему у окна. – Стоит лезть в яму?
Он оглядывается на меня через плечо, хвост всё ещё виляет, пока стекло дребезжит в раме. Снаружи флюгер на вершине амбара крутится снова и снова. Большой дуб сбоку от подъездной дорожки качается взад-вперёд под кружащим ветром.
Дождь собирается каплями на стекле, пока накатывают густые тучи, обещая ливень.
Воздух заряжен и яростен.
За кукурузным полем я замечаю вспышку света.
– Эдвард.
Вспышки складываются в узор, повторяющийся снова и снова.
Будь в безопасности.
– Дороти! – зовёт тётя, пока я спешу к прикроватному столику и рывком открываю ящик.
– Минутку, – говорю ей.
Хватаю фонарик и возвращаюсь к окну, щёлкая светом. Включаю. Выключаю. Потом снова включаю.
Ты тоже, – отвечаю я.
Свет Эдварда делает движение крестом, потом гаснет.
Люблю тебя, – значит это.
Я прижимаю фонарик к груди, палец зависает над выключателем.
Снаружи дверь амбара с грохотом распахивается. Флюгер меняет направление.
Небо становится багрово-синюшным.
Утром, когда буря утихнет, я скажу Эдварду «да».
С ним я буду в безопасности. Меня будут любить. Обо мне будут заботиться.
Как я могу хотеть чего-то другого?
Живот скручивает узлом.
Тото мчится к открытой двери моей спальни и лает на меня.
– Иду, – говорю я и бросаю фонарик на кровать.
Натягиваю свитер, бросаясь за псом. Но когда догоняю его в гостиной, он срывается с места, проламывается через дверь-сетку и исчезает в буре.
– Тото! Вернись сюда!
– Дороти, стой! – тётя Эм высовывает голову из открытого люка. Она в халате, волосы убраны под шёлковый платок. – Это опасно!
Я не могу оставить Тото. Мне плевать, насколько это опасно.
Выталкиваюсь за дверь, и меня тут же осыпает пылью и обломками. Я поднимаю руку, прикрываясь ею как щитом, и выхожу в ночь.
– Тото!
Лай доносится слева, и я иду на него к краю крыльца. Нахожу Тото: спина напряжена, хвост торчит прямо вверх. Он лает в ночь.
– Нам нужно внутрь! Тётя Эм ждёт нас…
Воздух меняется.
Волоски у меня на затылке встают дыбом.
Тото рычит.
Я смотрю туда же, куда и он, и замечаю циклон, который движется через кукурузное поле Гилбертов.
Паника наполняет моё тело, мешая дышать.
Молния вспыхивает в вихре, и ночь ревёт, как товарный поезд.
Но в этой буре есть что-то иное.
Торнадо сверкает.
– Тото, – говорю я, но мой голос тонет в порывах ветра. – Нам нужно внутрь!
Борясь с ветром, я наклоняюсь, подхватываю его и крепко прижимаю к груди, пока ветер хлещет по крыльцу.
Каждый шаг мучительно медленный. Доски под моими ботинками дребезжат в креплениях. Одна наконец отрывается, вздымается и пролетает мимо моего лица.
Где-то в доме разбивается стекло. Я бросаю взгляд на амбар, но нигде не вижу Генри. В амбаре тоже есть погреб. Остаётся только надеяться, что он успел туда добраться.
– Дороти! – кричит Эм.
Я не могу втянуть достаточно воздуха, чтобы ответить.
Грохот циклона становится ближе.
Металлический блеск дверной ручки наконец появляется в поле зрения. Я тянусь к ней как раз в тот миг, когда мимо с бешеной скоростью проносится молочный ящик и врезается в мою вытянутую руку. Мой свитер рвётся. Что-то мокрое и тёплое течёт по предплечью.
Быстрее, Дороти.
Быстрее.
Быстрее.
Я могу умереть здесь.
Я умру, если не попаду внутрь.
