Текст книги "Пробуждение (СИ)"

Автор книги: Нефер Митанни

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 27 страниц)

Впрочем, Тургеневу он мог бы навредить только косвенно, Николай Иванович вот уже третий месяц находился в Англии.

– А позвольте узнать, что вы понимаете под бедственным положением родины? – уточнил генерал, возвращая Петрушевского в реальность.

– Прежде всего, ужасное положение народа, он влачит столь жалкое существование, что далее это продолжаться не может, – охотно заговорил допрашиваемый. – Я считал и считаю, что наш народ заслуживает гораздо лучшей участи. А между тем, я наблюдал, что правители страны не делают ничего к тому, чтобы изменить сей безобразный порядок…Я как гражданин своего Отечества не мог, не желал с этим мириться… Общество – как мне на тот момент казалось – способно было изменить сложившееся безобразие…

– Но ведь государь император есть первый гражданин отечества и ему, конечно, виднее, что есть беспорядок, а что – порядок! – Левашов резко перебил Сергея.

– Ежели в стране происходит то, что происходит в России, значит, первый гражданин не замечает, а вернее, не желает замечать это, – возразил Сергей.

– Итак, вы вступили в преступную организацию, которую, однако, не воспринимали таковой, а понимали всего лишь, как общество, выступающее за реформы? – уточнил генерал и сделал какую-то пометку.

– Да, – кивнул Петрушевский и откинулся на спинку стула.

– Вас никогда не посещали сомнения в правильности выбранного пути?

В кабинет вошёл адъютант и поставил на стол поднос с чайником и двумя чашками на блюдцах.

– Ступайте, – кивнул Левашов, – Я сам, – он сделал жест рукой, отпуская адьютанта, потом сам разлил по чашками ароматный крепкий чай.

– Сомнения – свойство человека, Ваше превосходительство, – Петрушевский пожал плечами. – И они посещали меня не раз!

– А с какого момента, позвольте узнать? – спросил генерал и протянул ему чашку чаю. – Надеюсь, не откажитесь составить мне компанию в чаепитии? Думаю, это немного поможет вам взбодрить память.

– Благодарю вас, – Сергей охотно принял протянутую чашку и продолжал с невозмутимым видом: – Едва ли не с самых первых дней моего членства…

– А почему возникали у вас сомнения?

Прежде, чем отвечать на этот вопрос, Петрушевский выдержал паузу. Чай помог ему: отхлёбывая обжигающий сладкий напиток, он имел возможность подумать.Сергей понимал, что ответ должен быть чётким и ясным. Но разве же можно было объяснить причину возникавших у него сомнений несколькими фразами? Тем более, что он и самому себе не нашёл чёткого ответа. Подумав, он всё же отвечал:

– Это сложно объяснить… Во-первых, я понимал, что будучи членом организации, я подвергаю риску свою семью… Жену и сына… Мне с самого начало было ясно, что … они могут остаться без моей поддержки. Во-вторых, я просто сомневался в методах, кои лежали в основе любых действий общества.

– Что вы имеете в виду? – генерал уточнил, внимательно взглянув ему в глаза.

– Понимаете… у нас было много разговоров, споров, но шли годы, а ничего не менялось… И все наши планы были на перспективу, но никто не знал, когда мы сможем их воплотить. Это начинало утомлять… и я начал понимать, что вся организация зиждется на одних лишь спорах и мечтах о будущем. А конкретных действий почти не было…

– Почти? То есть какие-то действия общество всё-таки предпринимало? – Левашов вновь что-то отметил в бумагах.

– Да, – кивнул Сергей и продолжал вполне охотно: – Мы беседовали с солдатами… Потом писались программые документы, которые, однако, дальше бумаги не продвинулись…

– Вы сейчас говорите о так называемой «Русской правде» полковника Пестеля и «Конституции» капитана Муравьёва?

– Да, совершенно верно.

– И вас они не устраивали?

