Текст книги "Пробуждение (СИ)"

Автор книги: Нефер Митанни

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 27 страниц)

Он облизал пересохшие губы и, закрыв глаза, прошептал: – It's dark in here. Why it’s so dark? Do you have any candles?

(Здесь темно. Почему здесь так темно? У тебя есть свечи?)

И он вновь отключился. Но на этот раз просто заснул.– Ну вот, он спит, – заметил доктор, опрокидывая очередную рюмку. – Промойте рану, – он указал на остатки водки в графине. – Просто залейте и дайте стечь.– А вы, доктор? Вы мне не поможете? – спросила Анна.– Нет, сударыня, я слишком устал… Меня вытащили прямо из-за стола купца Гадалова, я был у него на именинах, связали, приволокли сюда силой… Мне необходимо поспать. Mihi nervi excitantur (мои нервы возбуждены – лат.)А это очччень вредно!С этими словами он залез на печь, и вскоре Анна услышала переливистый храп пьяного медика.

***

Неизвестный рисунок из Сети.

Вот уже третьи сутки Анна сидела у постели умирающего Чедвика. Иногда приходил тунгус, предлагал сменить её, чтобы она могла поспать, но Анна боялась, что Джон умрёт в её отсутствие. Убрав волосы под чепчик, она сидела сутки напролёт. Иногда Джон словно бы приходил в себя, он смотрел на неё лихорадочным взором и бормотал что-то бессвязное на родном языке. Анна прикладывала мокрую тряпицу к его лбу, пытаясь хоть как-то унять его жар.Доктор проявил редкостное равнодушие к пациенту. Когда Анна попыталась резко попенять ему на это безразличие, он с раздражением бросил:– Сударыня! Я понимаю вашу озабоченность судьбой этого бедняги, но Бог – свидетель, я ничего не могу поделать,– он развёл руками, – Воспалительный процесс захватил весь организм… Он может умереть в любую минуту.– Но как же так?!. – Анна растерянно смотрела на него. – Разве вы не врач, первейший долг которого спасать жизнь пациенту?! Как можете вы быть так равнодушны?! Вы опустили руки!Она не скрывала слёз, брызнувших из её глаз.– Долг?! Долг – вы говорите?! – вскричал врач и тут же понизил голос до шёпота, который зазвучал почти зловеще. – Да, мой долг – помочь тому, у кого есть шансы на жизнь. Но я не Господь Бог! И да, я опустил руки, потому что не вижу пути к его спасению.Он замолчал, тяжело вздохнул и принялся уговаривать Анну уже миролюбивым тоном:– Поймите, жар усиливается час от часу… Нам остаётся просто ждать… Если хотите, молитесь. Это всё, что вы можете сделать для него…И Анна молилась. Наверное, она уже и сама смирилась с участью Джона. Но надежда возвращалась к ней всякий раз, стоило ему на мгновение очнуться от забытья.Однажды под вечер вновь пришёл тунгус. Он долго стоял у постели Чедвика, словно пытался что-то рассмотреть в его бледном исхудавшем лице, а потом сказал Анне:– Талтуга камлать. Духи сказали – чилавек не жить. Мало-мало осталось.– Да что ты такое говоришь?! – воскликнула Анна и толкнула туземца в плечо. – Джон поправится! Слышишь, поправится!– Напрасно ждать – плохо, – тунгус покачал головой и осторожно сжал её руку, – Духи не врут! Они видят, – он обвёл рукой круг, потом дотронулся указательным пальцем до лба Анны и добавил: – Ты не видеть! Духи видеть… И знать! Твоя – слушать! Моя говорить с духами, рассказывать тебе!– Почему я должна верить твоим духам? – не отступала Анна. – Они мне чужие, я верю своему Богу и молюсь ему о выздоровлении моего друга!– Твой бог – молчит, духи – говорят! Талтуга их слышать! Талтуга – внук Великого Шамана! – он воздел ладони к небу, словно показывал величие своего предка. – Ты – упрямый женщина! Талтуга не любить упрямый женщина! – похоже, тунгуса начинало раздражать упорство Анны.Он заговорил резким тоном, точно рубил фразы:– Нельзя перечить духам – плохо будет! Плохо! Талтуга сказал!И с этими словами он вышел, оставив Анну в растерянности.Глупый туземец! Пусть он вещает ей о своих духах, пусть сам верит в них! Но Джон будет жить!Ясный голос Джона, внезапно позвавший её по имени, вернул женщину к реальности:– Анна…– Да, да, я здесь, друг мой! – тот час же отозвалась она и опустилась на колени перед его ложем.– Сейчас день? – спросил он и так ясно посмотрел ей в лицо, что надежда вновь ожила в её сердце.– Нет, сейчас ночь, – отвечала Анна, вытирая испарину с его лба, – Должно быть, далеко за полночь, – она улыбнулась и дала ему сделать глоток воды.Её поразили его глаза – сейчас они казались ей больше обычного, и точно исторгали неземной свет. То ли лихорадка была тому причиной, то ли блики от свечей, плясавшие по стенам избы.Вдруг он взял её за руку и заговорил взволнованно, прямо глядя ей в глаза:– Анна, я должен сказать вам… Только обещайте выслушать, не перебивая: у меня больше не будет времени…– Джон, – Анна улыбнулась и мягко поправила рукой его волосы, – Вам вредно много говорить… Нужно беречь силы… Они так нужны вам для выздоровления.