Снова тянусь к двери, но ветер такой сильный, что я теряю равновесие и падаю на колени. Тото лает, извиваясь в моих руках. Слёзы текут из глаз.
Я не успею. Почему Тото убежал? Он никогда не лает на бури, не так…
Дверь распахивается, и в сумраке появляется тётя Эм.
– Дай мне руку!
Облегчение затапливает меня. Я хватаюсь за неё, и она борется с бурей, изо всех сил затаскивая меня внутрь.
– Не поднимайся! – кричит она, концы завязанного шёлкового платка хлопают у неё на шее.
Окно разбивается, и стекло разлетается по гостиной.
Эм пригибается и ползёт к погребу.
Я следую вплотную за ней.
– Мы почти на месте! – кричит она.
Мы справимся. Мы выберемся.
Дом стонет, как корабль, сражающийся с океаном.
Тётя Эм добирается до лестницы в погреб и спускается по перекладинам.
– Передай мне Тото!
Я ползу вперёд на животе, перехватывая Тото, но мир вдруг вздымается.
ТРЕСК.
Вспыхивает свет.
Я взлетаю в воздух, невесомая, лечу к потолку.
Потом удар.
Меня швыряет обратно на пол, потом снова вверх.
Дом заваливается набок, и я скольжу по половицам, а затем оказываюсь вертикально на противоположной стене.
Любимое кресло дяди Генри проносится через комнату и врезается мне в ноги. Тото лает у меня на руках.
– Я держу тебя! – говорю я ему. – Держу!
Штукатурный потолок трескается, и вокруг нас сыплется крошка.
Я сползаю по стене и сворачиваюсь клубком, прикрывая Тото своим телом, спрятав его в толще своего свитера.
В голове звенит, и давление нарастает у барабанных перепонок.
– Всё будет хорошо, – говорю я и вдыхаю его запах.
Он пряный и сладкий. Очень его. Тётя Эм всегда говорила, что для собаки у него самый странный запах, будто горящие дубы.
Сейчас он даёт мне утешение, пока мир крутится и крутится.
Пожалуйста, дай мне выжить.
Пожалуйста, дай нам пережить это.
Потолок ходит волной. Трещина расползается паутиной, затем балка ломается пополам, пробивая штукатурку.
И летит прямо на меня.
ГЛАВА 4
КЛЕО
Ведьма Востока петляет по полю подснежников, подхватив платье и сжав ткань в кулаке, чтобы не испачкать подол юбки.
– Где? – требует она, глаза широко распахнуты и безумны.
Клео никогда не знала свободы.
Рождённая под кровавой луной, она была проклята с первого вдоха. Или, по крайней мере, так ей говорили. Возможно, именно поэтому мать отдала Клео Ведьме Востока ещё до того, как она стала достаточно взрослой, чтобы говорить.
Её первые воспоминания были воспоминаниями об отчаянии.
Она хотела угодить ведьме. В конце концов, она должна была быть подарком, разве нет? А подарки не должны надоедать, раздражать или приводить в ярость.
Молчи, – говорила себе Клео. Это правило ей пришлось выучить самой, инстинктивно.
Дельфина, Ведьма Востока, любила звук собственного голоса, а значит, голос Клео должен был молчать.
И теперь, что неудивительно, слова её подводят.
Она здесь не случайно, чуть южнее Дороги из Жёлтого Кирпича, посреди поля подснежников.
Но случайно или нет, указания были расплывчатыми, детали мутными.
– Там, – говорит Клео и указывает в какое-то случайное место слева от Дельфины.
Дельфина ворчит и топает прочь.
Ветер меняется, и старые дубы, окружающие поле, скрипят от отчаяния.
Клео осматривает лес, ожидая.
Иногда по ночам, когда она наконец оставалась одна после того, как ведьма крепко засыпала, одурманенная Маслом, пьяная от озрума, Клео читала себе вслух в тусклой тишине, просто чтобы напомнить себе, что у неё есть голос.
