Текст книги "Запад Проклятых (ЛП)"
Автор книги: Никки Сент Кроу
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)
ГЛАВА 24
ДОРОТИ
– Душу? – повторяю я, но Генриетта закрывает глаза и что-то бормочет себе под нос, глубоко хмуря свои редеющие брови.
Через несколько минут её глаза резко распахиваются, и она говорит:
– Больше сказать нечего.
– Но… – начинаю я.
– Ступайте, – говорит она, игнорируя мой вопрос и выпроваживая нас.
Нас проводят обратно через полупрозрачную занавеску в главную часть лавки. Я разочарована, но Рук, кажется, ничуть не смущён. Я хотела большего. Хотела ответов. А не туманных предупреждений и расплывчатых пророчеств.
Рук подходит к входной двери, тянет её на себя, и колокольчик звенит.
Я собираюсь последовать за ним, но Генриетта хватает меня за запястье и тянет назад.
– Одну минуту наедине с девушкой.
Рук прищуривается.
Я хмурюсь. Это какой-то трюк?
– У меня нет денег, чтобы заплатить. Деньги были его, и вы сказали…
– Это за счёт заведения.
В груди распускается семя возбуждения. Может, она скажет мне, как попасть домой, и мне не придётся пересекать остаток этой проклятой земли. Не придётся умолять волшебника принять меня.
– Подождёшь меня снаружи? – спрашиваю я Рука.
– Конечно.
Он выходит за дверь, оставляя меня одну.
– Что вы…
– Ты уже влюблена в него? – перебивает меня Генриетта.
– Что? – слово выходит криком, переплетённым с нервным смехом. – Простите. Я… мы только встретились. Он и я.
– Я не сужу любовь по срокам, – Генриетта приподнимает бровь.
Моё возбуждение сдувается. Это не имеет никакого отношения к дому. На самом деле я начинаю сомневаться во всём, что она сказала Руку, потому что это кажется настолько неправдоподобным, будто сказка.
– Мы не любовники, – говорю я.
Хотя технически я его поцеловала и технически вожделела этого мужчину, пока он ел чёртову малину.
Генриетта хватает меня за вторую руку, её пальцы сжимаются, как тиски. Теперь кожа к коже, жар несётся от её прикосновения, и всё же меня пробирает дрожь.
– Предупреждение, – она наклоняется ближе и понижает голос: – Твоя любовь из тех, что меняют ветер и ломает звёзды, – её напряжённость почти вибрирует вверх по моей руке. – Твоя любовь из тех, что поджигает всё, к чему прикасается.
Трепет поднимается к горлу, крадя дыхание.
Я оглядываюсь через плечо на окна с переплётами в передней части лавки, где снаружи ждёт Рук. Он улыбается группе жителей Края, когда они проходят мимо, и несколько из них поворачиваются друг к другу, шепчутся, потом хихикают, задерживая на нём взгляды, пока не исчезают из виду.
В глубоких тёмных закоулках моего разума есть голос, который говорит: я не могу влюбиться в этого загадочного мужчину, когда он даже не знает, кто он, когда он может оказаться кем угодно, с каким угодно грязным прошлым. И, судя по всему, без души.
Но есть и другой голос, не такой робкий, дерзкий и смелый, который говорит: а почему нет?
Почему я всегда должна выбирать безопасное, предсказуемое?
Словно почувствовав моё внимание, Рук снова поворачивается ко мне, ловя мой взгляд через окно. Его улыбка становится шире, и он подмигивает.
Трепещущая энергия почти гудит на задней части моего языка.
Он может быть кем угодно, но он также может быть моим.
То есть если я вообще верю в гадания и предсказания будущего. Если верю в любовь, которая воспламеняет. Я не уверена, что верю. Даже у Генри и Эм, которые любят друг друга глубже всех, кого я когда-либо встречала, нет такой всепоглощающей любви. Их любовь нежная, тихая и прекрасная. В ней нет ничего разрушительного.
– Думаю, вы ошибаетесь, – я снова поворачиваюсь к Генриетте.
– Нет, – настаивает она.
– Я даже не отсюда. Я возвращаюсь в Канзас. К тёте и дяде и… и я возвращаюсь домой.
– Правда? – склоняет она голову.
– Да? И там у меня кое-кто есть.
– Правда?
– Да, – повторяю я, уже твёрже.