– Пустяки! Это сейчас неважно… уже не важно, – с настойчивостью возразил он…– Анна, я не могу уйти, не сказав вам нечто очень значимое… Главное для меня...– Уйти? – она чуть нахмурилась, – Неужто вы решили оставить меня одну?– Друг мой, – усмешка пробежала по его губам, – Я никогда бы даже не помыслил о том, но… моя участь решена там, – он поднял палец вверх, и тут же остановил её попытку возразить: – Пожалуйста, не перебивайте меня… Я боюсь, что горячка придёт вновь, и у меня уже не достанет сил бороться с ней…Он говорил по-русски, будто боялся, что иначе она может не понять его, и неотрывно удерживал её взгляд.– Анна я хотел, чтобы вы знали, что я люблю вас…– Джон… – она сжала его руку, намереваясь что-то возразить, но он продолжал настойчиво, с горячностью, которой она в нём раньше не подозревала,воспринимая его, как человека дела и рассчёта, но никак не романтика:– Впрочем, вернее было бы сказать – я любил вас… Да, да… С той самой первой минуты, когда вас встретил…Ему было всё труднее говорить, Анна вновь позволила ему сделать глоток воды, и он заговорил с новыми силами:– И даже ещё раньше – едва увидел портрет вашей матушки… Но тогда это не было любовью, скорее, восхищением небесной красотой. А когда увидел вас, моё сердце… В нём поселился ваш образ. Это было чувство без претензии на взаимность… Я знаю, как вы любите своего мужа… И я никогда бы не посмел оскорбить вашу верность недостойным поведением… Хотя бы намёком… Но ничто не мешало мне любить вас молча… – вруг лёгкая усмешка пробежала по его губам, оживляя смертельно бледные черты, и он почти весело заметил: – Один испанец сказал, что «Любовью оскорбить нельзя». ****Думаю, он был прав. Однако я не хочу уходить, не открывшись вам…– Молчите! Молчите ради всего святого! – Анна не скрывала слёз и приложила ладонь к его губам. – Вам вредно разговаривать!– Пустое! Какое это теперь имеет значение? Я даже рад, что моя жизнь кончается рядом с вами… Ваши глаза… О, как вы прекрасны! Не плачьте! Вам потребуются силы… Теперь вы будете одна в этом диком краю… Спасибо вам… и прошу прощения, что доставил вам столько хлопот…– Нет, друг мой! – она смахнула слёзы ладонью и нежно коснулась его щеки. – Не говорите так!– Вы были так добры ко мне… – продолжал Джон уже шёпотом, – Все эти дни… я ощущал вашу заботу и поддержку.– Нет, это вы должны простить меня! – с горячностью возразила она, уже не сдерживая слёз. – Это я – причина ваших страданий! Джон, милый Джон, если бы я знала, что ждёт нас, то никогда бы не позволила вам ехать со мной…– Не-нет! Вашей вины нет, я сам хотел этого всей душой… Наверное…. Я всё же надеялся на что-то… или просто хотел быть рядом. Какое это теперь имеет значение?Он вновь улыбнулся помолчал и с каким-то пронзительным чувством заключил:– Теперь это уже неважно… Прощайте, Анна! .. И обещайте мне…– Да…– Я хочу, чтобы вы были счастливы! Обещайте, что позаботитесь о себе!– Конечно, конечно, друг мой, я обещаю вам это!Вдруг его взгляд остановился на ней, будто замер на мгновение и сразу погас, продолжая улыбаться, Чедвик сжал её руку и устало закрыл глаза. Анна поняла, что духи Талтуги не солгали: как и предсказывал старый тунгус, они забрали Чедвика в лучший из миров.Потом на груди ушедшего Анна дала волю слезам. Милый юноша! Он приехал в далёкую страну, чтобы найти лучшую долю для себя и своих родных, но нашёл гибель. И сейчас она винила себя в его смерти. Пройдут годы, и она – уже с высоты своих лет – найдёт в себе силы простить себя, понять, что в его смерти нет её вины. Но сейчас, отдавшись своей боли, она винила себя не только за гибель, но и за то, что, сама того не желая, заставила его страдать от неразделённой любви. Почему так устроено, думала она сейчас, мужчины, окружавшие её, страдали от неразделённых чувств? Николай… И оказалось, Чедвик… Они так помогли ей в эти страшные месяцы. Без них вряд ли бы она смогла быть сильной. Но теперь она просто обязана преодолеть всё… Чтобы жертва Джона не была напрасна… В её сердце всегда будет биться частичка нежности к нему, отдавшему свою жизнь, ради её счастья.Плакала Анна, сожалея о потери друга, об утрате иллюзий, которые ещё совсем недавно заставляли её верить в лучшее и стремиться вперёд. Теперь она вдруг осознала себя маленькой былинкой, затерянной в суровой тайге, почти на краю света. И не было рядом ни одной близкой души, способной разделить с ней боль от своей утраты. Одиночество поглотило её и ледяным холодом сковало душу.___________________________________________