Было легко забыть форму слов, мелодию того, что казалось случайными буквами, нанизанными вместе, чтобы образовать надежду, дружбу и силу.
Надежда казалась сказкой.
Дружба – ложью.
Сила – наркотиком.
В большинство дней Клео просыпалась на рассвете, чтобы приготовить ведьме ванну, а потом чай. Чай был нужен ей, чтобы прояснить голову и прогнать похмелье. Соляная ванна была нужна, чтобы облегчить ломоту в костях.
Как только ведьма заканчивала завтракать, Клео убирала всё, чтобы подготовиться к обеду, потом к ужину, ещё одной ванне, новым наркотикам.
Станет ли этого когда-нибудь достаточно?
Клео не была уверена.
Да и имело ли это значение? Она была проклята. Возможно, не Великим и Ужасным, но проклятие есть проклятие.
Ей просто нужно было выжить.
Она не думала, что существует другой вариант.
По крайней мере, пока Ведьма Запада не предложила ей один.
Общеизвестно, что Ведьмы Краёв часто враждуют друг с другом, и, видя всё изнутри, Клео посвящена в правду: Дельфина боится Запада.
Запад сильнее Востока. А это значит, что Дельфина глубоко внутри знает: она не заслуживает править. Она Кардинальная3 Ведьма лишь потому, что податлива. Временная фигура.
Чего добилась Дельфина за годы после Великой и Ужасной Войны?
Ничего.
Лишённая амбиций, Дельфина могла лишь бесцельно проводить дни в поисках удовольствий. И единственное, что она умела делать хорошо, – обжираться плодами своего положения. Деньги, наркотики, власть, хлеб и сладости. Восточный Край известен как житница Оз, и там нет недостатка в излишествах.
И теперь Ведьма Запада готова выступить против неё.
Клео не должна была рассуждать о делах Кардинальных Ведьм, но не могла не гадать, почему Запад выбрала именно её?
В большинстве дней Клео была верна Дельфине, почти до крайности. Возможно, Дельфина была ужасной матерью, но она была единственной материнской фигурой, которую знала Клео, и предать её Клео никогда не приходило в голову.
Но, как и в большинстве переворотов, достаточно было правильного шёпота в правильное время.
Чем старше становилась Клео, тем меньше ей хотелось подчиняться. Всё началось с давления в груди однажды ночью, когда Дельфина решила, что Клео посмотрела на неё не так, а значит, должна всю ночь стоять на четвереньках и оттирать каменные полы.
Потом снова, позже, это давление вернулось, сопровождаемое скрежетом зубов, когда Дельфина потребовала, чтобы Клео переделала завтрак, потому что он был недостаточно горячим.
А потом случился взрыв.
Дельфина приказала Клео вручную выстирать все до единого свои двадцать семь шёлковых халатов к рассвету. Задание, на которое у Клео ушло бы несколько дней.
Клео сорвалась.
Она накричала на Дельфину.
Слова выходили неправильно, и только половина из них имела смысл, но её понесло, и она не могла остановиться.
Остановила её только пощёчина.
Удар удивил Дельфину не меньше, чем Клео.
При всей своей жестокости, при всех ужасных вещах, которые она совершила с Восточным Краем и людьми, населявшими его, в своём бесконечном стремлении к власти и значимости Дельфина никогда не поднимала руку на Клео.
Клео потёрла саднившее место, молча.
А Дельфина, раздувая ноздри, развернулась и умчалась прочь.
Возможно, это и стало началом конца.
Давление вернулось и больше не уходило.
Клео не знала, как сбежит от Дельфины, но была полна решимости это выяснить.
Она никогда бы не догадалась, что Ведьма Запада вложит решение прямо ей в руку.
А решение? Длинное узкое перо, сиявшее, как нефтяная плёнка.
Перо принадлежало крылатой обезьяне. Ведьма Запада дала его Клео и просто велела показать Дельфине.