– Нет, дело не в этих программах, хотя и по ним я соглашался не со всем… Мне хотелось действий, воплотить хоть малую часть из того, что декларировали, а действий не было… Мы погрязли в спорах… И я понимал, что чем дольше мы будем спорить, тем меньше согласия меж нами будет… Всё выливалось в демагогию… А воз, который мы решились вести, с места не сдвигался…

– А каково ваше отношение к планам цареубийства? – генерал задал едва ли не главный вопрос, волновавший его как следователя.

– Отрицательное! – не раздумывая ответил Сергей. – И я не единожды высказывал своё резкое неприятие этого предложения.

– Почему? – усмешка тронула губы генерала.

– Я – христианин, православный. Моё убеждение – нельзя построить, пролив кровь.

– Но ведь и многие ваши сотоварищи, тоже крещённые, однако они выступали именно за физическое устранение не только самого Государя, но и всей фамилии.

– Ваше превосходительство, я могу отвечать только за себя, за свои собственные убеждения и поступки… Цареубийство вызывало моё противление, я решительно высказывался против того… И это, в числе прочих факторов, усиливало мои сомнения в целесообразности моего дальнейшего членства в Обществе.

В тот день он долго отвечал на вопросы генерала, стараясь как можно более точно описать свою роли в обществе, свою позицию. У него возникло убеждение, что это ему удалось.

Вернувшись в камеру, он устало опустился на узкую тюремную кровать, накинул на плечи шаль, вдыхая лёгкий ромашковый аромат волос жены. Анна передала ему эту тёплую вещь вместо с маленьким портретом, на котором она была изображена с сыном. Акварель была сделана совсем недавно, художнику удалось достаточно живо передать черты Анны и Сашуньки.

Портрет работы Elenawatson. При создании использован исходник – П.Соколов «Портрет княгини М.Н.Волконской с сыном Николаем,1826»

