Текст книги "Пробуждение (СИ)"

Автор книги: Нефер Митанни

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 27 страниц)

– Вот, поесть тебе принесла, – тихо ответила та и, не сдерживая слёз, зашептала, растяги-вая слова: – Да что же с тобой сделали-то?.. Горемычный ты мой… Ванюша-а-а…

– Перестань, – Иван недовольно поморщился, попытался сесть, застонал от боли.

– Я щас, Вань, – Лукерья прекратила плакать, лишь изредка шмыгая носом, засуетилась, помогая Ивану. Откинула окровавленную рубашку и осторожно стала прикладывать к ранам чистую тряпицу, смоченную в каком-то отваре.

– Потерпи, потерпи немного, – приговаривала она. Потом добавила: – Рубашку бы сменить.

– Не надо, – отказался Иван, – утром заметят, поймут, что ты была…

Он невесело улыбнулся: – Ну, давай, чего у тебя там, – указал взглядом на корзинку.

Лукерья с готовностью разложила нехитрую снедь. Иван ел, а она смотрела на него с затаённой болью.

– Ну, чего ты, Луша? – ласково спросил он, глядя в её лицо, мёртвенно бледное в лунном полумраке, с расширенными от слёз глазами.

– Вань, – шёпотом отозвалась Лукерья, – не думаешь ты о нас, – она опять тихо всхлипнула и тут же поднесла к глазам конец повязанного на голову платочка. – Смирился бы, Вань!.. Глядишь, барыня-то и простила бы… Свадьбу бы справили… А так… засекут тебя, Ванюша.

– Ну, запричитала! Бог даст, не засекут.

Иван опять лёг на живот, осторожно вытянулся.

– Не засекут, – повторил он. – А в ноги падать я не стану, – строго взглянул на Лукерью и, жалея её, уже ласково добавил: – Не плачь, не пристало тебе плакать… А теперь иди, не ровён час, кто увидит, не сносить тебе головы…

***

В качестве иллюстрации к главе использована картина И.Е.Репина «Проводы новобранца»1878-1879. Русский музей, Санкт-Петербург.

На сельской улице было многолюдно, со всех сторон летел женский и детский плач. В этом хаосе выделялись двое – девушка в съехавшем на плечи красном платке и тёмно-русый высокий парень, сжимавший в руках холщёвую котомку.– Ваня, что же теперь будет? – сквозь слёзы спрашивала девушка, с тревогой пытаясь что-то прочесть в его глазах.– Луша, ты…главное дождись меня, – говорил парень. – Я, всё едино, убегу. Убегу, слы-шишь?В карих глазах метнулась упрямая искра.– Приду за тобой, и мы в Сибирь уйдём, – уверенно заключил он.Лукерья прижалась к нему, прошептала:– Да что за Сибирь-то такая? Неужто рай там? Всё одно поймают, ещё хуже будет…Она опять заплакала.Иван погладил её по голове и тихо ответил:– Ну, не рай, знамое дело… Но мужик там от барской воли не зависит, сам хозяйствует, своим умом… Я знаю, мне человек бывалый сказывал. Ты, главное, верь…– А, может, кинулся бы барыне в ноги? – Лукерья с мольбой взглянула на него. – Она бы простила, Вань.– Опять ты за своё! Чего удумала… Нет, уж сколько говорил тебе! – строго отрезал Иван. – Не по мне это…– Вот гордость твоя и сгубила нас… – тихо проговорила Лукерья.– А ну, кончай прощаться! – донёсся голос офицера.Лукерья вцепилась в Ивана и сквозь слёзы твёрдо сказала:– Не пущу!– Да ты что? – Иван мягко отстранил её и внимательно посмотрел в её заплаканное лицо, будто попытался запомнить дорогие черты и выражение небесно-голубых глаз.Помолчав, попросил:– Ты за батей моим присмотри… один он теперь…Порывисто обняв и поцеловав Лукерью, он закинул котомку за плечи и подошёл к отцу, который стоял поодаль.– Ну, ладно, батя… Не поминай лихом, ежели что.Старик смахнул слезу и поцеловал сына в голову. Потом крепко обнял его, осенил крестным знамением и хрипло сказал:– Прощай, сынок, теперь уж не свидимся… мне пора… к матери собираться…– Да ты что, бать?! – воскликнул Иван. – Ты ещё поживи, меня дождись!– Ну, ладно, ладно… Может, и поживу, а ты, Ваня, служи честно, не позорь себя и нас, но и на рожон тоже не лезь.Они ещё раз обнялись, Иван пристроился к группе молодых мужиков, которых, как и его, забирали в рекруты.– Стройся! – скомандовал щеголеватый прапорщик, окидывая их оценивающим, пристальным взглядом.Женщины сильнее заголосили, некоторые кинулись к толпе новобранцев, чтобы ещё раз обнять родных. Но их с сердитыми окриками отогнали, они испуганно столпились невдалеке. Лукерья тоже хотела подбежать к Ивану, но Матвей Ермолаевич удержал её. Прижав растрёпанную голову девушки к своему плечу, он тихо говорил:– Ничего, дочка, ничего… Может, возвернётся ещё Иван. Чай не хороним… А ты не беги к нему сейчас. Офицер шибко сердитый, ударит ненароком или штыком пырнёт. Ему что, у него – приказ, – старик вздохнул и сквозь слёзы посмотрел на сына.Новобранцев рассадили по телегам, и офицер, приказав солдатам удерживать толпу обезумевших от горя баб, велел трогаться. Однако усилия военных были напрасными. Одна молодая крестьянка, прижав к груди младенца, бросилась вслед за телегой, на которой сидел её муж. И тут, словно по команде, все с криком ринулись за ней. Телеги ехали всё быстрее, и постепенно бабы стали отставать. Они в каком-то оцепенении стояли на дороге и сквозь облако рыжей пыли смотрели в след удалявшимся, потом, постепенно приходя в себя, они оглядывались по сторонам и расходились.Лукерья застыла на дороге, прижавшись лицом к плечу Матвея Ермолаевича. Ей казалось, что если она оторвётся от него, то всё повторится сначала – эти безумные крики и слёзы женщин, плач испуганных ребятишек, последние тоскливые взгляды, бросаемые уходящими в солдаты. Наконец, девушка подняла лицо и посмотрела в слезящиеся мутные глаза старика.– Ну, вот, теперь мне и жить незачем, – как-то отрешённо заметила она, словно говорила о ком-то другом.– Бог с тобой, дочка! – Матвей, осторожно поглаживая её голову, торопливо стал убеждать: – И не думай так даже! Ты молодая, красивая… Не возьми греха на душу!Лукерья вздохнула, ничего не ответив, поправила съехавший платок и пошла по дороге, ведущей к барской усадьбе. Старик долго смотрел ей вслед, прикрывая от солнца глаза широкой тёмной ладонью.