*Быть подшофе – значит быть в состоянии лёгкого опьянения, навеселе.**Герасим Петрович Гадалов – основатель династии купцов Гадаловых. В начале 19 века он вместе с семьей обосновался в городе Канске Енисейской губернии. В Сибири семейству Гадаловых сопутствовала удача. Герасим Гадалов по торговому свидетельству 3 разряда в 1846—1851 годах торговал золотыми и серебряными изделиями в Канске. В 1858 году он числился купцом 3-й гильдии. Герасим Петрович заложил торгово-экономические основы, благодаря которым его сыновья Иван и Николай стали купцами 1-й гильдии, потомственными Почетными гражданами и заняли среди деловых людей Красноярска особое место.*** по-латыни предсмертная горячка/**** Лопе де Вега «Собака на сене».

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Часть II. Глава 22

Манская Петля. Фото из Сети.

Джона Чедвика похоронили на высоком утёсе, возвышавшемся над Маной, правым притоком Енисея. Собственно, из-за скованной морозом земли копать могилу не представлялось возможным, поэтому тело просто заложили камнями.– Покуда пущай так лежит, – сказал Сугак и тут же пообещал Анне: – Весной, жив буду, похороню его по-людски, не сумлевайся, Анна Лександровна…И лежал Чедвик, словно бы и не умер вовсе, а заснул, как былинный богатырь в каменной пещере, укрытый от лютых холодов и пронизывающих ветров. Одинокий утёс, немного выдающийся вперёд, будто парящий над окружающими неприступными горами, поросшими тайгой, а у их подножия – полноводная река, надёжно охраняли сон Джона. Анна стояла над высокой каменной насыпью и ловила себя на мысли, что ей действительно проще думать о Джоне так, словно бы он и правда уснул. И вот уйдёт Зима, скинет ледяной панцирь багатырша-Мана, оживёт всё вокруг в пьянящем благоухании весны, затрепещет в изумрудном сиянии первых трав, согреется мир под щедрыми лучами весеннего солнца и шагнёт навстречу новой жизни… Но нет, как бы Анне ни хотелось верить в это, не очнётся Джон от сна, не откроет глаза и не улыбнётся ей иронично и лукаво, как улыбался всегда, пытаясь развеселить свою княжну.

https://www.drive2.ru/l/490198843497906187/

***

Петрушевский относился к тому счастливому типу людей, кто находил особую прелесть и даже потребность в уединении. Сидение в темнице усилило в нём эту черту. Мысль отвлекалась только мыслью. Однако одно дело – когда уединение зависит от тебя самого, когда ты сам решаешь, сколько провести в общении с самим собой, и совсем другое, когда уединение вынужденное, навязанное человеку против его воли, сидеть в темнице без всякой надежды на скорое освобождение, в постоянном томительном ожидании какой бы то ни было развязки – это угнетало и раздражало. Кто знает, какое наказание уготовит император? А что если заточение будет вечным? Уж лучше смерть, чем вечная темница! Или позорная смерть… Подобные мысли могли бы привести к безумию. Если бы не Вера. Она стала для Сергея спасением, путеводной звездой, которая вывела из мрака и позволила пережить долгие месяцы следствия. Не думать о будущем, не гадать о нём, а только лишь полагаться на Бога и верить, что он всё устроит наилучшим образом – таков был теперь принцип Сергея, неуклонное правило, которому он следовал.

