Текст книги "Пробуждение (СИ)"
Автор книги: Нефер Митанни
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 27 страниц)
__________________________
* Спенсер – коротенькая курточка с длинными рукавами для женщин и мужчин, вошедшая в моду в самом конце XVIII века; мужчины быстро отказались от этой одежды, в женской моде просуществовала до 1840-х годов.** Бареж – сорт шёлковой лёгкой и воздушной ткани.*** Муслин – очень тонкая ткань, изготовленная из шёлка, льна, хлопка или шерсти.**** Соблюсти приличия (фр.).
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
Часть I. Глава 5
Коллаж автора
– Так что же, не дадите лошадей? – Уже в который раз спросил Петрушевский станционного смотрителя, мужичонку лет сорока с рябым лицом.
– Ну, господин поручик, ведь сказано же – нет лошадей! – досадно поморщился тот. – Вот утром фельдъегерь проезжал, а часа три назад – генерал, так уж какие тут лошади?! – Смотритель беспомощно развёл руками.
Сергей, поскрипывая сапогами, прошёлся по вымытому до желтизны полу, остановился у окна и раскурил трубку.
– Да вы не извольте беспокоиться, – опять сказал смотритель. – Подорожную я записал, – он указал на потёртого вида зеленоватую шнуровую книгу, – так что всё в порядке. А пока не изволите ли снять номер в гостинице? Весьма советую. К вечеру-то народу поприбавится, можете и без ночлега остаться…
– Что же вы полагаете, мне и заночевать придётся? – спросил Петрушевский, мысленно представив себе не радужную перспективу провести ночь в станционной гостинице.
– Ну что же поделать? – смотритель пожал плечами.
– Да поймите же, голубчик, – Сергей раздраженно взмахнул рукою, – я ведь не по личному делу катаюсь! У меня отпуск кончается, мне в полк надобно!
– Понимаю… Как не понять? Да что прикажете делать? – опять принялся терпеливо объяснять мужик. – Что же, сударь, мне самому что ли прикажете впрягаться? Не вы один по делам едите… – он кивнул в сторону скамьи, на которой сидел неприметный человечек с тонким красноватым лицом, одетый в мундир коллежского асессора.
На лице чиновника смешно поблескивало пенсне, которое он то и дело снимал, дышал на стекло и протирал его измятым носовым платком.
– Вот, извольте сами видеть, – продолжал смотритель, – господин побольше вашего ждет…
Словно в подтверждение этих слов человечек на скамье заёрзал и смущенно пригладил рукою редкие волосы.
– И все же, голубчик, – Сергей доверительно наклонился к смотрителю и, стараясь сдерживать раздражение, попросил: – Как только будет возможность, обещайте не задерживать.
– Как только, так сразу! – скороговоркой отозвался тот и, давая понять, что разговор окончен, погрузился в какие-то бумаги.
Последовав совету смотрителя, Петрушевский остановился в станционной гостинице, если, конечно, это заведение с тёмными и душными номерами, плохой кухней и вечным шумом заслуживало столь громкого названия.
Сергей сидел за столиком, стоящим возле мутного от дождя окна, и вот уже в течение получаса терпеливо ожидал свой ужин – говядину с горошком.
В зале было немноголюдно. За соседним столиком Петрушевский заметил уже знакомого коллежского асессора – он с аппетитом поглощал грибной суп, низко склонив голову над тарелкой. А чуть дальше расположилась молодая дама с двумя маленькими детьми и служанкой. Один из детей, мальчуган лет шести с прелестной белокурой кудрявой головкой, не хотел есть кашу, подавая дурной пример младшему брату.
– Вольдемар, вы должны съесть эту кашу, – по-французски упрашивала его мать. – Посмотрите на Александра, он ещё совсем маленький, но гораздо послушнее вас…
Хлопнувшая дверь неожиданно прервала наблюдения Сергея. На пороге появился Никитин. В дорожном плаще, забрызганном грязью, в руках он держал саквояж и резную трость. Окинув зал изучающим взглядом, граф заметил Петрушевского и быстро направился к нему.
– Ба! Кого я вижу! – воскликнул он, – Сергей Владимирович! Неужели уже из отпуска?
Он с шумом опустился на хлипкий стул, который жалобно скрипнул под тяжестью его грузной фигуры.