Но даже когда я это говорю, это не кажется правдой. Я собиралась принять предложение Эдварда до того, как циклон налетел на ферму, но часть меня испытывает облегчение, что у меня не было такой возможности.
– Отмахивайся сколько хочешь, – говорит Генриетта, но я читаю между строк.
Отмахивайся на свой страх и риск.
– Я буду осторожна, – говорю я, просто чтобы её успокоить. Может, чтобы успокоить себя.
Я не могу остаться на этой странной земле и влюбиться в странного мужчину без воспоминаний. Даже если он до невозможности красив и обаятелен.
Генриетта отпускает меня.
Я спешу к двери, но прежде чем успеваю сбежать, Генриетта произносит ещё одно предупреждение:
– И с Тинмэном тоже будь осторожна.
– Надеюсь, мне не суждено влюбиться ещё и в него, – говорю я со смешком.
Старуха ничего не отвечает.
Мы смотрим друг на друга несколько долгих безмолвных секунд, а затем она исчезает за занавеской, и ткань проглатывает её с шорохом воздуха.
– Ну? – Рук подстраивается под мой шаг.
Я иду быстро и без направления. Мне просто нужно выбраться.
Шаг Рука нетороплив. Ему не приходится особенно напрягаться, чтобы поспевать за мной.
– Прости, но, кажется, она может быть шарлатанкой.
– Почему?
– Потому что.
Как объяснить всё, что сказала мне Генриетта, и не прозвучать совершенно безумной? Или, может, он решит, что я лгу, чтобы оправдать свой поступок прошлой ночью, когда поцеловала его.
Или хуже – что, если он ей поверит?
– Канзас, – в его тоне слышится мягкое давление и лёгкое разочарование.
Я останавливаюсь. Мы теперь в парке, и Волшебник Оз нависает над нами. Свет свечей у алтаря мерцает вокруг. Мужчина, продававший палочки, исчез, и вместо него стоит тележка с карамельной кукурузой.
Я решаю, что не стану рассказывать ему о предупреждении насчёт нас. Никаких «нас» нет. Это нелепая мысль.
– Она просто повторила своё предупреждение о Тинмэне. Ты слышал, как она сказала, что он близко?
– Слышал.
– Ты не переживаешь?
– Не особенно.
– Почему нет?
Он подходит к тележке продавца и отдаёт серебряную монету в обмен на бумажный пакет попкорна. Ест, пока идёт.
– Она сказала, что он меня любит.
– Он любит тебя, но хочет твоей смерти, – я стараюсь не закатить глаза.
– Любовь всегда побеждает.
– Правда?
– Да, – он подбрасывает кусочек попкорна в воздух и ловит ртом.
– Это сентиментальность дурака, – теперь я всё-таки закатываю глаза.
Мы проходим мимо двух жителей Края, мужчины и женщины. Мужчина что-то шепчет своей спутнице, и она поднимает взгляд на Рука, её глаза расширяются. Они цепляются друг за друга и растворяются в новых перешёптываниях, пока мы сворачиваем на следующую улицу.
– Начинаю думать, что в тебя влюблены все, – бормочу я.
– Что ты сказала?
– Ничего.
Он улыбается мне через плечо и продолжает идти.
Когда мы возвращаемся в гостиницу Реми, то застаём Ану и ещё одного члена совета, ожидающих нас. Нам с Руком должны подогнать новые наряды для сегодняшнего праздника.
Нас разделяют, потому что лавки находятся в разных концах Холлоу. Второй член совета забирает Рука. Ана подхватывает меня под руку и ведёт за собой.
Она болтает, пока мы идём. Рассказывает мне историю Холлоу, как когда-то это был ничем не примечательный городок, пока Волшебник и Кардинальные Ведьмы не построили Дорогу из Жёлтого Кирпича. Теперь это сердце Восточного Края, и почти никто не проходит через Восток, не побывав в Холлоу, потому что Дорога из Жёлтого Кирпича идёт прямо через него.
В магазине платьев меня ждут три молодые женщины с сантиметровыми лентами на шеях, подушечками для булавок на запястьях и рядами платьев, выставленных позади них.
Мне предлагают бокал шампанского, затем проводят на приподнятый подиум, и женщины принимаются за работу.