И сейчас Сергей часами смотрел на портрет, вспоминая всё, что случилось за месяцы до его ареста. Тяжелые роды, его тревогу за здоровье жены. Их первую прогулку вместе с сыном. Усадив на санки Анну, державшую младенца на руках, он сам катал их по ближайшим к дому улицам. Она была очень весела и смеялась по-детски открыто и заразительно. Да она и была точно ребёнок – беззащитная и маленькая, похожая на птичку. Их крошечный сын, укутанный в толстое меховое одеяло, смотрелся куклой на руках свой маленькой мамочки. Эта их воздушная хрупкость и миниатюрность трогали его до слёз. Когда вернулись домой, он принялся осыпать поцелуями разрумяневшееся с мороза лицо жены, подхватив на руки, закружил, заставил вновь смеяться.– Ах, сударь, отпустите меня, нам пора кушать, – смущаясь, выскользнула она из его рук.И он отпустил сокровище, а потом с замиранием сердца наблюдал, как младенец сосал небольшую упругую грудь, по-хозяйски вцепившись в неё ручонками. Сейчас при этом воспоминании, у него слёзы навернулись на глаза. Неужели это никогда не повторится?! Неужели недавняя короткая встреча в тюрьме была последней?! Какой же он болван, что мог политику считать важнее своей любви! Все послевоенные годы он искал смысла в своей жизни, стремился к чему-то значительному. И даже не подозревал, что смысл всего его существа заключается в этой изящной девочке, ставшей его женой. Это она одной лишь своей улыбкой и взглядом глубоких тёмных глаз заставляла трепетать всё его существо, горячила кровь и кружила голову. Ради неё он хотел жить! Она сама была его жизнь! И сейчас, в тюрьме, в глухой одиночке только лишь воспоминания о ней, её таком красивом и родном лице с удивительными тонкими чертами придавали ему сил и вселяли веру, что они будут вместе. Только вот хватит ли всей его жизни, чтобы искупить вину перед Анной и сыном?Сейчас, лёжа в лазарете, Петрушевский вспомнил, как в один из допросов рассказывал о том, что происходило перед восстанием и непосредственно в самый роковой день.Допрос вёл сам Император. Тогда Сергея поразило, что Николай не был раздражён и рассержен как было при их первой встрече. Нет, сейчас перед ним был усталый человек с печальными голубыми глазами. Николай и не пытался скрыть, что его желанием было – поскорее покончить со всеми этими разбирательствами. Перед Петрушевским предстал не царь, а человек, уставший и постаревший в одночасье. И Сергей невольно проникся сочувствием к императору. Теперь уже зная, что другие члены общества довольно охотно давали показания, Петрушевский тоже не видел смысла запираться, поэтому отвечал прямо и тем более, не пытался как-то выгораживать себя.– Скажите нам, господин Петрушевский, каковы были настроения в среде заговорщиков, когда стало известно о смерти покойного государя, что вы решили, как предполагали действовать? – спросил Николай, глядя ему в лицо.– Мы не ожидали такого поворота, – отвечал Сергей. – Общество в столице определило, что в случае воцарения Константина Павловича, нам надлежит приостановить наши действия.– Почему? – коротко бросил Николай.– Мы полагали, что следует понять, какой ход примут дела при новом императоре.– Хм, логично, – усмехнулся государь. – А потом, когда стало ясно, что Константин Павлович не примет трон?– Когда возникла ситуация междуцарствия, мы решили, что это время, когда надлежит действовать…Мы понимали, что вот настал тот момент, когда мы можем повернуть дело ко благу отечества не когда-то в неясной отдалённой перспективе, а уже сейчас. Мы решились действовать, не откладывая.– Полагали ли вы лично и другие члены общества получить какие-либо личные выгоды для себя? – Николай спросил и проницательно посмотрел на Петрушевского.– Нет, члены общества не искали благ для себя лично, – решительно отвечал тот и добавил: – нашим намерением было поставить Россию в такое положение, которое бы способствовало упрочнению государства и оградило бы страну от переворотов, подобных французской революции. Я ручаюсь, что члены тайного общества были полны решимости принести себя в жертву Отечеству, без всякого возмездия.При этих его словах император поднялся из-за стола и, пройдясь по комнате, сказал, глядя в глаза Петрушевскому:– Вы хотели показать себя благородными, но под личиной благородства скрывали преступные замыслы. Надеюсь, теперь вы действительно понимаете весь ужас своего преступления. У вас ещё будет время для раздумий.

__________________________________________________________

*

Василий Васильевич Левашов

https://ru.wikipedia.org/wiki/Левашов,_Василий_Васильевич

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Часть II. Глава 10

Видео-коллаж автора

– Ваше Величество, – Иван Иванович Дибич, начальник Главного штаба в обычном порядке делал доклад императору, – позвольте напомнить, давеча вы имели намерение что-то сообщить мне, но сказали, что позже.

– Ах, да… – Николай поднялся из-за стола и подошёл к стене, на которой висела коллекция холодного оружия. – Я настаиваю, что надобно принять решение о казни так, чтобы не пролилась кровь.

– То есть? – генерал не скрыл удивления. – Что вы имеете в виду, государь?

– Традиционные способы, принятые в наших законах, не могут применяться к этим преступникам, – пояснил Николай Павлович, проведя ладонью по ножнам старинного кылыча. *

– Я предвижу, что могут возникнуть сомнения по поводу способов, но для меня совершенно ясно, что кровь пролиться не должна, – продолжал император. – Четвертование – способ варварский и мучительный, в наше просвещённое время использовать его, значит унизить честь государства и трона. Расстреляние – казнь, свойственная только воинским преступлениям. А здесь мы столкнулись не с нарушением присяги, но покушением на сами основы государства. Что же касается отсечения головы, то вы не находите, Иван Иванович, что сей способ практически, мало отличен от четвертования? – Николай вопросительно посмотрел на Дибича.

– Да, вы правы, государь! – согласился генерал.

– Вот и доведите это до сведения Петра Васильевича… **Впрочем, я и сам скажу ему, но сегодня я занят.

– Не беспокойтесь, Ваше Величество, передам сегодня же.