– Да, уже из отпуска… В Петербург, – ответил Сергей и поинтересовался скорее из вежливости, чем из любопытства: – А вы?
– Дела, дела, милостивый государь,– развёл руками Никитин. – В такую погоду, конечно, лучше дома сиживать, да что поделаешь? Еду, так сказать, по рыбным делам: решил развести форель. Говорят, в Ропше прекрасные результаты даёт.* Вот, направляюсь туда в надежде на выгодную сделку, – объяснил он.
– Да, да, – рассеянно отозвался Сергей и посмотрел в окно, не зная, как продолжить совершенно ненужный ему сейчас разговор.
– Господин офицер, вот ваш ужин, – перед ним, наконец, появился половой. ** – А вы, сударь, что изволите? – уставился он воспаленными мутными глазами на графа, терпеливо ожидая, когда тот соберётся с мыслями и выберет что-нибудь из скудного меню.
– Так-с… О!... Так-так, – невнятно бормотал Никитин, с недовольством изучая потертый серый листок бумаги с плохим шрифтом.
– Ну, вот что, братец, – граф оторвался, наконец, от чтения и недоверчиво посмотрел на полового, – принеси-ка мне ухи… Есть она у вас?
– Обижаете, сударь, – ухмыльнулся парень и смешно дёрнул синеватым кончиком носа.
– Да, и ещё… вот написана наливочка малиновая… – добавил Никитин, вопросительно взглянув на него.
– Малиновой нет-с, – лицо полового приобрело строгое выражение.– Рябиновой не изволите-с?
– Ладно, давай рябиновую, – кивнул Никитин.
За ужином граф разговорился. И поскольку Поликарп Иванович говорил много и долго, при этом совершенно не нуждаясь в собеседнике, Сергею не пришлось особо стараться, чтобы поддержать беседу. Время от времени он просто кивал головой и с заинтересованным видом смотрел на Никитина.
– Значит, опять оставили вы тётушку одну?.. Чудесная женщина… Но поймите, Сергей Владимирович, для ведения хозяйства нужен мужчина, – Никитин сделал паузу и выпил очередную рюмку наливки. – Вы согласны со мной? Марья Фёдоровна, конечно, обладает многими, прямо скажем, неженскими качествами… Но любая женщина, даже такая, как ваша тётушка, имеет слишком много мягкости. А мягкость вредит в делах.
Он продолжал рассуждать, но Петрушевский уже не слушал его. Сергей вновь погрузился в воспоминания, воскресив в памяти эпизод из своей отпускной жизни.
***
Возвращаясь с рыбалки, Сергей увидел у крыльца толпу мужиков. Они о чем-то громко переговаривались между собой и с недовольным видом размахивали руками. На крыльце стояла Марья Фёдоровна, её лицо раскраснелось то ли от жары, то ли от гнева, который исходил от всего её царственно-грозного облика. Она внимательно слушала управляющего, ничем не приметного человека, одетого в добротный кафтан и лаковые, начищенные до блеска сапоги.
Заметив племянника, Марья Фёдоровна воскликнула:
– Вот, Серёжа, полюбуйся, что мужики-то удумали! Да ты поди сюда… – и обращаясь к управляющему, приказала: – Ну-ка, Василий Лукич, расскажи барину…
Сергей, проходя сквозь толпу, заметил косые взгляды, бросаемые на него со всех сторон, и впервые в жизни ощутил злобу, которая относилась непосредственно к нему. На войне он ненавидел врага и знал, что в свою очередь вряд ли может рассчитывать на любовь французов. Но там – на войне – такое положение вещей было вполне естественным, без этой взаимной ненависти никто из сражавшихся по обе стороны солдат просто не представлял себе войны. Эта ненависть не направлялась на кого-то конкретно, а была почти абстрактным чувством, поражающим всех и, вместе с тем, не относящимся ни к кому. Тогда Петрушевский и представить себе не мог, что когда-нибудь ощутит ненависть так близко и непосредственно, причём именно в тот момент, когда меньше всего будет этого ожидать.
Пройдя через толпу, Сергей остановился у крыльца и, глядя снизу вверх, выжидательно посмотрел на управляющего.
– А что тут рассказывать? – разводя руками, послушно затянул тот, – они, барин, поля господские косить отказываются…
– Ты, Василий Лукич, ври – да знай меру! – донёсся в ответ из толпы хрипловатый голос.