Снимают мерки. Обсуждают, какой цвет подойдёт мне больше всего – красный. Какой крой лучше всего сядет по фигуре – бальное платье. Какая длина будет лучше смотреться при моём росте – в пол. Час спустя я стою на подиуме в тёмно-красном бальном платье с огромной юбкой и расшитым драгоценными камнями лифом.
– Оно, должно быть, стоит целое состояние, – я поворачиваюсь влево, потом вправо, разбирая каждый сантиметр платья в отражении напольного зеркала. Осторожно взяв юбку в руку, приподнимаю её, чтобы покружиться, и серебряные туфельки ярко сияют на фоне красного.
Каким-то чудом платье сидит на мне идеально, обхватывая талию и расходясь от бёдер пышной юбкой. Камни, серебряные, как и туфельки, напоминают мне звёзды, они вшиты в лиф и рассыпаны по всей юбке.
– Для нашей великой и могущественной освободительницы цены нет, – говорит одна из швей.
– Я бы хотела, чтобы все перестали меня так называть.
– Но это правда, – говорит Ана.
– Я просто оказалась в нужном месте в нужное время.
Или не в том месте, смотря как посмотреть.
Самая высокая из трёх женщин проверяет, как платье сидит у меня на спине.
– Мы свободны благодаря вам. Вы совершили для нас великий поступок.
– Даже если так, я не могу принять этот подарок.
Хотя очень хочу. У меня никогда не было ничего настолько изящного. Вся моя одежда до сих пор была либо из секонд-хенда, либо сшита вручную.
И куда бы я вообще пошла в таком платье? В нашей сельской части Канзаса нет балов. Ближайшее, что у нас есть, – праздник урожая.
Я приподнимаю юбку и снова поворачиваюсь, любуясь мастерством, красотой наряда. В нём я не чувствую себя собой. В зеркале отражается кто-то другой.
И почему-то от этого мне хочется плакать.
Это напоминание о жизни, к которой я возвращаюсь, и о той, которую хочу, но которой у меня нет.
Жизнь, которую я хочу, – это… что-то другое. Не сбор урожая. Не шитьё собственных платьев из обрезков.
Дыхание учащается. Я хочу вернуться домой. Мне нужно вернуться домой. Эм и Генри будут ждать меня, и я обязана быть рядом, чтобы помогать.
Ана замечает влажный блеск в моих глазах и понимает его неправильно.
– Вам не нравится?
– Нравится, – говорю я почти шёпотом.
– Тогда?
– Я…
Первым порывом было сказать, что я этого не заслуживаю, но разве мы все не заслуживаем чувствовать себя красивыми? Быть украшенными искусством?
– Я не могу, – вместо этого слышу собственный голос и сдерживаю слёзы.
Но ближайшая ко мне швея, та, что в угольном блейзере и с яркими изумрудами в ушах, сжимает мою руку.
– Пожалуйста, Дороти, мы настаиваем.
Все они дружно кивают. И всё решено.
Великолепное красное бальное платье, которое, должно быть, стоит дороже нашей фермы в Канзасе, теперь моё.
ГЛАВА 25
ПУГАЛО
Мне скучно, а Канзас нет уже несколько часов.
Когда мы расстались, меня отвели в магазин мужской одежды на северной стороне города. Мне подогнали пиджак, брюки, рубашку на пуговицах. Больше всего я им понравился весь в чёрном.
Кто я такой, чтобы спорить с совершенством?
На чёрном галстуке я их останавливаю.
– Может, попробуем немного цвета? – предлагаю я.
В магазин мужской одежды меня отвёл Финк, член совета с густыми усами и круглыми очками. Затем вокруг меня засуетились Брем и Урма, брат с сестрой, известные своей мужской одеждой. Брем пахнет водкой и отчаянием. Урма пахнет Маслом и сожалением.
Но когда они вместе работают над своим ремеслом, от них пахнет звёздами и чарами.
Брем снимает три узорчатых галстука, все оттенков баклажана.
– Не эти. Вон тот, – указываю на галстук, висящий на краю стойки.
Они переглядываются. За ним идёт Урма, накидывает его мне на шею. Завязывает быстрыми, точными движениями. Пальцы у неё длинные и покрыты шрамами. По возрасту она вполне могла быть из тех, кто сражался во время Великой и Ужасной Войны. Это объяснило бы Масло и сожаление.
Мы собираемся, чтобы полюбоваться моим отражением.