__________________________________________________

*Ручница – ручная пищаль, самопал, ранний образец средне– и длинноствольного огнестрельного оружия. В рассматриваемую эпоху ручница уже не использовалась в армии.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Часть I. Глава 10

Коллаж автора

Однообразный успокаивающий скрип колёс неожиданно прекратился. Петрушевский отогнал нахлынувшие воспоминания и выглянул из коляски.– Что случилось? – спросил он, видя, что кучер, невысокого роста мужик с рябым лицом, стоит по колено в размокшей колее и что-то недовольно бормочет.– Плохо дело, барин, кажись, ось полетела, – ответил тот и выжидательно посмотрел на Сергея.– И что предлагаешь?– А чего? – мужик почесал затылок, прищурился, посмотрел на колесо и добавил: – На месте поправить никак нельзя…Сергей вылез наружу и, высоко поднимая ноги, хлюпая коричневой глинистой грязью, обошёл коляску вокруг.– Да… – протянул он и пнул ногой засевшее намертво колесо. – До Александровки далеко?– Бобрино проехали, – начал прикидывать кучер, – считай, версты полторы будет, а ежели напрямик, через Михайлову поляну, то и ближе.Петрушевский закурил, сильно затягиваясь, постоял молча, оглядываясь вокруг, потом решил:– Вот что, ты здесь посиди, а я пойду пешком. Потом пришлю за тобой кого-нибудь…– Как же, барин, по грязи-то этакой?! – засуетился мужик. – Я и сам бы…Сергей, не слушая его, запахнул плащ и, надвинув глубже фуражку, зашагал по дороге.Дойдя до Михайловой поляны, Петрушевский остановился, скинул плащ и осмотрелся вокруг, с наслаждением вдохнул свежий лесной воздух. Вспомнилось, как в детстве он боялся бывать здесь. Недобрые слухи ходили об этом месте. Будто ещё в прошлом веке лихие люди из разбитых отрядов Емельки Пугачёва зарыли здесь клад, а один мужик из соседней деревни случайно прознал об этом и решил вырыть золотишко. Но как ушёл в лес, так и сгинул. Потом охотники нашли его мёртвого на этой опушке и схоронили здесь. И повелось с того времени называть поляну именем этого мужика, а старики рассказывали, будто в полночь выходит Михайло из своей могилы, всё клад ищет.Однако наперекор дурной славе, место это было светлое, грибное. Мальчишки из окрестных деревень нет-нет да отваживались прийти сюда за грибами.Наконец, показались блестевшие от солнца крыши усадьбы, утопавшей в нежной зелени сада. Сергей спустился с холма, отворив заднюю калитку, никем незамеченный, вошёл в сад. Здесь всё имело неухоженный, дикий вид. Пышные кусты сирени, заросли шиповника были предоставлены сами себе и мало чем отличались от своих лесных собратьев. Раздвигая руками упругие ветки, Сергей торопливо прошёл по тропинке, ведущей к дому. Сиреневый аромат напомнил ему ту летнюю встречу с Анной, и сейчас Петрушевский страстно желал, чтобы всё повторилось, чтобы в мареве сиреневых красок мелькнули знакомая фигура и глаза. Но вокруг одни лишь птицы нарушали покой растительного царства. Перепархивая с ветки на ветку, они щебетали наперебой, исполняя каждая свою песню.Дойдя до веранды, Сергей увидел Анну. Она стояла у стола, покрытого белой скатертью, и вытирала полотенцем фарфоровое блюдце. Почувствовав, что за ней наблюдают, девушка подняла голову и взглянула в сторону Сергея. Но он шагнул за дерево. Поправив знакомым жестом локон, она вновь занялась своим делом. Её лицо было сосредоточенным, какая-то безысходная печаль поселилась в его чертах. Если раньше Анна часто становилась задумчиво отрешённой, то сейчас это была не просто светлая грусть юной, пробуждающейся души, а именно что-то, заставлявшее её страдать. Понаблюдав за Анной, Сергей ушёл незамеченным, пересилив желание броситься к ней.Он знал, что в этот час тётка обычно отдыхает у себя. И это было как нельзя кстати. Хотелось поскорее поговорить с Анной, поэтому умывшись и оставив плащ, он вернулся к девушке.– Анна, – тихо позвал он, остановившись в дверном проёме.От неожиданности, увидев его, она неловко взмахнула рукой, изящное блюдце выскользнуло и со звоном упало на пол. Сергей бросился к ней и, не в силах произнести ни слова, сжал маленькие руки в своих и стал поочерёдно подносить их к своим губам.– Вы?..– она с удивлением взглянула на него с низу в верх.– Вы никак не ожидали увидеть меня? – окидывая её восхищённым взглядом, с улыбкой заметил он.