От крестьян отделился один старик. Его лицо почти полностью скрывала густая борода с проседью и длинные усы. Лишь карие глаза, светившиеся житейской мудростью и смекалкой, смотревшие вокруг с молодым задором, выделялись на тёмной коже. Сергей решил, что этот старик, должно быть, у мужиков за старшего, так как, едва бородач заговорил, они сразу послушно умолкли и расступились, пропуская его поближе к крыльцу.
Старик подошел к Сергею и, смело глядя то на него, то на Марью Фёдоровну, повторил:
– Знай меру…
Во всей его широкой, не по возрасту крепкой фигуре угадывалось нечто своеобразное, выделяющее его среди других.
– Мы не отказываемся вовсе, – объяснил бородач, сняв шапку и зажав её в руке,– милости мы просим… Извольте хоть один денёк дать, чтобы мы и свои-то покосы смогли выкосить… Сушь-то какая стоит! Луга уж желтеть начали, а коли дожди ударят, без сена останемся… Скотина зимой дохнуть будет.
– А ты, Матвей, молчал бы,– резко перебил его управляющий.– Тебе ли высовываться?
– А чего мне бояться? – с достоинством, спокойно продолжал старик. – Ежели ты на Ваньку моего намекаешь, так я за его не ответчик… Он – не дитё малое, своим умом живет…
– Он правильно говорит! – одобрили из толпы. – Луга не скосим, к весне с голодухи помрем!
– Тётя, – тихо начал говорить Сергей, поднявшись на крыльцо и встав рядом с Марьей Фёдоровной.– По-моему, нужно удовлетворить их желание… иначе вы рискуете не только получить нечто вроде бунта, но и оказаться в убытке из-за голода.
– Нет! – Марья Федоровна раздраженно поморщилась и сердито посмотрела на племянника. Она никак не ожидала от него такого совета. – Пока я здесь хозяйка, не бывать этому!
Она помолчала, обводя мужиков изучающим грозным взглядом и громко, уже для них, добавила:
– Решение мое неизменно! А бунтовать вздумаете. На конюшне розог хватит!
С этими словами она круто повернулась и скрылась в доме. Замешкавшийся было, Василий Лукич последовал за хозяйкой.
Петрушевский, пораженный ответом тётки, остался на крыльце.
– Да… вот и весь сказ, – услышал он.
– А барин-то наш, видать, не больно смелый, тётки боится, – насмешливо заметил кто-то из мужиков.
***
– Да вы ничего не кушаете! – голос Никитина вернул Сергея к действительности. – И вообще, по-моему, вы чем-то озабочены…
– Прошу прощения… Я, кажется, задумался, – извинился Сергей, но продолжал смотреть рассеянно. – Знаете, после ранения дороги действуют на меня не лучшим образом, – объяснил он.
– Ничего-ничего, – Никитин вытер губы салфеткой и неожиданно просил: – Как там Анна Александровна? Давно её не видал…
– Анна Александровна? – Петрушевский, недоумевая, посмотрел в лицо графа.
Самодовольное и уверенное оно вдруг сразу стало смущённым, и это было тем более странным, что, казалось, это чувство вообще неведомо ему. Нет, смущение никак не вязалось с раскованным обликом Никитина.
– Что вы имеете в виду? – уточнил Сергей.
– Собственно, так… вообще, – пробормотал Никитин и, пытаясь скрыть своё замешательство, принялся сосредоточенно нарезать принесенное официантом жаркое.
– Мой интерес неслучаен, – каким-то почти извиняющимся тоном объяснил он через минуту, немного придя в себя. – Впрочем, Анна Александровна… такое создание… Думаю, вы поймете мой интерес…
– Да, да… я.. – невнятно проговорил Сергей и, поднявшись из-за стола, с поспешностью произнес: – Прошу прощения, сударь.. С вашего позволения я вынужден покинуть вас… Одно дело не терпит отлагательств. Был рад встрече.
И не замечая удивления Никитина, он удалился.
_________________________________
* В 1740 году российские предприниматели начали заниматься разведением форели. С этой целью в Рошпе и Гостилицах Петербургской губернии были построены специальные водоёмы. Постепенно высокая цена на эту рыбу стала служить стимулом для развития мелких форелеводческих хозяйств.