– Это не цвета Холлоу, – брови Финка опускаются ниже оправы очков.
Они в этом месте одержимы единообразием. Только фиолетовый и зелёный. Я их не виню. Прекрасное сочетание цветов.
– Мне нравится красный, – говорю я.
– Очень хорошо. Значит, красный, – кивает Финк.
Когда наряд утверждён, мы с Финком возвращаемся в «Красный Странник». Мы ждём у камина возвращения Канзас.
Пока жду, я перебираю миску орехов. Тут кешью, арахис, грецкие орехи и фисташки. Я предпочитаю пекан. Засахарённый.
Колено Финка под столом подпрыгивает. Сейчас он цедит озрум из стеклянного стакана.
– С вами всё в порядке? – спрашиваю я.
Он вытаскивает золотые карманные часы из внутреннего кармана жилета. Проверяет время.
– До начала бала ещё несколько часов, но у меня есть дела, которыми нужно заняться до этого, а я пообещал Ане, что не оставлю вас без присмотра.
– Уверен, они скоро будут.
Я отправляю в рот кешью. Финк смотрит на дверь. Делает ещё один глоток озрума. Его колено подпрыгивает сильнее.
Финк, насколько я понял, следующий в очереди на место провоста. Подозреваю, что присмотр за мной он воспринимает как нечто вроде няньканья, и, как это ни назови, и то и другое ниже его достоинства.
– Знаете, – я раскусываю грецкий орех, – я уже большой мальчик. Наверняка смогу сам себя развлечь, если вам хочется сбегать по делам.
– Мне велели оставаться рядом с вами, – он наконец смотрит на меня.
– Хммм.
– Что? – его глаза сужаются.
– Они не доверяют кому-то из нас?
– Что вы имеете в виду? – он хмурится сильнее.
– Вам дают чёткое указание, будто вы не способны справиться с собой, а мне дают сопровождающего, будто я не способен сам найти дорогу.
Передняя дверь открывается. Внутрь врывается прохладный ветерок. Не Канзас. Я снова поворачиваюсь к Финку.
Есть в этом мужчине что-то ещё, что заставляет меня в нём сомневаться. Может, всё дело в усах. С бородой я бы ещё смирился, но усы?
Он не сказал этого прямо, но я заметил, что рядом с Канзас он становится особенно нервным. Не уверен, что он до конца верит в то, что Канзас – великая освободительница, как утверждают все остальные.
А то, как он обдумывает мой вызов, ставит под сомнение мотивы каких-то расплывчатых «они», хотя на самом деле я имею в виду Ану и он знает, что я имею в виду Ану, заставляет меня думать, что он тоже не вполне предан лидеру Холлоу.
– Вы правы, – говорит он. – Она постоянно мной пренебрегает.
Вот оно.
– У меня сегодня есть дела поважнее, чем нянчиться с мужчиной без воспоминаний. Без обид.
– Никаких обид.
Я немного обижен.
– Вы просто подождёте здесь, пока они вернутся? – спрашивает он.
– Конечно. Огонь тёплый, закуски хорошие. Чего ещё может желать мужчина без воспоминаний?
Он кивает, затем допивает остатки озрума.
– Если вы уверены…
– Вполне.
– Хорошо.
Он отодвигает стул.
– Хорошего вечера.
И уходит.
Я считаю до десяти. Хватаю горсть орехов. И следую за ним за дверь.
Финк ниже меня как минимум на четверть метра, но движется быстро.
Выйдя из «Красного Странника», он поворачивает направо, дальше в сердце города. Я держусь от него по меньшей мере в десяти шагах, но его ничуть не волнует то, что происходит за спиной, и мысль о том, что за ним могут следить, явно никогда не приходила ему в голову.
Безрассудный. Наивный.
В конце узкой улицы мы выходим на другую городскую площадь, где в центре воздвигнута статуя. Эта изображает женщину в развевающемся платье, размахивающую палочкой, направленной в небо. У этой статуи нет алтаря, нет мерцающего света свечей. Более того, проходя под ней, я замечаю несколько граффити у её ног. «Злая» написано баллончиком поперёк её левой туфельки. «Жадная ведьма» – на икре. На правой ступне огромная «W», обведённая кругом.
Должно быть, это Ведьма Востока. Эти люди явно ненавидят ведьму и любят волшебника.