***

За время пребывания в крепости, особенно бессонными ночами при унылом свидетельстве тусклой лампадки, Сергей снова и снова прокручивал в памяти тот день, который так круто изменил его жизнь.

В тот день он вернулся поздно. Сняв в передней волчью шубу, которую ему где-то раздобыл Николай, он быстро прошёл в кабинет. Очень боялся разбудить Анну. Во-первых, просто не хотел волновать её, а во-вторых, боялся возможных слёз. Поэтому сразу же запер двери и, скинув сапоги и форму, оставшись в исподнем и босым, принялся разбирать бумаги. Многие из них сразу же бросал в камин. Некоторые письма складывал в шкатулку. Старался не шуметь, чтобы не потревожить жену и не разбудить слуг.

Однажды на допросе Левашов его спросил:

– Вы когда-нибудь поверяли вашей супруге подробности о вашем участии в заговоре? Особенно в последние дни – рассказывали о ваших планах?

Вопрос несколько смутил Сергея, поначалу он даже растерялся, что следует ответить.

– Нет, жена просто знала, что я состою в тайном обществе, но без подробностей. Собственно, ей это ни к чему было знать, – он решил ответить искренне.

– Странно, – генерал усмехнулся, – когда любишь женщину, это так естественно, поверять ей свои тайны.

– Нет, – возразил Петрушевский, – признаться, господин генерал, я не понимаю, как можно доверить жене тайны, которые могут подвергнуть её опасности.

– Да что же в том удивительного? – продолжал Левашов. – Это так естественно, что вы доверяете жене прожекты, которые вас занимают…

Этот разговор, сама его тема начинали раздражать Сергея, и он резко отвечал:

– Я не знаю, генерал, каковы у вас понятия о любви к жене, но о себе могу сказать, что ежели бы я доверил жене подробности заговора, тайну, которая могла бы её скомпрометировать, я счёл бы себя бесчестным. Она знала ровно столько, чтобы не ревновать меня при ночных отлучках.

– Ах, Василий Васильевич, – в разговор вступил Бенкендорф, до этой минуты молча присутствовавший при допросе, – вполне возможно, что Сергей Владимирович не хотел ничем делиться с женой. Молодая красавица, недавно ставшая матерью, действительно не годится на роль той, кому можно доверить столь опасную тайну.

Сейчас, когда уже всё случилось, он был рад, что в ту ночь смог избавить жену от лишних волнений. Когда на исходе ночи за ним пришли, он успел лишь поцеловать её на прощание.

Узнав о смерти императора, члены общества были в растерянности. Для Рылеева это вообще стало неожиданным. Сергею такое положение вещей казалось странным – он полагал, что Кондратий Фёдорович, как руководитель организации, должен был прежде других узнать важную новость. И когда решили выступать и приняли конкретный план, Сергей терзался сомнениями. Ему не нравился и сам план, и вообще идея выступления теперь казалась напрасной и опасной затеей, тем более, что он сомневался в диктаторских способностях своего тёзки князя Трубецкого. Предчувствие провала не покидало Сергея все последние дни перед восстанием.

В день восстания ранним утром он привычно отправился на службу, но… что-то удержало его от прихода в казарму. Ноги сами несли его в противоположную сторону. Сергей кружил по улицам, ожидая, сам не зная чего. Редкие прохожие попадались на его пути, они устремлялись к Сенатской площади. Когда он, побродив по городу, тоже пришёл к Сенату, там собралась уже изрядная толпа. Сергей, стоя среди горожан разного сословия и чина, пришедших поглазеть на восставших, наблюдал выстроившееся каре московцев, второго батальона гренадеров и матросов морского экипажа. Всё происходило, словно во сне.