** Половой – в России XIX – начала XX веков трактирный слуга, выполнявший обязанности официанта. Происходит от слова «пол»: одной из обязанностей трактирного слуги было держать в чистоте пол в помещении.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
Часть I. Глава 6
Коллаж автора
Наконец, осеннее ненастье сменилось зимней белизной и морозной свежестью. После летнего безлюдья Петербург ожил. По Невскому с шумом и гиканьем извозчиков проносились экипажи, оставляя на юном снегу ровный след от полозьев. Прохожие, плотно кутаясь в шубы и шинели, поднимая повыше воротники, спешили куда-то и радовались этой перемене, происходившей из года в год, но каждый раз казавшейся неожиданной, чудесной и неповторимой.Вернувшись в Петербург, Петрушевский по вечерам сидел дома, и тем самым изменял своей прежней привычке с головой окунаться в столичную вечернюю жизнь, проводя свободное от службы время на балах, в визитах и прогулках. Сидя у окна в кабинете, переполненном книгами, или возле жаркого камина гостиной, он дымил трубкой и смотрел перед собой невидящим взглядом. Потом вдруг вскакивал, сунув руки в карманы халата, и принимался быстро расхаживать из угла в угол. Иногда он торопливо писал что-то, затем, скомкав исписанный лист, раздраженно бросал его в камин и долго смотрел, как бумага корчится и тает в безжалостном пламени.Однажды за таким времяпрепровождением его застал Синяев.– Вот уж не ожидал увидеть тебя в таком состоянии, – заметил он, хитровато улыбаясь. – Ну, и накурено же у тебя!– Можно подумать, тебя раздражает табачный дым, – криво усмехнулся Сергей.– Конечно, нет, – Синяев пожал плечами, – просто это странно… Если человек один так курит, значит, – Николай прищелкнул пальцами и посмотрел в лицо друга, – значит у него не все в порядке, – заключил он.– Узнал, что ты давно в Петербурге, – продолжал Николай, прохаживаясь по комнате, – и за все время ко мне – ни ногой! Думаю, уж не случилось ли чего.Он укоризненно покачал головой и вновь упрекнул:– Да ты не слушаешь меня совсем!– Вот, вот, Николай Ильич! – в комнату вошел Архип, неся на подносе две чашки дымящегося крепкого кофе. – Уж сколько я говорю, что надобно поехать куда-нибудь, друзей, знакомых навестить… или в театру. Так нет же! Сидит, будто бирюк какой…– Архип, уйди, а? – отозвался Петрушевский, потом со странным выражением посмотрел на друга, словно только сейчас заметил его присутствие, и безучастно ответил: – Напротив, я прекрасно тебя слышу. Только, пожалуйста, избавь меня от нотаций! Их мне и от Архипа хватает…Он поднялся с глубокого кресла, потертого и уютного, каким может быть только старое, видавшее виды кресло, и подошел к камину, помешал угли, протянул Синяеву тлеющую щепку, чтобы тот закурил.– Я и не собирался, – пожал Николай плечами и, раскуривая ароматную сигару, тоже устроился в кресле. – Но позволь все же заметить, что я не узнаю тебя. Что за вид?! – он с насмешкой указал на Сергея, который в длинном, чуть запахнутом халате, надетом на голое тело, и ночных туфлях выглядел действительно смешно.– К моему несчастью, – продолжал Николай, пуская кольцами дым, – я испытываю к вам, сударь, дурацкую привязанность и поэтому мне больно видеть ваши душевные метания. Ну, так будьте же милосердны! Расскажите, что вас заставило так измениться.– Вечно ты издеваешься! – недовольно проворчал Сергей.– Ничуть! – воскликнул Николай, – я серьезен, как никогда! Впрочем, уверен, что Сomme les français ont remarqué, il faut сhercher une femme ici, n'est-ce pas ? *– Да… нет… Не знаю! Да пошел ты к черту! – ответил Сергей и, откинув голову, закрыл глаза.– Ну, вот,– развел руками Синяев, – так я и знал! – он торжествующе улыбнулся, – я, как всегда, прав!– Не обольщайся, – усмехнулся Сергей, – все сложно…– он задумчиво, словно решаясь на что-то посмотрел на Николая, потом заговорил быстро, прерываясь на затяжки трубкой: – Надоело все! Ты заметил, как все идет? Я думал… И понял…Он вновь замолчал, наблюдая танец пламени в камине. Боясь спугнуть его откровенность, Синяев тоже молчал, терпеливо ожидая дальнейших объяснений.