Увидев перо, Дельфина, вероятно, почувствовала, как её шаткая хватка на власти ослабевает. Если крылатые обезьяны, принадлежавшие Западу, летали над Востоком, значит, они вторгались, нарушали правила, и кто мог приказать им сделать такое?
Эта никчёмная, самовлюблённая, тщеславная Ведьма Запада.
Дельфина стиснула зубы и сказала:
– Покажи мне где.
Теперь они здесь, южнее Дороги из Жёлтого Кирпича, посреди поля подснежников. Как и было велено. Ведьма Запада сказала, что позаботится обо всём остальном.
– Здесь? – спрашивает теперь Дельфина и отпускает юбку, раскидывая руки.
– Думаю, да, – отвечает Клео, потому что что ещё ей делать? Сколько ещё она должна тянуть время?
А затем…
Грохот сверху. Следом пронзительный свист.
Клео и Дельфина одновременно поднимают головы.
«Остальное», как оказалось – это дом, падающий с неба.
ГЛАВА 5
ДОРОТИ
Когда прихожу в себя, то обнаруживаю, что обломки потолка навалены поверх моего тела. Куски штукатурки и сломанные доски. Когда вдыхаю, в лёгких появляется хрип. Пыль покрывает язык и горло, вызывая приступ кашля, а сотрясение от кашля рассылает по рёбрам обжигающую боль.
Когда мне наконец удаётся сделать полный вдох, я зову Тото. Звук его когтей, цокающих по деревянному полу, доносится слева. Он появляется в поле моего зрения, шерсть немного взъерошена, но в остальном пёс цел.
– Слава богу, с тобой всё в порядке.
Он виляет хвостом.
Я оглядываюсь и вижу, что дом превратился в полный разгром.
Почти всё не на своих местах. Кухонный стол стоит в гостиной. Любимое кресло дяди Генри лежит на боку поверх закрытой двери погреба. Корзина тёти Эм с клубками пряжи покоится в кухонной раковине, клубки разбросаны по всей комнате.
Сумрачный синий свет льётся сквозь зубчатые остатки ближайшего окна, обводя стекло полуночным серебром.
Сколько я была без сознания? Утро сейчас или ночь? Трудно сказать, и если бы я не знала лучше, подумала бы, что эта жуткая темнота означает, что буря до сих пор несётся по равнинам.
Я сглатываю и морщусь от саднящей боли в горле.
Вода. Мне нужна вода.
Мои движения медленные и неуклюжие, но мне удаётся сдвинуть обломки в сторону, чтобы сесть прямо, а потом, опираясь на стену позади себя, подняться на ноги.
Мир качается.
В ушах звенит.
Я пробираюсь через комнату к холодильнику и дёргаю за металлическую ручку. Как только дверца открывается, всё содержимое вываливается наружу. Стекло разбивается у моих ног. Сливки расплёскиваются по полу. Маринованная капуста с мокрым шлепком пачкает носки моих ботинок.
Кувшин с водой не добрался так далеко. Он лежит на дне холодильника в куче стеклянных осколков. Остатки воды вытекают наружу.
Меня внезапно мучит жажда.
Я пробую кран, но из него ничего не течёт.
Поворачиваюсь к ванной, и зрение качается из стороны в сторону. В голове глухо пульсирует, и от резкого движения боль перекатывается к месту между глаз.
Когда я инстинктивно поднимаю руку, чтобы помассировать ноющее место, пальцы возвращаются красными от полузасохшей крови.
– Отлично, – бормочу я.
Ведя рукой по стене для равновесия, я добираюсь до ванной и смотрю на своё отражение в зеркале. Только зеркало треснуло, и моё отражение множится на дюжину крошечных версий меня самой.
Ни одну из них я не узнаю̀.
Волосы выбились из кос. Губа рассечена. На лбу распускается фиолетовый синяк вокруг глубокого пореза над переносицей.
Я прожила на ферме достаточно долго, чтобы знать о сотрясениях всё. Когда мне было семь и я дурачилась в амбаре, мне на голову упало полное ведро молока. Именно тётя Эм поставила мне диагноз «сотрясение», когда меня замутило, а потом вырвало.