Его лицо показалось ей болезненно-бледным, казалось, он был чем-то взволнован. Но голос звучал, как всегда уверенно спокойно, лёгкая усмешка слышалась в его тоне. Это был прежний Сергей, однако при виде его сердце девушки почему-то испуганно сжалось.– Марья Фёдоровна отдыхает … К ужину не выйдет, у неё опять мигрень разыгралась, – словно извиняясь, проговорила она.Его скользящий взгляд смущал её, и она опять замолчала, опустив голову. Потом спохватившись, принялась собирать осколки блюдца, Сергей стал ей помогать. Их руки то и дело соприкосались, и Сергей чувствовал, как дрожат её пальцы.– Я пешком шёл, напрямик, – заговорил он, чтобы прогнать её смущение, – коляска на дороге застряла… я кучера оставил…– Нужно отправить кого-нибудь, – забеспокоилась Анна.– Уже… я уже Митрофану сказал, – улыбнулся он.– Давайте пить чай? – вопросительно посмотрела на него девушка.– Не хочется,– Сергей присел на перила и предложил: – Давайте пройдёмся до нашей беседки. В такой чудесный вечер хочется в сад.– Пожалуй, – тихо согласилась она.Они медленно пошли по садовой дорожке, ведущей к беседке. Сергей не мог не заметить, как изменилась Анна. Нет, внешне она была прежней очаровательной девушкой, почти ребёнком, только коса не спускалась свободно по спине, а была уложена вкруг головы. Но куда подевались мечтательные искорки, горевшие когда-то в её глазах? Теперь только затаённое страдание мелькало в них, маленький рот не болтал без умолку, не рассказывал Сергею о мыслях, возникавших в кудрявой головке. Шагая по тропинке, она не забегала вперёд, как раньше, не бросалась вприпрыжку за каждым необычным цветком, а просто молча шла рядом с Сергеем.– Анна,… я должен поговорить с вами… Обещайте, что выслушаете меня, – после долгого молчания, волнуясь, сказал Петрушевский.Они вошли в беседку. Опускаясь на скамью, дрогнувшим голосом девушка тихо спросила:– Сергей Владимирович, а вы… уверены, что вам нужен этот разговор?Дрожь в голосе Анны была слишком явственной, и Петрушевский не мог её не заметить. Эта дрожь ободрила его, придала решимости.-Да, уверен, – твёрдо ответил он.– Хорошо, я слушаю вас…– вздохнув, согласилась Анна, стараясь не смотреть на него.– Я люблю вас, Анна, – спокойно признался Сергей.Девушка удивлённо посмотрела ему в лицо, словно не поняла его слов.– Сергей Владимирович,…я… правильно поняла вас? – в растерянности переспросила она.– Да, я выразился вполне ясно… И могу повторить вновь и вновь – я вас люблю, – в голосе Сергея опять послышалось волнение.– Сударь, – Анна вскочила, её глаза, потемнев, вспыхнули тем пламенем, которое обычно загоралось в них в минуты сильного беспокойства, – по-видимому, вы не отдаёте себе отчёта в своих словах… Кажется, я не давала вам повода… Впрочем, вероятно, вы вообразили себе что-то… мне не следовало тогда, быть с вами столь…столь откровенной и…близкой, – сбивчиво заговорила она.– Нет, Анна, нет! Вы не поняли меня! – горячо возразил Сергей. Его лицо исказила гримаса отчаяния, казалось, слова Анны причинили ему физическую боль. – Когда в тот свой отпуск, после ранения, я ехал сюда, я хотел убежать от тоски и уныния, которые преследовали меня. Но уже в первый же день я ощутил, что внутреннее состояние, от которого бежал, настигло меня и здесь. И вдруг появились вы!.. Дни, проведённые в вашем обществе, стали для меня единственными мгновениями радости. В вас я нашёл друга, человека, который понимал меня… Вы любите то, что люблю и я, вы отвергаете с категоричностью и настойчивостью ребёнка всё то, что тяготит и меня. Вы возродили меня, заставили радоваться новому дню… И тогда я понял, что не смогу без вас! Только вы – нежное и чистое создание, лишённое этого светского блеска, который сейчас почему-то ценится в женщинах более, чем самая последняя из добродетелей, с вашей удивительной непосредственностью, открытостью – вы нужны мне!Петрушевский замолчал, провёл руками по лицу, откинул со лба чёрную прядь непослушных волос. Растерянная и напуганная его неожиданными признаниями Анна стояла, глядя на него широко раскрытыми глазами. Столько всего читалось в них – от смятения, немого укора, смущения до участия и страха – что Сергей, не выдержав натиска этого взора, опустил глаза и мысленно упрекнул себя за излишнюю эмоциональность, испугавшую девушку.