– Знаешь, с некоторых пор меня не покидает ощущение… страшного сна, – помолчав, признался Петрушевский. – Будто я хочу проснуться и не могу, знаю, что надо, но не могу…– Этак, братец, можно с ума сойти, – заключил Николай полушутя полусерьезно и предложил: – Поедем-ка куда-нибудь, посидим, выпьем. И все твои думы уйдут. Поверь, ты просто засиделся дома.– Нет, – покачал головой Сергей. – Раньше и я бы так сказал, услышав подобные признания. А теперь мне не до смеха…– А я и не смеюсь! – воскликнул Николай. – Я и не смеюсь, но, – он беспомощно развел руками, – прости, не понимаю… Чего тебе не хватает? Что не нравится?– Не нравится? – горькая усмешка тронула губы Сергея, – не нравится, как ты изволил выразиться, все: моя жизнь, общество, частицей которого являюсь … законы, обычаи, движущие им… Да много что…Петрушевский опять помолчал, прошелся по комнате, вытряхнул трубку и продолжил с каким-то нетерпением и горячностью, будто боялся, что его прервут и не дадут высказать наболевшее:– На войне все было просто… Передо мной стояла ясная цель, я знал, как её достичь. А сейчас… Сейчас я ощущаю себя увязшем в болоте. Да и не только себя: вокруг нас трясина. Я понимаю, что больше не могу мириться с дикостью и запустением, опутавшими всех и вся… Но что делать? Я не знаю, не вижу выхода… И потому противен сам себе. По сути, я – пешка, от которой ничего не зависит.– Что!? Честолюбие?! – Николай удивленно вскинул брови и серьезно спросил: – Что же, тебе хочется быть этаким вершителем судеб?– Понимай, как хочешь, – Сергей пожал плечами. – Конечно, я не желаю роли вершителя судеб, как ты изволил выразиться. Но… я вижу несправедливость существующих порядков, осознаю необходимость перемен и ничего не могу сделать для их осуществления. А, между тем, люди, от которых зависит очень многое, люди, имеющие право произвести эти перемены, не желают ничего менять.– Прости, но, по-моему, ты начитался лишнего, – Синяев с улыбкой указал на томик Руссо, лежащий на диване. – Согласен, перемены нужны. Какие – разговор особый. Но зачем же себя-то казнить?! Этак можно зайти невесть куда! Необходимость перемен и дикость нравов осознаешь не ты один. Сейчас только об этом и слышишь. Вот ты сам говоришь о порядках. Но пойми, что они устанавливались столетиями, и без них просто нельзя.– Порядок… – Сергей грустно усмехнулся. – Да нужен ли порядок противный человеческой натуре?! Помнишь, один человек – Раевский, кажется, – сказал однажды: «Любой порядок можно изменить, нашлись бы люди, способные на такой шаг»?– С тобой бесполезно спорить, – ответил Синяев, раскуривая новую сигару. – Вот уж не думал, что ты так запомнишь наш тогдашний спор с Раевским… Впрочем, ты и тогда взял его сторону.– Но он прав, чёрт возьми! Прав! – воскликнул Сергей. – Вот ты упрекаешь меня во властолюбии… А я и не стремлюсь к власти… Если б нашелся кто-то, могущий осуществить перемены для пользы нашего отечества, я бы первый высказал ему благодарность и поддержку. Но, увы, – он развел руками и, присев на корточки, стал помешивать угли в камине, – с каждым днем я замечаю все больший упадок добродетели… Мы погрязли в пороках, не думаем о будущем, о том, что оставим после себя… Да ведь ты и сам все знаешь…– Ты прав, конечно, – после минутного молчания, нарушаемого лишь потрескиванием березовых поленьев, тихо отозвался Николай.– Но, согласись, одни размышления ни к чему не приведут…– Вот моя бездеятельность и раздражает меня, я не могу, не хочу с ней мириться! – подхватил Сергей, радуясь в душе, что сумел сбить насмешливо-ироничный тон друга.– Не уверен, что нужны какие-то действия с твоей стороны, – неожиданно заметил Николай, – более того, они, наверняка, принесут вред и тебе, и близким тебе людям, и самому делу. Пойми же, наконец, дорогой Серж, каждый хорош на своем месте!