Приговор и дорогу к месту каторги он, в отличие от многих своих товарищей, воспринял с радостью. Это было избавлением от неизвестности. Теперь его судьба была определена. И кроме того, дорога – пусть и сопряжённая со многими неудобствами, приносящая физический дискомфорт – оказалась приятной для души, ибо избавила от давящей атмосферы одиночной камеры. Вокруг него разворачивалась во всей своей красоте, величии и одновременно ужасающей убогости Россия.

Весь путь до места назначения Сергей имел счастье любоваться восхитительными пейзажами, чередующимися лесами, полями с перелесками, на смену которым приходили степи. А потом он увидел нечто величественное, поражавшее своим масштабом и дикой первозданной красотой – Сибирь. Её просторы завораживали. Он влюбился в этот край окончательно и бесповоротно. Единственное, что омрачало его душу – тоска по жене и сыну.

Не проходило ни дня, чтобы он мысленно не воскресал их образы, чтобы не вспоминал глаза любимой и нежное личико малютки-сына. Он молился за них каждый вечер, отходя ко сну. А во сне к нему приходила Анна. Он обнимал её со всей страстью и нежностью, на которую был способен, а проснувшись, испытывал боль от осознания того, что встреча их была лишь сном. Однако приходила новая ночь, и он буквально жаждал нового сна, в котором сможет вновь увидеть жену. Ему остались только такие встречи с ней.

Ещё в крепости завёл он себе правило вести нечто вроде дневника. Записывал события каждого дня и свои соображения обо всём, что взволновало, удивило или как-то задело. Эта тетрадь по сути была разговором с самим собой. Она не просто позволяла упорядочить мысли, привести их более или менее стройный ряд, избавив от излишних эмоций, но и отвлекала от уныния. Похожие записки он вёл когда-то в бытность свою на войне. Но там посидеть с тетрадью удавалось редко и в его записях не было системы. Теперь же ничего не мешало Сергею вести диалог с самим собою систематически. Он описывал виды, которые встречал на этом, казалось, бесконечном пути, людей – таких же, как и он, каторжников, осуждённых на разные сроки, сопровождавших их фельдъегерей, обычных встречных, с кем сталкивала судьба на станциях или в дороге. И вдруг с удивлением заметил, что сибиряки представляли собой особенный тип людей, отличных от того типа, который населял центральную часть России. Они были немногословны, наверное, во многом потому, что значительная их часть имели каторжное прошлое, степенны и главное – они обладали какой-то внутренней свободой, которая сквозила в их взглядах, жестах и во всей открытой манере держать себя с достоинством. Житейская смекалка в них органичным образом соединялась с какой-то отчаянной, даже безрассудной, смелостью, которую он никогда не встречал у тех, кто жил по ту сторону Урала. Эта чисто сибирская черта удивляла, восхищала, но и была для него непонятной, загадочной, как сам этот край. И ещё, сибиряки не питали к ним, государевым преступникам, бунтовщикам, даже малой доли антипатии. Если в России встречный люд провожал их с мрачными лицами, подозрительными взглядами, настороженно и опасливо, то здесь даже сочувствовали, называли сердешными, часто совали в руки хлеб или холодную, закаменевшую картошку «в мундире».

На одной из остановок, где-то за Красноярском, в морозный хмурый день, старик в рваном тулупчике, подпоясанном верёвкой, глядя на Сергея покрасневшими глазами, участливо спросил:

– За декабрь страдаешь, сердешный?

– Да, – односложно отвечал Сергей, стараясь, чтобы не заметил фельдъегерь, сопровождавший их группу.

– Ох-хо-хо, – протянул старик и вновь поинтересовался: – И на сколь же тебя обрекли?

– На двадцать лет каторги.

– Сил тебе, сынок, – пожелал старик. – Ты-то молодой, выдюжишь. После каторги жизнь тоже есть, – он подмигнул воспалённым глазом и усмехнувшись, признался: – Я сам из них, из каторжных… Ничё, жить можно! Главное не плошай и дух в крепости держи.