Я прислушиваюсь к остальному телу. Меня тошнит?
Голова гудит.
Бум. Бум. Бум.
Подождите…
Это не моя голова.
Я возвращаюсь в коридор и снова слышу этот звук, на этот раз на кухне.
Он доносится из двери в погреб.
– Тётя Эм!
Я бросаюсь обратно в главную комнату и падаю на колени, борясь с креслом дяди Генри, чтобы сдвинуть его в сторону. Как только дверь освобождается, я хватаюсь за утопленную ручку и поднимаю её.
– Я здесь, Эм. Кажется, буря закончилась, и…
Белое пятно, порыв воздуха, затем мерцающий синий свет.
Женщина набрасывается на меня, дикая, как зверь.
– Это она тебя послала?
– Какого х…
Я отползаю назад на заднице, но она мгновенно оказывается на мне, пальцы смыкаются на моём горле.
– Это она тебя послала? – снова визжит она.
Её глаза широко распахнуты, рыжие волосы спутаны в беспорядочный клубок. От её дыхания веет резкой кукурузной самогонкой и застарелым табаком.
– Я… не… – стараюсь выдавить слова, но её пальцы сильнее давят на моё горло.
Зрение сужается. Я бью ногами, пытаясь сбросить её с себя.
– Восточный Край – моя территория, – говорит она, раздувая ноздри. Воздух вокруг неё вспыхивает синим, как молния. – Запад его не получит. Он мой!
Тото лает. Женщина оборачивается, и из её горла вырывается крик ужаса.
Она отползает назад и вытаскивает палочку из кармана платья.
– Прочь, зверь!
Она взмахивает ею в его сторону. Тото отлетает назад и врезается в открытый кедровый сундук тёти Эм. Крышка захлопывается, замок щёлкает.
Тото продолжает лаять внутри, скребя когтями по дереву.
– Я не знаю, кто ты, мать твою, и как попала в наш погреб, но это мой пёс, и он…
Она поворачивает палочку на меня, делая два быстрых взмаха.
Через несколько секунд меня с силой опускает на колени.
– Скажи, кто тебя послал, – говорит она.
– О чём ты говоришь? Это мой дом!
– И он приземлился на меня!
Она кружит по комнате, разглядывая некоторые картины Эм и один из семейных портретов в рамке, который каким-то образом всё ещё держится на стене.
Пока она стоит ко мне спиной, я пытаюсь подняться, но без толку. Меня словно приклеили к полу.
– Кто ты? – спрашивает она, когда снова поворачивается ко мне.
– А ты кто?
Она обнюхивает меня и склоняет голову, рассматривая так, будто я утонувший червяк, заползший в поисках земли получше.
– Кто я? Я – Дельфина, Ведьма Востока, повелительница этих земель, на которые ты и… – она оглядывает разбитый дом и морщится, – твой дряхлый дом приземлились. Так что назови своё имя, девчонка, пока я не вырвала его из твоего горла.
Палочка снова направлена на меня, её запястье выгнуто, готовое к взмаху.
У меня точно сотрясение. Другого объяснения нет.
Эта женщина заявляет, что она ведьма, и таскает с собой палочку, будто волшебную.
Так что, может, мне просто нужно подыграть, пока разум не придёт в себя?
– Моё имя, – говорю я, – Дороти Гейл.
Дельфина замирает до жути неподвижно. Её выражение невозможно прочитать, но костяшки пальцев белеют, пока она сжимает свою палочку.
В воздухе повисает нарастающее напряжение, почти как перед приближением бури.
– Думаю, я знаю, кто тебя послал, – говорит она и бросается на меня.
Когда ведьма сталкивается со мной, мы обе падаем назад. Я ударяюсь о стену, и воздух вылетает из лёгких.
– Я убью тебя, а потом убью их всех!
Её палочка взлетает, тычет мне в бок. Боль пронзает рёбра, давление нарастает в груди. Мне кажется, я могу лопнуть изнутри.