Синяев встал и, заложив руки за спину, стал прохаживаться по комнате, то и дело останавливаясь и глядя в лицо Сергея, заговорил отрывисто, с раздражением:– Ты – военный! Ну, так и служи с честью! А придет срок, выйди в отставку, женись и воспитай сына, чтобы смог, как и ты, послужить отечеству, не посрамив отца. Это ли не достойный пример?– Наверное, ты прав… – Сергей опустил голову, выпустил из трубки колечко дыма и возразил: – Но что же будет, ежели каждый из нас, отслужив положенный срок в столице, погуляв вволю, в зрелые годы отправится в деревню доживать век в тиши и довольствии? Да, собственно, так именно уже веками и ведется! И покуда Европа кипит от перемен, у нас, как в сонном царстве! Да что же потомки скажут о нас?! И не только в них дело, ведь скушно же, скушно!– Потомки! – Николай, казалось, не на шутку разозлился. – Ах, его волнует мнение потомков! Да ты поначалу обзаведись ими, а потом уже веди этакие душеспасительные беседы. Мне, например, наплевать, как жил мой отец. Лишь бы состояние не промотал и меня нищим не оставил. – Синяев раздраженно усмехнулся, – Россию он спасать вздумал! Очнись, друг мой, уже спасли, слава Богу! И с твоей же помощью! Да Россия – сонное царство, как ты изволил выразиться, – все европы переживёт! Стояла, стоит и стоять будет! А если скушно , так не мне тебе советовать, как скуку разогнать.– Ну, Николя, дружище! – Сергей хлопнул друга по плечу. – Прости мне мою меланхолию. Сдаюсь! – он шутливо поднял руки. – Твоя взяла, вези меня куда хочешь. – И громко приказал: – Архип! Одеваться!
___________________________
* …как заметили французы, здесь нужно искать некую женщину. Я прав? (Фр)
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
ЧастьI. Глава 7
Коллаж автора
Петрушевский стоял, скрестив на груди руки и опершись на стену. Его рассеянный взгляд равнодушно скользил по фигурам и лицам, проносившимся мимо, по всей этой пестрой толпе, плавно перетекающей из залы в залу.На вечере у княгини Голицыной, как всегда, было многолюдно. Ее огромный дом на Большой Миллионной славился своим гостеприимством. Поговаривали, что цыганка нагадала княгине смерть в ночи, но хитрая красавица решила обмануть саму смерть и, созывая гостей, превратила ночь в день. Приемы начинались поздно вечером, и лишь поутру от парадного отъезжали кареты с уставшими гостями. Все убранство дома говорило о прекрасном, утонченном вкусе хозяйки, которая и сама казалась порождением изящной роскоши. За ночные приемы она получила прозвище «Ночной княгини», слыла заядлой театралкой и покровительницей искусств. На этих вечерах часто бывала Семёнова*, ходили слухи о некой histoire romantique, случившейся у Ночной княгини с блистательным Яковлевым.** Голицына любила говорить, что если бы не ее положение в свете, она непременно стала бы актрисой.Дамы в модных туалетах, кокетливо обмахиваясь веерами, медленно прохаживались под руку с щеголеватыми кавалерами во фраках и парадных мундирах. Из дальней залы долетали веселый смех и звуки мазурки, мимо раскрытых дверей мелькали танцующие пары.В огромной гостиной, уставленной корзинами роз, столь диковинных в эти новогодние дни, сидя за карточным столом, несколько почтенных игроков о чем-то оживленно спорили. Три солидные дамы, устроившись в креслах, сетовали на падение нравов.Всюду сновали лакеи в напудренных париках и расшитых золотом ливреях.Сама хозяйка, в воздушном небесно-голубом платье с глубоким декольте, открывавшим высокую шею и грудь, с развевающимся позади серебряным шлейфом, появлялась поочередно в разных местах. Потом, сказав кому-либо из гостей несколько слов, летящей походкой спешила дальше. Она напоминала беззаботного мотылька, порхающего с цветка на цветок. Голицына была ослепительно хороша, так, как может быть хороша только по-настоящему светская женщина. В ее облике природная красота не была предоставлена сама себе, а умело оттенялась с помощью искусных ухищрений последней моды. Голубой наряд, окутывая ее стан подобно облаку, подчеркивал необыкновенную стройность высокой фигуры и золото волос, убранных в замысловатую прическу и увенчанных антиковой*** диадемой с бирюзой в серебряной оправе, антиковые же ожерелье и серьги завершали парюру**** . Тонкое лицо княгини с большими синими глазами, в которых тоже блестело завораживающее серебро, поражало холодной, почти мраморной правильностью своих черт. Улыбка, не сходившая с четко очерченных коралловых губ, была чуть кокетливой и всегда приветливо ровной.