Рад за него.
От статуи Финк направляется на север, ведя нас обратно к Дороге из Жёлтого Кирпича. Здесь лавки тёмные, с табличками «ЗАКРЫТО» в окнах. Все уходят рано из-за бала. Праздник на устах у каждого встречного.
Когда лавки редеют и их сменяют приземистые дома жителей Краёв, я увеличиваю расстояние между нами. Чем меньше здесь жителей Краёв, тем легче заметить моё присутствие.
В поле зрения появляется Дорога из Жёлтого Кирпича, и Финк наконец добирается до места назначения: караульного дома.
Это трёхэтажное здание из чёрного камня. Вход – двойная дверь в арочной каменной нише. Дерево входной двери толстое, окованное железом, на окнах такие же железные решётки. Тяжёлые портьеры на всех окнах задёрнуты, но в каждой комнате горит свет, и силуэты ходят туда-сюда.
Здание кипит жизнью.
К счастью, Финк обходит его сзади, где стражник устроил себе перекур.
Дым клубится в серебряном свете фонарных столбов. Я подбираюсь ближе, держась теней у ближайшего здания.
– Разведчики уже что-нибудь заметили? – Финк зажигает собственную сигарету, крутанув зажигалку, резко выдыхая.
– Он примерно в двух часах отсюда, – стражник стряхивает пепел с кончика сигареты.
– Крайс, – бормочет он.
– Ага, – говорит стражник.
Крайс был Кардинальным Богом. Богом Юга. Иногда его имя используют как ругательство. Из всех богов Крайс был самым переменчивым.
– Именно сегодня, – говорит Финк и снова затягивается сигаретой.
– Праздник может всё упростить. Все важные люди будут там, включая девушку.
Девушку. Канзас.
Финк кивает и выпускает дым через нос.
– Нужно убедиться, что тревогу не поднимут, когда он прибудет. Мы потеряем элемент неожиданности.
– Я сделаю всё, что смогу, – стражник бросает сигарету и давит тлеющий огонёк каблуком сапога. – Капитан сегодня не слезает с моей задницы. Это будет непросто.
– Это и не должно быть просто. Запад платит нам за компетентность, а не за сложность задания.
Стражник смотрит на коротышку так, будто тот нарочно тупит. Так оно и есть.
– Когда Дровосек прибудет, – говорит стражник, – я прослежу, чтобы его провели прямиком к девушке. С тревогой или без. Именно за это ты мне заплатил.
Финк фыркает, но между этими двумя мужчинами есть очевидная разница в силе, и он не готов давить на стражника дальше. Возможно, Финк стоит выше по рангу, но стражник мог бы вспороть советника одним быстрым движением клинка. И сделал бы это. Я понимаю это, едва взглянув на него. Он приспособленец. Жадный ублюдок. И немного кровожадный.
– Хорошо. У тебя есть окончательные цифры по стражникам на балу?
– Тринадцать всего. Шестеро на нашей стороне.
– Хорошо. Очень хорошо, – Финк щелчком отправляет сигарету в кусты. – Я прослежу, чтобы девушка оставалась на празднике.
– Вот и займись этим.
Финк разворачивается и спешит обратно к дороге.
ГЛАВА 26
ДОРОТИ
Ана носится по «Красному Страннику», расспрашивая всех, не видели ли они Рука.
– Они должны были ждать здесь! – кричит она, а потом исчезает в саду.
Я не хочу волноваться – Рук взрослый мужчина, – но у него нет воспоминаний, и кто-то явно пытается его убить. Генриетта предупредила нас, что Тинмэн близко, но лучше бы я спросила, насколько близко.
День пути? Два? Неделю? Я даже не знаю, насколько велик Оз на самом деле и сколько времени может занять путь от одного его края до другого.
Пока Ана бегает и всё выясняет, я жду у стойки, потому что боюсь сесть или двинуться, или буквально сделать хоть что-нибудь, рискуя повредить прекрасное платье, которое мне подарили.
Ана, уже продумавшая всю логистику, велела команде по причёске и макияжу встретить нас в магазине платьев, чтобы они могли подготовить меня, пока три швеи доделывали платье.
Теперь я ловлю своё отражение в стеклянной витрине с выпечкой рядом со стойкой. Я не хочу быть тщеславной. Я никогда особо не старалась ради внешности, волос или макияжа. Но то, что художники Оз сумели сделать за такое короткое время…
Я никогда не чувствовала себя такой красивой.