Везли их быстро. Многие города, которые сподобились проехать осуждённые Николаем Павловичем, удивили Сергея своей чистотой и аккуратностью, точно взяли её от здешней зимы. Одним из таких мест был Красноярск, город на Енисее, получивший своё название от красных гор из глины и песчаника, окружавших его. И чем дальше была дорога, тем всё больше поражала чистота и опрятность сибиряков. Избы здешние состояли из двух половин, всюду полы покрывали холстом или ткаными половиками, в углах красовались начищенные до золотого блеска самовары, а скамьи и даже стулья во многих жилищах были окрашены красной краской. Население, встречавшееся в дороге, при виде обоза приветливо кланялись и снимали шапки. Фельдъегеря это настораживало, он серьёзно опасался, что у него могут отбить его подопечных. Петрушевский с товарищами подшучивали над ним: «Смотрите, сударь, нас могут освободить». Фельдъегерь ставил подчинённых ему жандармов на часы и всегда запирал ворота станций, на которых приходилось ночевать. *

В дороге много страданий приносил мороз. Имевшаяся одежда не спасала, поэтому фельдъегерь при каждом удобном случае останавливал подопечный ему караван и давал людям погреться. Однажды остановились в большом селении под Иркутском. Здесь была станция, но к удивлению Сергея, заехали не на неё, а в добротный крестьянский дом.

Когда зашли в дом, Петрушевский с товарищами подивились устройству этого жилища. Оно ничем не напоминало крестьянские избы, которые раньше видел Сергей. Высокие потолки, просторные комнаты с обделанными кафелем печами. Всюду чистота, вместо лавок, характерных для крестьянского жилища, стояли стулья и диваны, в буфете за стёклами гости заметили фарфоровую и стеклянную посуду и прочие элементы, бывшие, безусловно, роскошью для дома крестьянина.

Переглянувшись друг с другом, изумлённые государевы преступники замерли в нерешительности.

– Проходите, господа, – пригласил хозяин, бородатый мужик лет сорока пяти, – добро пожаловать! Уважьте, отужинайте с нами, чем Бог послал.

– Мы погреться, – отвечал фельдъегерь, – не голодны, лишь прозябли.

Петрушевский поддержал офицера, заметив, что они будут рады лишь горячему чаю, за который готовы заплатить.

– Не обижайте, сударь! – хозяин приложил руку к груди, продолжал, окидывая гостей приветливым взглядом: – Денег не возьму за свой хлеб-соль и без обеда не отпущу, а покуда кушаете, лошади будут готовы.

Сняв верхнюю одежду гости уселись за стол в ожидании самовара и обеда. Кинув взгляд в Красный угол, Сергей осенил себя крестом. Когда-то ещё придётся встретить образ.

За обедом хозяин, которого звали Ермолаем, рассказал свою судьбу. ** Он поведал, что был крепостным в Орловской губернии, служил камердинером при своём молодом барине и жил с ним в столице. Когда барин отправился на войну, он велел Ермолаю вернуться домой, в поместье к матушке барина. Однако по дороге незадачливый камердинер подгулял, проигрался в карты, потеряв все хозяйские деньги, которые при нём были. За такое преступление осерчавшая хозяйка сослала его в Сибирь на поселение.

– Вот так я сюда и попал, – заключил Ермолай, – потом уж благодаря поддержке исправника Лоскутова – дай ему Господь Царствие небесное! – занялся я делом, вложив выгодно те сто рублёв, которые от Лоскутова же и получил. Завёл хозяйство, хлеб посеял, благо землицы здесь довольно, засады на зверя в тайге устраиваю. Уже в первый год продал я мяса и шкур на две сотни рублёв. Так мои дела пошли в гору. Женился, жена баба справная, работы не боится, меня во всех делах поддерживает. Вот и живём, слава Богу!

Сергей подивился душевной чистоте Ермолая. И подумалось – вот ведь как судьба направляет человека: останься этот мужик при барине, так и был бы крепостным камердинером, пустым и охочим до гуляния да карт, а попал он в этот суровый край и стал человеком с делом, способным не только себя кормить, но и людям помогать, на свои деньги выстроить церковь и привечать всякого, кто в его помощи нуждается. Действительно, проверяет Сибирь людей! Ежели нет в человеке стержня и веры крепкой, то пропадёт он, загнётся раньше времени от холода и голода в суровом краю. Но если крепок человек и не страшится труда, ежели к людям душой открыт и сердцем отринет всё тёмное, то принимает его Сибирь, выводит в люди и даёт возможность исправить всё то, что сотворил плохого в прошлом. А исправник Лоскутов – мудрый чиновник, дал Ермолаю шанс. Вот и правильно! Не наказывать заблудшую душу надо, а лечить её. Лечить вниманием, наставлением и помощью, направляя на верный путь. Такие мысли записал Сергей в тот вечер.