Пламенная речь Милорадовича*** перед восставшими могла бы показаться гениальной театральной постановкой, если бы не сама грозная фигура генерала и его уставшее бледное лицо, на котором выделялись глаза, яростно сверкавшие из-под густых бровей. Даже на значительном расстоянии Сергей ощущал пронзительность этого взгляда. От Михайлы Андреевича исходила какая-то внутренняя решительная сила, постичь которую было нельзя, как и нельзя было сыграть её на театральных подмостках. В парадной форме, позабыв о возможной опасности, а может, и не веря в неё, выпрямившись во весь рост, Милорадович бесстрашно гарцевал перед строем бунтовщиков. Его голос, уверенный и страстный, летел над площадью:

– Солдаты! Кто из вас был со мной под Кульмом, Лютценом, Бауценом****?! Никто? – и внимательный взгляд в ряды каре. – Неужели никто не был? Слава богу! Здесь нет ни одного русского офицера, ни одного русского солдата!

Генерал ещё раз пристально скользнул взглядом по лицам восставших и продолжал с ещё большим воодушевлением:

– Здесь лишь одни омрачённый головы, разбойники, мерзавцы, которые позорят русский мундир, военную честь, имя солдата! – нотки презрения явственно прозвучали в этих словах.

Василий Перов «Восстание декабристов»

Петрушевский, стоявший в толпе, вдруг подумал:«А ведь стоять вот так, как стою я за спинами зевак, тоже не позорно ли? Да, я не пошёл с ними, но… чем я отличаюсь от них? Разделяя преступные замыслы, струсил? В последние часы я струсил?» И тут же словно кто-то другой внутри его головы ему ответил: «Нет, нельзя идти против своей совести. Если нет веры в успех, ежели сомневаешься в порядочности дела, то и нельзя вступать в него!»– Вы – грязное пятно на России! – продолжал Милорадович, сверкая очами. – Вы – преступники перед царём, перед отечеством, перед миром, перед Богом!– Да, да! – внутренне отвечал Сергей то ли генералу, то ли самому себе, – Перед Богом я преступник! С самого начала… С первого дня…Преступник, преступник, преступник – точно крошечным молоточком стучало в висках, разрывая голову.А потом события совершались вокруг него, но он уже будто и не был в гуще толпы, а словно наблюдал со стороны. Вот Оболенский пронзает штыком генеральскую лошадь и наносит удар самому Милорадовичу. Потом – выстрел. Сергей даже не слышит самого выстрела, а просто видит в полной тишине – будто вдруг какая-то неведомая сила напрочь лишила его слуха – как генерал вздрогнул и упал с лошади. И вот уже адъютант Башуцкий тащит по снегу раненого Милорадовича, и за ними остаются алые пятна крови на снегу. Потом на площади в сопровождении свиты появляется Николай Павлович. И тот час же бурлящая пёстрая толпа швыряет в них палки и комья снега. Конный эскадрон Алексея Орлова, попытавшийся атаковать бунтовщиков, четырежды отступал под градом этих подручных орудий. Впрочем, атака их была вялой.Темнялось. Мороз, и без того сильный, крепчал, а с полудня повалил снег и подул промозглый ветер, казавшийся особенно пронзительным для людей, стоявших на открытом месте. Когда ударила картечь, слух вернулся к Сергею. Лавина криков, выстрелов и женского плача, смешавшихся в единую какофонию, обрушилась на него со всей слой. Казалось, его череп взорвётся от всех этих звуков. Вокруг падали раненые.