Визажистка сделала мне «смоки айс», из-за чего мои голубые глаза кажутся ещё голубее. Она придала форму бровям и умело нанесла ярко-красную помаду, идеально подходящую к платью.
Мои волосы заплетены, скручены и заколоты назад. Из-за кроя платья причёска оставляет плечи открытыми. Я чувствую себя голой и никак не могу перестать тянуть лиф платья, пытаясь поднять его выше.
Сзади раздаётся грохот – двери в сад распахиваются и ударяются о стену. Деревянный пол скрипит под решительными шагами.
– Я убью Финка! – Ана возвращается в обеденный зал взъерошенная и раздражённая.
– Почему? Что случилось?
– Реми сказал, что Финк оставил Рука одного, а потом вскоре ушёл и сам Рук.
– Реми сказал, в какую сторону он пошёл?
– Нет, но я не хочу, чтобы ты волновалась.
Ана заламывает руки, но потом тянется ко мне и сжимает мою ладонь, и всё её возбуждение вдруг исчезает. Быстрота этой перемены в её поведении заставляет меня думать, что у неё есть опыт успокаивать людей. Я иногда видела, как Эм делает это, когда помогала местному врачу на домашних вызовах. Эм была не только прекрасной художницей, но и одарённой целительницей. Не марлей, антисептиком или швами. Своим голосом, теплом, тем, как она точно знала, что тебе нужно, чтобы сохранять спокойствие. Свитер, одеяло, мягкая игрушка, чашка горячего чая.
Внезапно тоска по ней накрывает меня с головой. Она бы знала, что делать в такой ситуации. Она всегда умела крепко держать хаос в руках.
– Уверена, мы его найдём, – продолжает Ана.
Я думаю, сказать ли ей о визите к Генриетте, о предупреждении насчёт Тинмэна, о том, что он ближе, чем мы думаем, и хочет смерти Рука. Но стоит мне подумать об этом, как я сразу вспоминаю и другое её предупреждение.
Я не могу влюбиться в Рука. Не влюблюсь. Это нелепая мысль.
Во-первых, мне здесь не место. Во-вторых, я почти его не знаю. В-третьих, у меня есть Эдв…
– Канзас.
От этого прозвища на его губах вдох срывается мне в горло.
– Рук! – поворачиваюсь на звук его голоса.
Я лечу через комнату, прежде чем успеваю одуматься. Через секунду я уже обнимаю его.
– Я волновалась за тебя.
– Не стоило, Канзас. Я не вляпался во что-то слишком серьёзное, – он тихо смеётся, прижавшись ко мне, и этот звук отзывается вибрацией у него в груди.
– Где ты был? – спрашиваю я, пытаясь звучать не как собственническая девушка, а как обеспокоенный друг.
– Мне было скучно, – он улыбается мне сверху вниз, когда я наконец высвобождаюсь из объятий. – Я прогулялся.
– Финк не должен был оставлять тебя одного, – Ана становится рядом со мной и Руком.
– Возможно, Финку тоже было скучно. Но ничего страшного. Теперь я здесь.
Ана цокает языком, но одобрительно кивает, оглядывая его.
– Костюм сидит хорошо. И посмотри, твой галстук подходит к платью Дороти.
Я отступаю, и Рук наконец видит меня целиком.
Его взгляд скользит вверх по моему телу, и на голых руках выступают мурашки.
Все звуки во всём здании сжимаются до шёпота.
То, как Рук смотрит на меня сейчас… это не просто взгляд…
Он созерцает меня.
– Канзас, – выдыхает он. – Твоя красота могла бы очаровать целую армию.
– Спасибо, – сердце стучит у меня в ушах.
Он делает шаг ко мне.
Я не влюблюсь в него.
– Ты тоже выглядишь красивым.
Из-за биения сердца голос у меня дрожит.
Я прочищаю горло, сцепляю руки и молюсь богу, чтобы суметь взять себя в руки. Это глупо. Я веду себя глупо. Чувствую себя пьяной восемнадцатилетней девчонкой, которая неловко возится в амбаре с соседским парнем.
Я не влюблюсь в этого мужчину.
Не могу.