Это был первый после дуэли выход Сергея в свет. Дуэль осталась в прошлом, но почему-то в мыслях он все время возвращался к ней, хотя, казалось, ничего необычного в ней не было.В тот вечер, когда на него вдруг нахлынула откровенность, они отправились к Синяеву. Собралась обычная компания и, как всегда, было шумно и довольно весело. Большая квартира Николая могла бы иметь вполне пристойный вид, если бы не постоянный беспорядок, царивший в ней и делавший ее похожей на дешевый трактир. Гости, как правило, предоставлялись сами себе: кто-то играл в карты, кто-то страстно спорил, другие просто прохаживались по комнатам, убивая время, и переговаривались друг с другом, главным образом, рассказывая сомнительные анекдоты. И все произносили тост за тостом.На этот раз картину несколько оживлял весьма живописный стол, накрытый в большой гостиной. Собравшиеся что-то отмечали.Главным образом, здесь были знакомые Сергею офицеры, почти каждый день собиравшиеся у Синяева, кроме двух человек. Петрушевский, стоя у окна в своей любимой позе – скрестив руки на груди, – осторожно наблюдал за ними. Изучение новых лиц доставляло ему известное удовольствие, он всегда пытался разглядеть что-то, скрывающееся за видимыми чертами. Иногда ему казалось, что он, вот так наблюдая со стороны, больше понимает людей, чем, если проговорит с ними весь вечер. Впрочем, вероятно, это лишь казалось ему и только. Однако, несмотря ни на что, наблюдая, он всегда составлял о человеке определенное мнение и редко ошибался в этом первом заключении.Один из новичков – молодой прапорщик с маленьким бледным лицом, напоминающим лицо ребенка или юной девушки, – сидел в одиночестве у рояля и в задумчивости водил пальцами по клавишам. Второй – статный майор лет тридцати, в осанке которого сквозило врожденное благородство с примесью аристократизма, – заложив правую руку за край мундира, прохаживался среди других гостей. Он, казалось, был чем-то озабочен.Заметив изучающий взгляд Сергея, незнакомец направился к нему.– Скучаете, поручик? – спросил он.– Да… С кем имею честь?– Каверин Пётр Павлович, – назвался майор.– Очень приятно, – отвечал Сергей, пожимая протянутую руку, тоже назвался и спросил: – Вы здесь впервые?– Да. А вы?Петрушевский не успел ответить, послышался голос Николая, который стоял в середине залы, держа над головой бутылку Клико в одной руке, а в другой – пустой бокал.– Господа! – воскликнул Синяев торжественно, – господа, прошу минуту внимания. – Он выдержал паузу и с видом человека, намеревающегося сказать что-то важное, обвел присутствующих внимательным взглядом. – Господа! Я предлагаю выпить за Россию! За нашу Русь! Ура!С этими словами Николай налил бокал до краев, залпом осушил его и бросил на пол, хрустальные осколки со звоном рассыпались у его сапог.– Ура! За Россию! За государя! – послышались ответные тосты офицеров, захлопали пробки, шампанское полилось рекой.К ночи пирушка была в разгаре. Вино сделало свое дело, Сергей повеселел. Синяев, сидевший рядом, то и дело подливал ему в бокал и не уставал повторять: «Пей, пей, если ты мне друг!».Опять был какой-то тост. Николай наклонился к Сергею и тихо проговорил:– Я рад, что ты, наконец, пришел в себя, – он похлопал друга по плечу и, улыбнувшись, добавил: – Теперь ты прежний!За столом заговорили о дамах, кто-то предложил за них тост. Неожиданно с другого конца стола чей-то голос, насмешливый и раздраженный, возразил:– Неужели они достойны того?Голос принадлежал новому знакомому Сергея – майору Каверину.