Увлекаемый толпой, шатаясь, словно пьяный, зажав голову руками, он вскоре покинул площадь. Не заметил, как оказался у дома, в котором была квартира Синяева. Поднялся на третий этаж и дёрнул ручку звонка.– Ты? – удивился Николай, увидев его на своём пороге. – Заходи.Он почти втащил Петрушевского в двери, а потом принялся расспрашивать его, но Сергей только и смог, что сказать:– Потом, прошу, потом…– Скажи только, ты был там? – Николай встряхнул его.– Да, я был в толпе… Не среди восставших… Не пошёл утром… Это ужасно. Погибли люди! Понимаешь, мы виновны! Погибли обычные люди… Там сотни гражданских… даже женщины, – он провёл ладонями по лицу, словно хотел стереть стоявшую перед глазами недавно виденную картину.– Ну, слава Богу, хоть ты не был в числе бунтовщиков! – выдохнул Николай и, налив коньяка в бокал, протянул Сергею: – На, выпей! Тебе надо встряхнуться, ты выглядишь, словно по тебе проскакала конница. И прекрати обвинять себя!– Это не значит ничего! Я – преступник! – возразил Сергей и залпом опрокинул в себя содержимое бокала. Коньяк приятно обжёг горло и, как ни странно, прояснил голову.Они закурили. Николай молчал, давая ему одуматься.– Вот что, – наконец, Сергей смог нормально говорить, – мне бы накинуть гражданское что-то, каррик***** или вроде того.– Ты хочешь вернуться домой?– Да, я не намерен скрываться, но по улицам лучше идти в гражданском… – он жадно втянул дым, – Дома Анна одна, и она ничего не знает… ей вредно волноваться. Если меня арестуют, позаботься о них с сыном!– Не тревожься за них! Сделаю всё! – отвечал Николай.Они обнялись, и Сергей вышел в ночь.Теперь, когда тот день позади, он часто спрашивает себя – что было бы, если бы он тоже оказался на площади в рядах восставших? Может, он смог бы предотвратить кровь? По крайней мере, спасти Милорадовича… Какая глупая смерть, всё это время думал он, пройти столько сражений, не сгибаться под пулями и вдруг погибнуть в своём же городе от руки русского. Все эти мысли теснились в голове, лишая сна. И лишь читая письма жены, он приходил в себя, надежда оживала в нём, и появлялись силы жить дальше.Когда он попал в лазарет, накопилась целая стопка писем от Анны. В каждом из них она выражала беспокойство по поводу его молчания. В первый же день по возвращении из лазарета он написал ей ответное письмо.«Прости, любимая, что заставил тебя волноваться! Я попал в лазарет, сам того совершенно не ожидая: открылась старая рана. Слава Богу! Всё уже позади. Я абсолютно здоров и чувствую себя вполне бодро. Ангел мой! Твои письма, которые я перечитываю каждый день, вселяют в меня надежду, что смогу преодолеть все препоны, вынести все испытания. Мой нежный ландыш! Помни, пожалуйста, что я страстно молюсь о вас. Самое главное, чтобы ты и Сашунька были здоровы. Поэтому береги себя и сына! Обо мне не тревожься! Следствие идёт быстро и, я уверен, что вскоре моя участь будет решена. Люблю тебя больше жизни, сердечко моё, целую нежно и страстно! Поцелуй за меня нашего крошку», – писал Петрушевский жене.