Потом, спустя какое-то время он узнал о милосердном сибирском обычае, который тоже его поразил: в каждом селении при домах устраивали под окнами небольшие полки, на которых на ночь клали хлеб, творог, крынки с молоком или простоквашею и другую снедь, порой щедрую, иногда весьма скромную – всё зависело от достатка дома. Беглые, проходя ночью по селу, забирали снедь как подаяние. Традиция эта, с одной стороны, избавляла жителей от воровства, ведь голод заставлял бы многих из проходящих беглецов прибегать к воровству, а с другой – давала шанс несчастным заблудшим не помереть от голода.

Так в дороге к месту каторги Петрушевский узнавал Сибирь и открывал для себя, как оказалось, неизвестную ему ранее натуру русского человека. И всё больше в нём росла уверенность, что он сам и его товарищи, замышляя переворот, исходили из чего-то придуманного, вымышленного ими самими, но никак не свойственного тому народу, за свободу которого они радели. Свобода, о которой спорили, писали в своих программных планах, такая свобода народу не просто не была нужна, но даже могла бы ему навредить.

________________________________________________

* Реальный факт, описан Н. И. Лорером в « Записки моего времени. Воспоминание о прошлом». Глава 10.** Ермолай – реальное историческое лицо. Встречу с ним описал в своих воспоминаниях декабрист Николай Басаргин.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Часть II. Глава 23

Автор арта – Кристина Муравская

Пребывание в становище разбойников стало значительной задержкой на пути Анны к мужу. На следующий день после похорон Чедвика, она смогла вновь отправиться в дорогу.– Ну, Анна Лександровна, не поминай лихом, не держи обиду за смерть твоего секретаря, – прощаясь попросил Иван. – Ей богу, не хотел я его смерти!Сугак нахмурился, открыто глядя в лицо Анны, и добавил:– Ты не тревожься, лошади хорошие, домчат до станции быстро. И человечков двух тебе дал – присмотрят, ежели что… Ну а там, как Бог даст!– Спасибо тебе, Иван, – промолвила Анна и дотронулась до его здоровой руки, – Жаль, что пришлось встретиться при таких обстоятельствах…– Да за что ж благодаришь, княжна? – усмехнулся в усы Сугак. – Благодарности я не заслуживаю… Наверное, уж не свидимся, так что прощай, сударыня, – он снял шапку и поклонился ей.– Ну, то одному господу известно, – заметила Анна. – Наша встреча здесь была неожиданной, а вот ведь встретились, может, и ещё увидимся, Иван. Ты тоже меня прости…– Вас-то за что, голубушка?! – искреннее удивление отразилось на лице атамана.– Ну как же… Я – воспитанница Марьи Фёдоровны, а всё случившееся с тобой – по её вине… – Анна опустила глаза, скрывая набежавшие вдруг слёзы.– Ну, то – дело прошлое,– Иван усмехнулся и добавил: – Не скрою, не проходило и дня, чтобы я не поминал барыню бранным словом. А теперь иначе думаю: не ругать, а благодарить мне её надобно! Ежели б не сослала она меня в рекруты, да не бежал бы я, то и не попал бы сюда, в Сибирь-матушку, не стал бы вольным человеком. Так что не винись, Анна Лександровна: своей жизнью я доволен. Да и твоей-то вины вообще ни в чём нет. Ты – ангельская душа, сама за других страдаешь. Ежели помянешь меня в своих молитвах, то огромная на то тебе моя благодарность! – он прижал здоровую руку к груди, не выпуская из пальцев зажатую шапку. – Ладно! Трогать пора, пока светло!Он помог Анне устроиться в санях, опустил и плотно подоткнул полог. И тот час сани тронулись, словно маленький кораблик, мягко поплыли по снежному морю. Путь Анны лежал до Иркутска.На сей раз ехала без приключений и задержек. Смена лошадей, кусок хлеба с кружкой кипятка, громко именовавшегося чаем, и вновь дорога. Пейзажи мелькали в щели полога, закрывавшего сани. Впрочем, Анна не особо их рассматривала. В голове вертелась одна мысль – скорее, скорее бы увидеть Сергея. И часто вслух творила молитву о здоровье мужа и сына.Однажды она увидела каторжников, идущих по этапу. Это было ужасающее зрелище – грязные, оборванные мужчины, с обросшими щетиной лицами, на которых неестественно горели воспалённые уставшие глаза. Вспомнилось, как во время сборов в дорогу, тётка пугала её:– Ты бросаешься, словно в омут, невесть куда, ожидаешь встречи с мужем! Но пойми, Сергей возможно не тот, что был прежде! Каторга меняет человека! А что ежели он опустился?! Превратился в грязного каторжника, в котором ничего не напоминает о блестящем офицере, за которого ты шла замуж!Сердце ухнуло, точно упало в пропасть. Неужели Сергей стал таким? А что если правда, каторга лишила его человеческого облика? И как-то он встретит её, свою жену, некогда горячо любимую, с которой неизменно был галантен на людях и нежен и пылок наедине?Картина их недавнего прошлого ожила в памяти. Однажды, они ждали гостей. Это был их первый приём. Анна волновалась, как всё пройдёт, когда были отданы последние распоряжения кухарке, она занялась своим туалетом. Нужно было выглядеть нарядно, но не по бальному. После некоторых колебаний и примерок у зеркала Анна решила надеть модное в тот год ампирное* платье из кремового тюля с изумрудным атласным подкладом, она обожала зелёный. Кремовые атласные ленты, нашивки, кружево и вышивка на подоле и лифе украшали наряд.