– Но я …оказался трусом, – продолжал он уже спокойнее, – я уехал без объяснений. Испугался … Чего? – вправе спросить вы, – он с горькой усмешкой вновь посмотрел Анне в лицо. – Я не знаю… сам не могу объяснить… Наверное, это смешно прозвучит из моих уст, но я, как мальчишка, бежал от настоящего чувства… Я пытался вернуться к прежней жизни… но все мои мысли были о вас. И тогда я понял, что должен объясниться. Только вы можете решить мою участь…С этими словами он шагнул к Анне. Она, резко подняв опущенную голову и глядя прямо ему в глаза, спокойно спросила:– Чего вы требуете от меня, Сергей Владимирович?Слёзы готовы были хлынуть из её глаз, но одновременно с этим такая неожиданная сила исходила от её взгляда, что, казалось, он исторгает пламя.– Требую? – Сергей мысленно обругал себя за то, что вынужден причинить ей боль, попытался улыбнуться и отвечал, не отводя взора от её глаз: – О, нет! Я не смею требовать… Я лишь прошу вас ответить на мои чувства и составить моё счастье, прошу вашей руки.Повисла напряжённая тишина. Лицо Анны ещё больше побледнело и стало неожиданно спокойным, почти безразличным. Однако в нём появилось что-то, испугавшее Сергея.– Как жестоко, – едва слышно прошептала она, словно обращалась к кому-то третьему. Потом открыто посмотрела на него и звенящим голосом бросила: – Конечно, вы небезразличны мне, однако…Не договорив, остановившись на полуслове, Анна устало провела рукой по лбу и хотела сказать что-то ещё. Но вдруг пошатнулась и упала бы, если бы испуганный Петрушевский не бросился к ней и не подхватил. Он усадил её на скамью, достал из кармана маленькую фляжку и, поднеся к её губам, влил несколько капель коньяка. Анна пришла в себя и закашлялась. Опустившись перед ней на колени, Сергей стал целовать её похолодевшие тонкие пальчики. Опомнившись, Анна испуганно отдёрнула руки и попыталась встать, но он удержал её.– Простите, простите меня, Бога ради! – взволнованно заговорил Сергей. – В своей любви я сделался жестоким, думая только о собственных чувствах…– Нет, нет, – возразила она, – вы не должны так думать… Вашей вины нет! Просто… вечер очень душный… и этот приторный запах сирени…– Но меня извиняет лишь одно, – продолжал Сергей, как будто не замечая её слов, – я действительно люблю вас!– Прошу вас, Сергей Владимирович! – Анна отпрянула от него и, быстро встав, отошла в сторону.Взволнованное лицо Сергея и тон его голоса не на шутку испугали её.– Вы только что признались, что я небезразличен вам, а значит, вы не можете отталкивать меня! – воскликнул он и силой привлёк её к своей груди.Девушка попыталась вырваться из его объятий, но вдруг устало замерла, как загнанная птица покорно ожидая своей участи. Его руки обнимали её с невыразимой нежностью, на миг эти объятия показались ей знакомыми. Да, в своём часто повторяющемся сне, она уже не раз чувствовала их, отдаваясь этой обволакивающей власти, там, во сне руки укрывали её от всех печалей и давали такое желанное и никогда не испытываемое ею в реальности чувство защищённости. Ещё мгновение, и она ощутила робкое пьянящее прикосновение его губ. Едва не теряя сознание, невероятным усилием воли Анна всё-таки смогла оттолкнуть Сергея.– Сергей Владимирович! – с дрожью в голосе заговорила она. – Я верю в вашу порядочность… И прощаю этот… этот минутный порыв. Однако прошу впредь вести себя достойно! Я всегда доверяла вам, надеюсь, смогу верить и дальше.– Анна, я… – начал Сергей.– Нет! – решительно остановила его девушка. – Теперь вы должны выслушать меня, как минуту назад слушала вас я. Действительно, я сказала, что вы небезразличны мне. Это правда…Но разве нам может быть безразличен друг? Ведь вы сами признались, что я стала вам другом. И я очень… очень благодарна вам за всё то, что было у нас тем летом… За наши беседы, споры… за то, что вы позволили мне поделиться моими мыслями. Вы стали единственным человеком, кому интересно, что у меня на душе, о чём я мечтаю, что волнует меня. Ведь это очень важно, чтобы кто-то захотел выслушать тебя. И я готова быть вашим другом… Как самый преданный друг я готова разделить ваши радость и печаль, вашу боль…– Анна! Но вы нужны мне не как друг! – в отчаянии перебил её Сергей, закрывая руками лицо.– Увы, то, что вы требуете от меня невозможно! – ответила Анна.