_____________________________________________________________

*kılıç – кылыч – родовое понятие для обозначения длинноклинкового оружия в Турции. В отечественном оружиеведении слово кылыч означает один из видов турецкой сабли. Изгиб клинка начинается с конца второй трети; рубяще-колющая сабля, которая использовалась как пешими воинами так и всадниками.**Петр Васильевич Лопухи́н, Светлейший князь,председатель Верховного уголовного суда.

https://ru.wikipedia.org/wiki/Лопухин,_Пётр_Васильевич

***Милорадович Михаил Андреевич

https://ru.wikipedia.org/wiki/Милорадович,_Михаил_Андреевич

Нанесение смертельной раны Милорадовичу 14 декабря 1825 года. Гравюра с рисунка.

**** Крупные сражения. Кульмом, Лютценом, Бауценом***** carrick (англ.) – мужское двубортное широкое пальто с 2-мя или 3-мя воротниками – пелеринами, покрывавшими плечи. Название связано с именем Гаррика, английского трагического актера, выступавшего в верхней одежде аналогичного типа. В XVIII веке каррик часто использовался для езды верхом или в экипаже. Распространенная одежда кучеров.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Часть II. Глава 11

Видео-коллаж автора

В этот год зима не спешила уступать свои права весне. Март оказался вполне зимним – с морозами, стылыми ветрами, обильным снегопадом. Казалось, сама природа, сочувствуя участи узников, запертых в крепостях, замерла в ожидании развязки. И только постепенно удлиняющийся день свидетельствовал о наступлении весны. Однако солнца было мало, чаще стояло пасмурно и хмуро, оттеняя и без того мрачную атмосферу Петербурга, который в эти дни скорбел, как никогда до того.Столица прощалась с императором. Александра любили, поэтому горе было действительно искренним. Смерть его была столь неожиданной и непонятной, что вызвала множество слухов. Ну в самом деле, уезжал в Таганрог здоровый зрелый человек, хоть и поживший, а главное – изрядно умудрённый той ношей, которую ему по рождению выпало нести, но далеко не старец, и вдруг – умер.

Крупнее – в приложении.

Слухи были один грандиознее другого. Императора отравили заговорщики, проникшие в его свиту – после трагических событий на Сенатской площади у этой версии появилось больше сторонников.

– Сегодня от дворника слыхал, государь, чтобы избежать смерти от рук заговорщиков, обменялся мундиром с часовым и встал на пост. Солдата убили вместо него, а государь, бросив ружье, бежал неизвестно куда, – Архип, большой любитель пересказывать городские слухи, сообщил Николаю, едва тот в один из дней переступил порог квартиры Петрушевских, – Неужто правда, Николай Ильич, разве ж может такое приключиться?

– Архип, тебе бы не слухи пересказывать, а делом заняться! – Синяев с укоризной посмотрел на старика и добавил: – Чем болтать попусту лучше петли у дверей смажь – скрипят же ужасно!

– Ну, смазать-то смажем, – кивнул Архип, – чего ж не смазать? Но а все ж таки?

– Враки это! – строго заверил Николай, – Бабская болтовня! И чтобы от тебя такого я больше не слышал!

И шёпотом, опасаясь, что их услышит Анна, добавил:

– Анну Александровну твои слова растревожить могут! Думал бы прежде, чем пересказывать эту чепуху, – для убедительности он постучал себя по лбу.

– Виноват, сударь мой! – вытянулся старик по-военному. – Не подумал маненько…

В это время в детской Варвара тихим голосом, чтобы не разбудить только что уснувшего Сашеньку, спросила у Анны:

– Анна Лександровна, нешто правда все эти слухи? Выходит, царь-батюшка бежал от супостатов, что убить его замышляли?

– Варвара, Господь с тобой! – откладывая пяльцы, отозвалась Анна, до этого вышивавшая сидя в кресле. – Опять Архипа слушала?!

– Нет, нет… – закачала головой нянька, – Сама слыхала на улице.

Она на мгновение задумалась, нахмурив лоб, а потом осторожно заговорила вновь:

– Вы простите меня, Бога ради, Анна Лександровна, но вот правда, что барин наш с теми заговорщиками знался?

– Варвара! – Анна строго взглянула на женщину, – Кто такое мог сказать тебе?

– Да, Авдотья, нянька соседей наших говаривала третьего дня, когда мы с детками гуляли. Не извольте беспокоиться, я ей ответила, что то всё есть пустая болтовня! И пригрозила, что хозяйке ейной скажу, что сплетни пустые распускает. Она за место больно держится, так что впредь сто раз подумает прежде, чем такое скажет! Но вот мне-то знать хочется. Нешто барин наш злодейство замышлял?

– Варвара, – Анна поднялась с кресла и подошла к окну, поправила занавеску, чтобы солнечный лучик не падал на лицо сына, – Ты правильно Авдотье сказала – пустое это! Барин за крестьян пострадал, хотел крепостное право отменить. А про живого государя – это всё сказки! Умер он! – она осенила себя крестом, – И нам надо помолиться об упокоении его души. А сплетничать плохо, о государе – тем паче, это есть неуважение к его памяти.