Что, чёрт возьми, происходит?
Боль расползается наружу, заполняя каждую пустоту, и мой слепой инстинкт – бежать, бежать далеко и быстро.
Но это мой дом, разве нет?
Я имею право быть здесь.
А эта женщина – нет.
Пока слёзы застилают мне зрение, я упираюсь ступнями в деревянный пол и отталкиваю её изо всех сил.
Ведьма отшатывается назад. Зубы у неё стиснуты, глаза налиты кровью.
Возможно, когда-то она была хорошенькой: длинные рыжие волосы, россыпь веснушек на тонком благородном носу. Но сейчас она выглядит дикой и обезумевшей, и я не знаю, как заставить её остановиться.
Она снова визжит и наступает на меня.
Я отскакиваю в сторону. Она врезается в стену.
Я тянусь к ближайшему предмету, какой могу найти, – к одному из старых маслобойных горшков тёти Эм, тому самому, с трещиной посередине, который теперь годится только для хранения пряжи. Хватаю его за горлышко и разворачиваюсь.
Хрясь.
Горшок попадает ведьме по лицу, и от силы удара её разворачивает. Изо рта брызжет кровь.
Она проверяет челюсть, шевеля ею, и выплёвывает коренной зуб.
Тот со звоном отскакивает по половицам.
– Как. Ты. Посмела!
Она бросается вперёд и бьёт меня тыльной стороной ладони по лицу.
Перед глазами вспыхивают звёзды.
Я вслепую пошатываюсь вперёд и натыкаюсь на кухонную стойку, шаря руками в поисках оружия. Чего-нибудь. Чего угодно.
Меня шатает.
Женщина хватает меня за ночную рубашку и дёргает, разворачивая к себе.
Мои пальцы нащупывают твёрдый предмет, и в последний миг я хватаю его, не заботясь о том, что это.
Я замахиваюсь вниз.
Предмет мгновенно врезается в неё.
Я сразу понимаю, что это.
Дядя Генри с ранних лет заставил меня научиться забивать свиней. Некоторые зимы забой скота был единственным способом выжить.
И я знаю точный звук, с которым лезвие входит в плоть.
Глаза женщины каким-то образом становятся ещё шире. Кровь просачивается из её шеи там, где рукоять ножа торчит из бледной кожи.
Тёмный багрянец расползается по белизне её платья.
Её губы шевелятся, будто пытаются сложить слова, но слышен только звук крови, заполняющей трахею.
Она бросается на меня, пальцы скребут по моей ночной рубашке. Кровь бьёт из раны, забрызгивая мне лицо, заливая грудь.
Она наваливается на меня, и мы, спотыкаясь, проходим через сломанную дверь-сетку, спотыкаясь, пересекаем переднее крыльцо. Её пальцы похожи на когти, впивающиеся в меня, и ужас от того, что я сделала, заставляет мир кружиться, а желудок скручиваться узлом.
Вместе мы вываливаемся во двор, и мои ноги путаются в высокой траве.
Мы падаем. Теперь она просто мёртвый груз, а я моргаю, глядя в небо, дыша поверхностно и быстро.
Я в безопасности?
Она мертва?
Я убила её.
Секунды тикают. Она не двигается. Ни единого вдоха.
Кажется, да.
Кажется, я убила её.
Ужас просачивается мне в вены.
Я сталкиваю её с себя, переворачиваюсь на четвереньки, и когда наконец поднимаюсь на ноги, понимаю, что у меня есть зрители.
Не один, не двое. По меньшей мере дюжина людей. Рты раскрыты, глаза широко распахнуты. Они стоят под потемневшим небом, окантованным полуночным серебром.
– Она убила ведьму, – говорит один из них.
– Мы свободны! – кричит другой.
– Слава великой волшебнице! – выкрикивает третий мужчина.
Они кричат, празднуя, вздымая кулаки к небу.
– Что, нахуй, происходит? – кричу я.