– Зачем вы обманываете меня и себя? – Петрушевский подошёл к ней и наклонился к её лицу. В его голосе послышалось раздражение, глаза яростно смотрели из-под нахмуренных бровей. – Я же вижу, чувствую, что вы отвечаете мне взаимностью… Ваши глаза… этот глубокий, полный огня взгляд – они не могут лгать. И только ваши губы упрямо твердят мне о дружбе. Но это ложь! В какую игру вы играете? О! Если бы вы были светской куклой, опытной, изощрённой в обольщении, я мог бы подумать, что это кокетство, ловкие сети, в которые вы пытаетесь всё сильнее и сильнее запутать меня. Но ведь вы – не такая! Что творится в этой очаровательной головке? – Сергей, взяв в ладони её лицо, немного встряхнул голову Анны.– Сударь! Вы оскорбляете меня и делаете мне больно! – из глаз девушки хлынули слёзы, но она не имела сил сопротивляться.Эти слёзы отрезвили Петрушевского. Он отпустил лицо Анны, протянул ей платок и заговорил мягким тоном, стараясь сдерживать свои эмоции.– Простите меня!.. Умоляю, если вы действительно считаете меня другом, будьте откровенны со мной!Сергей упал перед ней на колени и склонил голову. Анна молчала, не находя сил ответить, слёзы душили её. Всё это время он продолжал стоять так, словно преступник, ожидая своей участи.– Встаньте, Сергей Владимирович, – наконец, тихо вымолвила девушка. – Я совершенно не имела намерений запутать вас, – она грустно усмехнулась. – К чему скрывать? Да, я тоже… люблю вас…Сергей поднял голову и, словно не веря своему счастью, вновь посмотрел ей в лицо. Оно было спокойным, лишь глаза по-прежнему полнились слезами, время от времени солёные капли срывались из-под полуопущенных ресниц и тонкими ручейками сбегали по бледным щекам. Встав с колен, он принялся вытирать ей слёзы, как в ту летнюю ночь в лесу, когда она увидела страшный сон. И сейчас, как тогда, Анна безропотно позволила ему это. От его заботливых прикосновений ей становилось спокойно, слёзы высохли.– Как я счастлив! – прошептал Сергей. – Ну, всё, всё… хватит плакать, – с улыбкой говорил он. – И зачем было мучить друг друга? Почему вы сразу не открылись мне?– Потому что это… ничего не меняет, – тихо ответила Анна.– Не меняет? Не понимаю…– Петрушевский с тревогой посмотрел ей в глаза, осторожно обнял, боясь вновь испугать, и прижался губами к её виску.– Мы…нам нужно забыть друг друга, – стараясь удержать дрожь в голосе сказала девушка. – Не возражайте! – она прижала палец к его губамПотом высвободилась из его объятий и, немного помолчав, заговорила ровным тоном:– Нам не нужно видеться… Между нами не может, не должно быть ничего…кроме… кроме дружбы. Как между братом и сестрой,– она печально улыбнулась. – Вы сами когда-то называли себя моим братом.– Анна, это же была игра! – Сергей растерянно смотрел на неё. – Вы так стеснялись меня, что я был вынужден придумать эту глупость! – Он вновь прижал её к себе, на этот раз крепче, будто желая навсегда заключить в свои объятия. – Я не хочу принимать ваших слов! Ну, подумайте, если мы любим друг друга, нам ничего не помешает быть вместе! Никакого препятствия не существует! Я утром же иду к тётке просить вашей руки.Сильный раскат грома неожиданно заглушил его слова. Анна вздрогнула и, освободившись от его рук, посмотрела в низкое свинцовое небо. Там беспрерывно, одна за другой, двигались тучи, выстраивались в причудливые фантастические фигуры, исчезающие так же внезапно, как появляющиеся. Они напоминали рассерженных существ, которые в хищном гневе гоняются друг за другом. Вдруг этот мрак, расколов небо пополам, пронзила огненная стрела, и опять прогремело, точно тысячи орудий дали единый залп. Казалось, беседка пошатнулась.– Не бойтесь, это всего лишь гроза, – увидев испуг девушки, успокоил Сергей.В этот момент тяжёлые капли дождя зашлёпали по листве, и через мгновение весь сад стал единым шелестящим организмом, утопающим в потоках первого уже летнего ливня.Губы Анны что-то прошептали в ответ.– Что? Что вы сказали? – переспросил Сергей и шагнул к ней.Отшатнувшись, Анна выкрикнула:– Поздно!.. Слишком поздно…Она стремглав сбежала по ступеням и кинулась к дому. Пытаясь догнать её, Петрушевский бросился за ней. Они разом вбежали в переднюю, но Анна, взлетев по лестнице, успела захлопнуть двери своей комнаты.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Часть I. Глава 11