Вечером перед сном она по обыкновению молилась. Но сегодня молитва была особенной – Анна просила Господа упокоить душу умершего императора. Женщина, далёкая от политики и споров о судьбах мира, она была просто матерью и женой. И душа её болела о любимом муже и сыне. Но молитва об упокоении Александра была искренней. Анна с некоторых пор поняла, что её собственную жизнь изменила смерть этого человека: с ним ушли юность, счастливое замужество, безмятежная обыденность под крылом любящего заботливого мужа. Настали времена тяжёлые, будет ли просвет – кто знает? Но сейчас, в эту самую минуту ей казалось, что если она помолится за покойного императора, то этим поможет не только бедному, так неожиданно ушедшему в иной мир Александру, но и облегчит участь своего мужа, свою собственную участь.

***

Александр Павлович при жизни явился новатором во многом, но пожалуй, главным его «новшеством» стала сама смерть – он был первым русским императором, умершим вне столицы, в дальнем провинциальном городе, до него русские самодержцы умирали проще и в родных стенах, даже если и от «апоплексического» удара в висок. Эта же смерть столь неожиданная и странная создала не только политические неудобства, вызвавшие бунт на Сенатской площади, но и побудила наследников к значительным материальным затратам. На первоначальные похоронные расходы казна выделила пятьдесят тысяч рублей. Тело императора, скончавшегося 19 ноября 1925 года было забальзамировано и отправлено в Петербург. Это посмертное возвращение Александра Павловича в столицу заняло два месяца. И на дорожные расходы потребовалось ещё двести пятьдесят тысяч рублей. *

В столицу отправились 29 декабря 1825 года, только на сороковой день после печального события. Чем можно объяснить такую задержку? Принято считать, что все эти дни потребовались для процедуры бальзамирования. Императора везли как можно тайно, в свинцовом гробу. По пути пять раз осматривали тело, этим руководил граф Василий Васильевич Орлов-Денисов, возглавлявший траурный кортеж. В столице в это время отгремели выстрелы у Сената, раскручивался следственный маховик, общество с затаённой надеждой ожидало приговора бунтовщикам. Похороны императора Александра явились событием, которое отвлекло внимание общества от пересудов о недавнем бунте и участи его участников.

Вдова покойного, императрица Елизавета Алексеевна тело венценосного супруга не сопровождала. **

Официальное объяснение – её плохое состояние здоровья. Но обыватель мало этому верил, найдя иную причину – в гробу её супруга нет.

В ночь с 4 на 5 марта 1826 года гроб с телом покойного привезли в Царское Село. Там ночью с ним попрощалась венценосная семья и узкий круг приближённых. Сохранились свидетельства, что Орлов-Денисов, опираясь на рекомендации врачей, настаивал, что Императрице-матери, Марии Фёдоровне лучше бы не видеть покойного. Однако, когда Николай Павлович сообщил это матери, она заявила, что хочет хотя бы приоткрыть крышку гроба и поцеловать руку умершего сына. На покойного императора была возложена изготовленная для этого золотая корона, гроб с телом был помещён в залитый оловом гроб, и в одиннадцать утра траурная процессия двинулась в столицу по Кузьминской дороге. И снова народ высказывал сомнения. Почему прощались ночью?

В Чесменском дворце свинцовый ящик с телом из дорожного гроба переложили в новый, и по углам его опечатал сам новый император. 13 марта 1826 года Благословенного императора похоронили в Петропавловском соборе.

Так закончилось блистательное и великое время в истории России. И вновь столица озаботилась главным – участью тех, кто посмел посягнуть на сами основы государства.

***

Последний допрос вновь вёл сам император. По обыкновению, он не сидел за столом, а прохаживался по кабинету, время от времени останавливался и окидывал допрашиваемого пронзительным изучающим взглядом своих льдистых глаз.

– Скажите, Сергей Владимирович, почему вы не были в рядах бунтовщиков? – Николай спросил прямо.

– Я сомневался… – Петрушевский заговорил, обдумывая свои слова, – Сомневался все эти дни… А утром, когда пошёл на службу, понял, что не могу, не должен участвовать во всём этом, что ежели выведу своих солдат, то нарушу не только присягу, но и уроню свою честь, заставив людей, подчинённых мне участвовать в противозаконном замысле.