Рук берёт меня за руку. Его хватка уверенная, пальцы прохладные. Он сгибает мои костяшки, подносит мою руку к губам. Его взгляд никуда не отводится. В зелёных глазах такая напряжённость, что она напоминает мне чувство глубоко в костях, когда циклон подбирается всё ближе.
Он целует мои костяшки.
Это поцелуй, который растягивается на целый час. Поцелуй, который испаряется за секунду.
Я не могу дышать.
– Пойдём? – Ана спешит к двери и распахивает её.
Внутрь врывается ветер, и несколько листовок, прикреплённых к стене рядом с входной дверью, начинают хлопать и шуршать.
Огонь в очаге взметается.
Мне жарко во всём теле, и я дрожу.
– Вот, – Рук снимает пиджак и набрасывает мне на плечи. Его тепло окутывает меня, его запах окружает.
Кедр, бальзамическая пихта и твёрдая корка снега.
– Мы опоздаем!
– Подожди, я забыла проверить Тото, – выныриваю я из оцепенения.
– Я сделаю это, – говорит Реми из-за стойки. – Удостоверюсь, что у него есть свежая вода и еда.
– Спасибо, Реми. А если он начнёт капризничать, просто скажи ему, что я велела вести себя хорошо.
– Постараюсь сделать всё возможное, чтобы меня не съели, – хихикает Реми.
Я смеюсь вслух, думая, что это шутка. Но больше никто не смеётся, словно они считают, что Реми говорит серьёзно.
– Он тебя не съест, – говорю на случай, если они правда думают, что съест.
Они переглядываются, а затем Ана хлопает в ладони.
– Ну всё. Пора отправляться! Карета ждёт.
Я никогда не ездила в такой карете. Когда я была маленькой, у Генри и Эм была подержанная машина, которую едва можно было назвать автомобилем. На каждой кочке нас трясло. Тормоза были капризными, поэтому нам всегда приходилось ехать медленно. А в крыше была трещина, так что любая погода, кроме солнца, превращалась в огромную проблему.
Только когда я стала старше, в позднем подростковом возрасте, Генри наконец раскошелился и купил новый грузовик. После этого всё изменилось. Мы чувствовали себя королями.
Но хотя в Канзасе карета была бы шагом назад по сравнению с грузовиком, здесь это почему-то ощущается как шаг вперёд. Будто мы и правда королевские особы.
Снаружи карета покрыта чёрным лаком, колёса выкрашены в зелёный. Наверху, на козлах16, сидит кучер и держит поводья двух огромных чёрных лошадей.
Рук предлагает мне руку, помогая подняться и забраться в карету.
Внутри всё роскошно, обито зелёным бархатом, с кожаными скамьями, обращёнными друг к другу. Кожа под моими пальцами мягкая и податливая, когда я устраиваюсь на задней скамье. Рядом со мной крошечное стеклянное бра мерцает золотым светом. Оно помогает прогнать это вечное чувство дурного предзнаменования под тёмным, зловещим небом Оз.
Ана садится в передней части кареты, а Рук устраивается рядом со мной. Провост стучит по крыше, и кучер цокает языком, побуждая лошадей двинуться вперёд.
– Сколько людей будет на этом празднике? – спрашиваю я, когда карета сворачивает на следующую улицу.
– О, много. Сотни.
Ана выглядывает в окно, пока мы проезжаем мимо двухэтажного дома с каменным портиком.
– У Холлоу давно не было повода для праздника. Раньше мы устраивали балы каждый сезон. Мы любили хорошие вечеринки, – в её голосе невозможно не услышать тоску.
– Что случилось? – спрашиваю я.
– Ну, война, конечно.
– Как давно это было? Война. До твоего рождения? – тереблю я юбку.
– О нет, – Ана отворачивается от окна и откидывается на кожаную скамью. – Мне было четырнадцать, когда исчезли боги, шестнадцать, когда началась война.
– Каково это было, когда боги исчезли?
Карета останавливается, пока улицу пересекает группа детей с фиолетовыми завитыми леденцами.
– Сначала… – Ана замолкает, её взгляд становится мягким и расфокусированным. – Сначала не было ничего. Тишина. Неподвижность. Словно весь воздух украли из мира. Потом пришла погода. Катастрофические наводнения. Ледяные бури. Циклоны. В один день стояла невыносимая жара, а на следующий всё покрывалось снегом. Тогда многие начали переселяться, пытаясь сбежать от погоды. Но эти люди быстро вернулись и рассказали, что во всех направлениях пустыня. Никто так и не смог её пересечь.