Иллюстрация автора. При создании коллажа в качестве фона использовала картину «Усадьба летом» С. Ю. Жуковского..

– Анна! Анна! – тихо позвал Сергей, остановившись у дверей.– Сергей Владимирович, что стряслось?У лестницы выросла по-мужски высокая фигура Эмилии Карловны.– Я была в гостиной и видела, Fräulein Anna пробежала мимо. Мне показалось или… она была заплаканная? – строго спросила гувернантка.Ожидая чётких объяснений, она по-совиному смотрела на Сергея сквозь лорнет с круглыми толстыми линзами, которые делали её глаза размытыми, отчего всё лицо приобретало странное и немного смешное выражение. Вообще, в её облике было что-то от птицы – неизменно серое или тёмно-коричневое платье с глухим воротником-стойкой и рукавами, подобно крыльям расширяющимися к низу, накладные, неопределённого, тоже тёмного цвета, букли причёски, нереально бледное от излишков пудры лицо и нервные пальцы с длинными заострёнными ногтями. Единственной яркой вещью среди этого монохрома был именно лорнет, сверкавший перламутрово-розовой рукояткой тонкой работы. Он служил не только для вполне практических нужд, но и был единственным украшением всего туалета.– Вы не ошиблись, – спускаясь с лестницы, отвечал тот, – Анна Александровна испугалась грозы.– Да… я тоже никогда не слышала таких гроз, как в России, – Эмилия Карловна говорила с немецким акцентом, старательно выговаривая слова. – Но у Анны Александровны слишком расшатаны нервы, – заметила она.– Да, вероятно,– согласился Сергей и хотел откланяться, общество гувернантки меньше всего было нужно ему в эту минуту.– Впрочем, это и понятно накануне свадьбы, – вздохнула Эмилия Карловна.– Свадьбы? О какой свадьбе вы говорите? – воскликнул Петрушевский.– О! Я не думала, что вы не знаете, – улыбнулась она. – Анна Александровна помолвлена с графом, – объяснила Эмилия Карловна. – Марья Фёдоровна всё устроила наилучшим образом. Конечно, возможно, для Fräulein Anna это не лучший вариант, но… – она развела руками, – зато богат…. Свадьба зимой…Не слушая её, Сергей кинулся прочь из гостиной, не помня себя, очутился у дверей тёткиной комнаты, постучал и, не дожидаясь разрешения, вошёл.– Что за манеры, друг мой?! – Марья Фёдоровна, поморщившись и нахмурив лоб, уставилась на племянника.Она сидела в вольтеровском кресле, откинувшись, положив полные кисти рук на подлокотники. Лицо её, с одутловатыми отёчными глазами, обвисшими щеками и вторым подбородком, пряталось в фалбале* белого чепца и от этой ослепительно крахмальной белизны казалось ещё более палевым, напоминая маску, на которой выделялся большой рот, потерявший былые очертания.– Рада, что ты изволил приехать, – тётка изобразила подобие улыбки. – Ты что-то хочешь сказать?– Да, у меня разговор к вам, – кивнул Сергей.– Вижу, ты взволнован… давай завтра. Я уже собиралась лечь, – опять поморщилась она.– Ничего… это не отнимет много времени, – настойчиво сказал Сергей и принялся взад-вперёд ходить по комнате. – Я прошу, выслушать меня, вернее… объяснить мне.– Ну, хорошо, хорошо… – Марья Фёдоровна, не скрывая недовольства, согласилась. – Говори да покороче.– Это правда, что вы собираетесь выдать Анну за Никитина? – прямо спросил Сергей, остановился, заложив руки за спину, и открыто посмотрел в глаза тётке.– Да, конечно, правда, – крупные лиловые губы искривились в усмешке, – я же должна сама, без твоей помощи решать всё…– Но как вы можете?! – воскликнул Сергей.– Как вы можете так поступить?!– Что значит – так? – Марья Фёдоровна удивлённо взглянула на племянника, впервые видя его таким возбуждённым. – Ты о чём, голубчик?– Ведь… Анна – совсем дитя, – заметил Сергей, растерянно глядя на тётку. – Это погубит её!– О, Господи! – засмеялась Марья Фёдоровна, – а я-то думала!.. Вот что, голубчик, только ты и видишь в ней ребёнка. А ведь в её летах давно замуж пора. Граф – блестящая партия для неё.Марья Фёдоровна замолчала, махнув рукой, строго отрезала:– Всё ступай! Стоило ли беспокоить старуху на ночь глядя?! Все эти дела тебя не касаются.– Нет, наш разговор не окончен! – возразил Петрушевский, стараясь говорить спокойно. – Я прошу у вас руки Анны.– Что?! – Марья Фёдоровна подалась вперёд и попыталась встать с кресла, но не встала, так и осталась сидеть, опираясь о подлокотники согнутыми в локтях руками. – Что за чушь ты несёшь?!– Я люблю Анну и прошу у вас её руки, – повторил Сергей. – Моё чувство взаимно, – добавил он после паузы.– Мальчишка! Болван! – взорвалась Марья Фёдоровна, сверкая мутными водянистыми глазами. – Что ты говоришь?!– Ну, если Анну вы ребёнком не считаете, – усмехнулся Сергей, – то уж я-то тем паче не мальчишка... Мы любим друг друга, и я настоятельно прошу вас дать согласие на наш брак.