Автор арта – Elenawatson**

Весь вечер она ловила на себе странные, как ей казалось, взгляды мужа, он словно неотступно следил за ней, а вечером, едва проводили последнего гостя, он с лукавой улыбкой нежно целуя её руку, вдруг сказал:– Моя фея, наконец-то мы одни! Я должен сказать тебе кое-что…Его глаза как-то загадочно сверкнули.– Ты думаешь, это платье было неуместно на домашнем ужине, оно слишком нарядное? – встревожилась Анна, руки в беспокойстве сжали подол.Ах, она никогда до сегодняшнего вечера не выступала в роли хозяйки. В деревне гостей обыкновенно – не в праздничные дни – принимали по-простому, не меняя домашнего платья. Откуда ей было знать, как делают в городе? И потом, когда они приехали в столицу, Сергей накупил ей кучу нарядов, да ещё заставил заказать у модистки. И среди этого множества шелка, бархата, атласа, кружева и прочих восхитительных материй сложно было отыскать что-то простое. Это же платье было, пожалуй, самым скромным.– Неуместно?! – переспросил он, при этом смотрел на неё внимательно и серьёзно, но его глаза… Его глаза смеялись!И это привело Анну в изумление. Она растерялась и не знала, как можно объяснить такую его странную реакцию на её вопрос. Она ожидала, что он отчитает её за слишком нарядное платье. Иначе что ещё он собирался ей сказать? Но вместо этого он словно поддразнивал её, сдерживая смех! Это совсем обескуражило Анну. Неискушённая в кокетстве и флирте, она и подумать не могла, что Сергей весь вечер преследовал её своим взглядом просто потому, что не имел сил не смотреть на неё, он был очарован, потерял голову и не мог дождаться той минуты, когда сможет сорвать это платье и насладиться прелестями, которые скрывал, а вернее, подчёркивал изумительный наряд. И сейчас её наивный вопрос, и такой забавный растерянный вид рассмешили его и усилили это желание.С каким-то странным полустоном он подхватил жену на руки и понёс в спальню.Его нетерпение и обжигающий шёпот, перемежающийся с нежными, но настойчивыми, покоряющими поцелуями, её бессвязные звуки, рвущиеся сквозь прерывистые вздохи, сплетенье пальцев…Тогда она впервые узнала силу истинной страсти Сергея, и сама отвечала ему с неменьшим пылом, отринув былую сдержанность, которую раньше не могла преодолеть из-за своей природной стыдливости. Мир замер, вернее – мира не было. Были они двое наедине со своими чувствами. Любовь переполняла их сердца, страсть владела телами.Сейчас, сидя в полумраке холодных саней, под скрип снега и завывание ветра она могла вспоминать те их моменты восхитительной страсти, соединявшей их в одно целое не только телами, но и душами. Эти воспоминания оставались единственным её утешением и поддерживали в ней надежду, что Сергей всё так же любит её. Пусть они далеко друг от друга, но их души так же связаны! Нет, их взаимное чувство не может угаснуть! Их любовь преодолеет все невзгоды и преграды! Иначе просто не стоит жить!После ареста мужа Анна всё чаще задумывалась о смысле жизни. Зачем человек приходит в этот мир? Сергей и его товарищи, хотели нести людям свободу, как Прометей принёс огонь. Это они полагали главным делом и смыслом своих жизней. Но их желание обернулось не просто провалом, оно стало страшной трагедией и для них самих, и для России.