Кучер поднимает поводья, и лошади упрямо идут вперёд.
– Были годы, когда урожай был таким плохим, что мы голодали. Мы выживали на консервированных овощах и скоте. Иногда удавалось вытянуть рагу из курицы или кролика, но это было просто мясо и бульон. В детстве я ненавидела овощи, но, скажу тебе, рагу – не рагу без моркови, кукурузы, тыквы и картофеля.
Ана смеётся, но в этом звуке нет ни капли веселья
– Одна катастрофа за другой привели к тому, что ведьмы обвинили королевскую семью, и началась война. Сила и магия столкнулись. Даже Ведьма Запада и сам Великий Волшебник сражались друг против друга. Об их битве ходит много историй, одни в его пользу, другие – в её. Но все, кажется, сходятся на том, что именно их битва, столкновение их магии, создала тёмное облако над головой.
– Он пытался победить её?
– Не мне рассуждать о мотивах магических существ, – пожимает плечами Ана.
Карета замедляется, останавливаясь у оживлённого перекрёстка. Здесь ещё несколько карет, и большинство из них направляются туда же.
– К тому времени, как война закончилась, – продолжает Ана, – мы все были измотаны. Мы бы согласились есть редис на завтрак, обед и ужин, если бы это означало, что у нас будет надёжный источник пищи.
Карета снова трогается вперёд, и меня бросает на Рука. Он меняет положение, вытягивая руку за моей спиной и удерживая меня рядом с собой.
Я игнорирую новый рой крыльев в животе и пытаюсь сосредоточиться на Ане.
– Тогда Кардинальные Ведьмы подписали договор с волшебником, – продолжает она. – Что бы они ни делали, им не удавалось убрать тёмное облако над головой, поэтому они сосредоточились на создании новых систем с помощью магии, которая выращивала урожай без солнца. Промышленность вернулась. Еда вернулась. Я наконец смогла приготовить горшок санкочо17!
Она ненадолго закрывает глаза, словно вспоминая возвращение вкуса и наслаждаясь им.
– Мы снова устроили жизнь. Хотя… – она разводит руками, – она изменилась безвозвратно. И, конечно, никто не застрахован от соблазна власти. Некоторые из тех, кто… у власти… злоупотребляли своим положением.
– Как Ведьма Востока? – спрашиваю я.
– Да. Она точно использовала свою силу против нас. И с каждым днём становилось всё хуже.
– Кто ещё?
– Запад… ну, её история сложная, – она наклоняется ближе и понижает голос. – Жители Краёв не просто так называют её злой.
– Что ты имеешь в виду?
– Она была сестрой королевы.
У меня отвисает рот.
– Запад помогла свергнуть собственную сестру? Зачем ей это делать?
Ана качает головой.
– Месть? Зависть? Запад – старшая дочь. Она должна была унаследовать трон, но её обошли по причинам, которых мы никогда не узнаем.
Мы делаем ещё один поворот. Кажется, покидаем сам город. Зданий становится меньше, зато больше роскошных домов с огромными ухоженными участками. Улицы уже не такие ухабистые, но пешеходов вдвое больше. Все направляются на бал, полагаю.
– А что насчёт волшебника? – спрашиваю я.
– Что насчёт него? – Ана снова переводит внимание на меня.
– Он злоупотреблял своим положением? Использовал силу против других?
Рук рядом со мной меняет позу. Всё это время он молчал, впитывая услышанное. Мне интересно, кажется ли ему что-то из этого знакомым или он узнаёт всё заново вместе со мной? Должна признать, что в том, что он так же ничего не знает, есть некоторое утешение. Я чувствую себя совершенно не в своей глубине, но рядом с ним, знающим об Оз не больше моего, мне не так одиноко.
Ана щурится, раздумывая.
– Волшебника… сложнее определить. Он куда могущественнее ведьм.
– Правда?
Она кивает.
– Настоящая загадка. Полагаю, в этом часть его притягательности, – она подмигивает. – Но если отвечая на твой вопрос: злоупотреблял ли он своим положением? Думаю, волшебник настолько могущественен, что если и злоупотреблял, мы бы никогда об этом не узнали.