Сергей склонил голову, ожидая ответа тётки.– Та-ак… – протянула Марья Фёдоровна и, вдохнув, попросила спокойно: – Дай-ка мне воды, душновато что-то…Потом, взяв протянутый племянником бокал, медленно сделала несколько глотков и заговорила с расстановкой:– Надеюсь, до … глупостей у вас дело не дошло? – увидев возмущение, вспыхнувшее на лице Сергея, махнула рукой. – Ладно, ладно… зная Анну, заметь – не тебя, поверю… Ну, а графу ты прикажешь отказать? Молчи! Дай договорю! Графу я, стало быть, откажу, женю тебя на безродном создании, и вы оба сразу от алтаря пойдёте по миру…– Анна – не безродное создание, как вы изволили выразиться! – с горячностью возразил Сергей. – Она – дочь дворянина Александра Войцеховского, офицера, друга и личного секретаря моего отца. Что тут такого, что может воспрепятствовать нашему счастью?– Она бесприданница! – Марья Фёдоровна побагровела.– Для меня это не имеет значения! – не уступал Сергей. – Да будь она хоть крестьянкой, меня бы это не волновало!– Вот уже несколько лет, – заговорила тётка, медленно вставая, – я бьюсь над тем, чтобы восстановить былое благополучие имения, – она взяла в руки толстую массивную трость с резной рукояткой. – Мои усилия не дают почти никаких результатов. Сколько раз я просила тебя выгодно жениться! Но тоже безрезультатно! Ты никогда не думал о будущем… И я… одним словом, граф согласился погасить все мои долги, женившись на Анне.– Вы продаёте вашу воспитанницу?!– Нет! Для неё это благо! Она станет графиней! – Марья Фёдоровна что есть силы ударила тростью об пол. – Благодарить потом будет!.. Видит Бог, я сделала для неё едва ли не больше, чем могла бы сделать для родной дочери!Марья Фёдоровна подошла к туалетному столику опустилась на стул и, указав на двери, строго сказала:– Всё, разговор окончен! Ступай! – металл звенел в голосе рассерженной старухи.– Вы не можете, не имеете права играть судьбами двух взрослых людей! – с яростью воскликнул Сергей. – И я не приму этого!.. Я увезу Анну!– Вздумаешь чудить, прокляну и лишу наследства! – это Марья Фёдоровна выкрикнула уже вслед племяннику, который выбежал из её комнаты, изо всех сил хлопнув дверью.Утром, после бессонной ночи, Сергей поспешил на звуки музыки, доносившиеся из гостиной. Чуть приоткрыв створку дверей, он увидел Анну. Она сидела за фортепиано, кисти рук невесомо порхали по клавишам, глаза были полузакрыты и длинные ресницы, словно бабочки на цветах, отдыхали на щеках девушки.– Мягче, мягче,Fräulein Anna, – время от времени говорила Эмилия Карловна, сидевшая у окна. Сегодня её не устраивала игра ученицы, она часто недовольно морщилась и несогласно качала головой.– Нет, определённо сегодня с вами что-то не так, – заключила она и изучающе посмотрела на Анну в лорнет, – вы же совсем не держите ритм, на вас это не похоже… Что случилось, mein Kind? **– Эмилия Карловна, – Сергей шагнул в двери гостиной, – разрешите мне отвлечь вашу ученицу на некоторое время? – с любезной улыбкой кивнув гувернантке, он, украдкой взглянул на Анну.При появлении Сергея девушка вспыхнула, перестала играть и как-то странно, будто прося о чём-то, посмотрела на свою наставницу.– Право, наш урок ещё не окончен, сударь… – Эмилия Карловна в замешательстве глядела на воспитанницу, пытаясь понять её реакцию. – Но, пожалуй, нам стоит сделать перерыв, – внезапно разрешила она и улыбнулась.– Анна, прошу вас пройтись со мной, – Сергей склонился к девушке и поцеловал ей кончики пальцев.– Сергей Владимирович, – она поспешно отдёрнула руку, – я… не могу…Мне нужно, закончить пьесу… Ведь так, Эмилия Карловна? – и она посмотрела на гувернантку, надеясь, что та решит продолжить занятия.Но Эмилия Карловна поняла всё наоборот и внезапно сказала:– О,Fraulein Anna , мы, пожалуй, прервёмся ненадолго. Здесь ужасно душно, вам необходимо пройтись по саду, – она выразительно взмахнула лорнетом, – а я пока поднимусь к себе, припудрю лицо.С этими словами Эмилия Карловна выплыла из гостиной.Едва они остались вдвоём, Анна попыталась уйти, но Сергей удержал её.– Анна, прошу вас, останьтесь! Вот, это вам, – он протянул ей маленький букет ландышей, – ведь это ваши любимые цветы… я никогда не имел возможности подарить их вам…– Спасибо, – девушка смущённо улыбнулась и поднесла цветы к лицу, наслаждаясь любимым ароматом, но её глаза оставались грустными. – Сергей Владимирович, кажется, вчера я всё вам сказала и…Она не договорила, он перебил её:– Не всё!.. Давайте, действительно выйдем в сад. – Я имею кое-что рассказать вам…К его удивлению, Анна согласилась, и через минуту они шли по липовой аллее.– Я вчера был у тётки, – начал Сергей после некоторого молчания, – и… просил вашей руки.