А может, смысл жизни в ней самой? Не нужно искать чего-то высокого, а нужно просто жить, радоваться солнцу, каждый день встречать с надеждой на лучшее, с любовью к людям и с благодарностью Богу, который даровал нам эту возможность – видеть мир, его красоту, созидать что-то и оставить на земле след после себя, чтобы люди вспоминали потом добрым словом. Любовь до самоотречения, самозабвения – вот, что должно двигать человеком. Чистая и божественная сила, способная вернуть к жизни, через обновление сделать любого человека, даже самого отчаявшегося, счастливым. Смысл жизни для Анны был в любви. И ради своей любви она была готова преодолеть всё. Если каторга изменила Сергея не в лучшую сторону, то своей любовью Анна была готова вернуть мужа к жизни. Эта решимость, эта уверенность крепли в ней по мере того, как позади оставались сибирские вёрсты. И если раньше сомнения в правильности принятого решения тревожили её мысли, то сейчас она окончательно утвердилась, что в столь суровом краю она будет нужна мужу.– Сударыня! Станция! – послышался хриплый бас ямщика.Анна чуть откинула рогожку, прикрывавшую её кибитку, и увидела множество больших костров, вокруг которых толпились люди. К изумлению Анны, здесь было довольно много женщин и детей. Из мужчин большинство представляли служивые люди – солдаты и унтер-офицеры. Вся эта разношерстная публика, приплясывая, грелась у огня, многие протягивали к пламени озябшие руки.– Что это? – спросила Анна у своего ямщика, который остановил лошадей.– Это Серебрянка из Нерчинска, – отвечал тот, – обоз с серебром идёт.Для Анны эта остановка и встреча с обозом означали, что вскоре она получит хоть какие-то известия о муже. Она выбралась из саней и пошла в сторону станции. Ветер дул в лицо, и она плотнее надвинула капюшон, до самых глаз закутав лицо шалью.Жаркая волна воздуха ударила удушливой волной, едва Анна открыла двери станционного дама и шагнула внутрь. Здесь было душно от жарко натопленной печи и множества толпившихся людей. Кто-то, намёрзнувшись на лютом морозе, жался к печи, кто-то курил, выпуская едкие клубы дыма, кто-то пил кипяток, макая в него чёрный сухарь. Увидев офицера, который, видимо, сопровождал обоз, Анна, сняв шаль, бросилась к нему.– Сударь, пожалуйста, скажите мне, где находятся государственные преступники, осуждённые по делу декабрьского бунта? – спросила она, открыто глядя в глаза, в волнении комкая руками шаль.Он был неопрятен – в изношенном грязном сюртуке, на одной из пуговиц которого висел засаленный кисет. Лицо с грубыми чертами пугало своей неприветливостью, но Анну это не остановило. Окинув её презрительным взглядом, он выпустил ей в лицо клубы дыма отвратительного табака, хмыкнул и повернувшись спиной, уходя, отвечал резко:– Я их не знаю и знать не хочу!– Но… – Анна шагнула вслед за ним, намереваясь всё же остановить его и расспросить, но её тот час кто-то окликнул.– Сударыня!Обернувшись, она увидела солдата.– Сударыня, простите, я слышал ваш вопрос, – вполголоса сказал он и замялся, сомневался, стоит ли продолжать.– Вы что-то о них знаете? – оживилась она, взгляд с надеждой метался по его усталому бородатому лицу.– Да, – кивнул он, – Я видел их. Они в Нерчинском округе, в Благодатском руднике…– О, Господи! – выдохнула Анна, не сдерживая слёз, которые показались из её глаз. – Умоляю, скажите, как они, все ли здоровы? – в нетерпении она сжала его руку, боясь услышать страшное.– Да, все здоровы, не тревожьтесь, барышня! – солдат улыбнулся и, осмелев, добавил: – А охвицера нашего, Фитингофа напрасно спросили… Нехороший он человек… злой… слова от него доброго не жди!