– Безусловно, женщины прелестны, – продолжал Каверин с усмешкой, – но гораздо больше в них хитрости, коварства, своенравия и непостоянства. Oui! Elles nous offrent les plaisirs, néanmoins, – майор сделал паузу и медленно отпил несколько глотков вина, потом продолжил с прежним раздражением: – elles sont dangereuses diablesses! Горе попавшему в их сети. Сначала вы наслаждаетесь прелестями какой-нибудь Афродиты, ласками и нежными взглядами, которыми она щедро одаривает вас, но однажды понимаете, что были жестоко обмануты… Поистине, господа, En vérité les femme sont de diaboliques créations!*****Каверин замолчал и задумчиво посмотрел перед собой, трогая пальцами ножку бокала.– Вы не любили, сударь! – неожиданно даже для самого себя воскликнул Петрушевский.– Что? – Каверин не сразу понял, кто ему возразил. Потом, видя разгоряченное лицо Сергея, усмехнулся одними губами, – напротив, напротив…Всякий честный человек согласится со мной. Но я прощаю вас, ибо вы пьяны, поручик.– Всякий честный человек? – Петрушевский вскочил с места, – следовательно, сударь, я, не согласившись с вами, отношусь к числу бесчестных? И вы изволите прощать меня?! – казалось, его возмущению нет предела.– Серж, он тебя провокирует, – услышал он шёпот Николая, – остынь…Но было уже поздно.– Как вы смеете?! – воскликнул Сергей, глядя в насмешливые глаза Каверина.– Смею, да, смею, – все с той же невозмутимостью, холодно усмехаясь, отвечал тот и, встав, спокойно добавил: – Впрочем, вы должны принести мне публичные извинения. Или вы извинитесь, или я требую удовлетворения.– Дружище, извинись… Дело не стоит того, – опять зашептал Николай.Однако спокойный вид Каверина, его лицо с непроницаемой маской невозмутимого безразличия и колючим взглядом серых глаз слишком раздражали Сергея, и он твердо отвечал:– Я не считаю возможным принести извинения… Дуэль? – он презрительно усмехнулся. – Я к вашим услугам, майор. Извольте назначить день и час.– Позднее мы обсудим условия с секундантами, – сказал Каверин.– Все грустим? – вывел Сергея из задумчивости голос Синяева. – Между прочим, ты получил репутацию бретёра. О твоем недавнем поединке ходят фантастические сплетни. Сама ночная княгиня знает о нем.– Я совершенно не расположен поддерживать такую репутацию, успокойся, – усмехнулся Сергей, – ты лучше расскажи, что это за рыженькое создание в розовом прогуливалось с тобой под руку.– Неужели завидуешь? – засмеялся Николай. – C'est mademoiselle de Mercière… Donc, rien de sérieux ...C'est un flirt ****** . Но довольно мила…– Француженка? Но что ты в ней нашел? Рыжая, лицо глуповатое, ножки, думаю, оставляют желать лучшего, и этот жуткий розовый цвет…– Боже мой! – с притворным возмущением воскликнул Николай, – я никогда не научу тебя правильно оценивать женщин! Во-первых, женщина и должна быть глуповатой, тогда она восхищается твоим умом. В противном же случае она может оказаться синим чулком и занудой. А во-вторых…– А во-вторых, – перебил его Сергей, – сойди со своего любимого конька… Я знаю, что ты без конца можешь рассуждать о женщинах, но я сегодня не расположен выслушивать твои измышления.– Messieurs, avez-vous parlé au sujet des femmes? ******* – жемчужно улыбаясь, к ним подошла Голицына.– Да, сударыня,– ответил Николай, целуя ее узкую руку с длинными пальцами.– Надеюсь, вы не говорили о нас плохо,– сказала красавица, тронув его за плечо.– Как можно, Евдокия Ивановна! Зная вас, о дамах нельзя говорить плохо. Вы божественны! – восторженно заметил Синяев, улыбаясь.– О! Вы мне льстите, Николай Ильич! – она шаловливо погрозила ему пальцем и обратилась к Сергею: – Вы не скучаете, Сергей Владимирович? Что-то я редко вижу вас у меня в последнее время. Неужели вы все еще не оправились после дуэли?– У вас невозможно скучать, сударыня,– отвечал Петрушевский, – если бы не служебные дела, клянусь – я был бы самым частым вашим гостем.Голицына кокетливо улыбнулась, извиняясь:– Веселитесь, господа… А я должна вас покинуть, Je vous demande pardon ******** .Николай тоже раскланялся и бросился догонять свою француженку.Оставшись один, Сергей вновь погрузился в воспоминания.