– Вы сделали это?! – она посмотрела ему в лицо, удивление, смешанное со смущением, испугом и затаённой радостью, читалось в её взгляде.– Да, – Сергей остановился и, глядя ей в глаза, сжал её руки.Анна молчала.– Тётка решительно отказала… – нахмурившись, заключил Сергей и сразу, с поспешностью добавил: – Но это не имеет никакого значения! Я увезу вас и… мы обвенчаемся.Он с замиранием сердца ожидал её ответа.Анна, опустив глаза, вспыхнула и прошептала дрогнувшим голосом:– Это невозможно…– Но почему?! – недоумевая, воскликнул Сергей.– Я не могу противиться воле вашей тётушки…– отвечала она упавшим голосом, отвернулась и отошла в сторону, не выдерживая его взгляда.– Анна, это глупо! – в волнении Петрушевский провёл рукой по лицу, тряхнул головой.– Да как же вы не понимаете, что я – никто, хотя и благородного происхождения?! – с жаром воскликнула она и с горечью, как-то отрешённо глядя через плечо Сергея, продолжала: – Да, Марья Фёдоровна вырастила меня и дала всё, что необходимо. О, да, моё детство ничем, почти ничем не отличалось от детства любой другой девушки из приличной семьи… Меня баловали…Впрочем, я всегда знала своё место… Сначала я жила с няней в Лавровке. Когда вас определили в пансион, Марья Фёдоровна взяла меня к себе в дом. Вы редко бывали здесь, а в ваши нечастые визиты, мало замечали меня… Наверное, я казалась смешной и скушной. Я же просто побаивалась вас. Марья Фёдоровна говорила о вас много, и по её рассказам вы представлялись мне очень умным и вообще… не таким, как другие. Поэтому, когда вы заводили со мной разговор, я терялась и не знала, что ответить, а вы убегали…– Я был глупый мальчишка, – улыбнулся Сергей, – но знаете, мне всегда хотелось расшевелить вас. Вы были такой маленькой, недоверчивой, словно испуганный котёнок, и я почему-то всегда думал, что могу вас чем-то обидеть, сделать больно… И я убегал. Я считал себя взрослым, вы же были ещё ребёнком, – он вновь улыбнулся.– Так могу ли я быть неблагодарной? – Анна, отбросив воспоминания, вернула разговор в прежнее русло. – Я не смогу пойти против воли Марьи Фёдоровны и… и сделаю, как она хочет. Ведь она… была бы огорчена, если бы вы … женились на бесприданнице…Девушка устало закрыла глаза, как-будто не желала больше ни о чём говорить.– Но … вы же губите себя и меня! – руки Сергея легли на её плечи, и он ощутил, как она задрожала, заглянув ей в глаза, попытался увидеть в них что-то, известное ему одному. В его лице промелькнуло нечто жёсткое, нетерпящее никаких возражений.– Вас – понимаете? – я люблю именно вас! И для меня не имеет значения ваше происхождение и мнение тётки на этот счёт!Что-то безумное метнулось в его глазах, и обычно такая мягкая их синева сменилась почти стальным блеском.– Я … не могу, не хочу больше говорить об этом, – Анна решительно отстранилась от него, – вы мучаете меня!– Хорошо, – Сергей опустил голову, – пусть так… Я сейчас оставлю вас… Но, умоляю, скажите мне об одном… – он замолчал, словно собираясь с силами, и спросил, опять устремившись к её глазам: – Вы лгали мне, когда говорили, что верите в любовь и брак без любви считаете ужасным?– Нет, – глаза Анны наполнились слезами, отчего стали казаться ещё больше. – Я говорила правду… Я действительно так считаю…– тихо прошептала она.– Имея подобные убеждения, вы сможете жить без любви?! – голос Сергея звучал спокойно, однако его лицо исказилось от отчаяния, – вы готовы принадлежать человеку, которого – ведь вы точно это знаете! – никогда не сможете полюбить?!Анна молчала. Отвернувшись от него, она стояла, прислонившись к толстому стволу липы, и её плечи вздрагивали от беззвучных рыданий.– Вот, возьмите, – Сергей протянул ей платок и, стараясь сдержать свои чувства, заговорил мягко, но настойчиво: – Я не хочу причинять вам боль, для этого я слишком люблю вас… Но вы должны знать … ваш брак с Никитиным – сделка… Он покупает вас у тётки… Простите, что говорю вам это! Не плачьте. Сейчас я вас оставлю и никогда, клянусь вам, никогда не посмею тревожить, если только вы сама не позовёте меня, если вам не потребуется моя помощь. Вы можете быть уверены в моём обещании… Прощайте, – он склонил голову и скрылся в кустах.Столь поспешно оставив Анну, он не мог видеть, как девушка, словно сражённая ударом, упала на колени. И стоя так на влажной после вчерашнего ливня земле, царапая лицо и руки, обнимала ствол старой липы, всё её существо сотрясалось от безутешных рыданий.Не разбирая дороги, Петрушевский шёл сквозь кусты. Ветки больно хлестали его по лицу. Но он, не чувствуя и не замечая ничего вокруг, упорно продвигался вперёд. В этот же день он покинул имение тётки.