Текст книги "Пробуждение (СИ)"
Автор книги: Нефер Митанни
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 27 страниц)
Иллюстрация автора. Использован рисунок неизвестного художника «Дуэль А. Завадовского и В. Шереметева».
К полудню они с Николаем, который был его секундантом, прибыли к месту дуэли. Сергей понимал всю бессмысленность предстоявшего поединка. Утром, проснувшись в своем кабинете на диване, он с трудом восстановил в памяти события предшествующего вечера. От вчерашней хмельной горячности не осталось и следа. Раньше он всегда осуждал бессмысленные дуэли, выговаривал Николаю, когда тот впутывался в очередную историю.– Поединок должен быть лишь в том случае, когда, несомненно, задета честь, – утверждал он.И вот теперь он сам оказался в этом глупом и опасном положении. Еще более опасном из-за всей нелепости причины.Каверин со своим секундантом, которым оказался тот молодой человек с детским лицом, уже ожидал его.Подойдя к Николаю, секундант Каверина предложил принести извинения. Николай, взглянув на Сергея и видя его решимость, ответил отказом.Место, выбранное для поединка, никак не вязалось с теми событиями, которым предстояло разыграться здесь. Небольшую поляну, покрытую пушистым, слепящим глаза, белым снегом, со всех сторон обступали берёзы, наряженные в кружево инея. В центре ее величественно возвышалась старая ель, ветки которой согнулись под снежной тяжестью.Сергей запрокинул голову и вдохнул холодный воздух. Небо, не по-зимнему лазоревое, напоминало шелковый шатер с рисунком прозрачных облаков.– Мы готовы, господа, – услышал он голос секунданта Каверина.– Одну минуту, – внезапно остановил его сам майор, – я желал бы, чтобы вы, поручик, стреляли первым.– Не могу принять ваше пожелание, сударь, – окинув противника изучающим взглядом, возразил Сергей. – Пусть нас рассудит жребий.Кинули жребий. Первый выстрел достался майору.Скинув шинели, дуэлянты разошлись на двадцать шагов. Каверин встал у ели. Его стройный силуэт четко выделялся на белом фоне снежных веток. Солнце из-за деревьев осветило его лицо, Каверин чуть отвернул голову, чтобы солнечный луч не слепил глаза. Заложив свободную руку за спину, майор выпрямился и немигающим взглядом смотрел перед собой.Сергей стоял на противоположной стороне поляны, у тонкой молодой березки. Его лицо было спокойным, почти равнодушным, и лишь складка на лбу выдавала его чувства. Он не ощущал вины за оскорбление, нанесенное Каверину, но и не испытывал желания стрелять в этого человека и, тем более, убить его. Он вдруг поймал себя на том, что ожидает развязки со странным для участника дуэли безразличием. Результат был для него неважен, только бы скорее это все закончилось.Прозвучала команда «к барьерам». Стали сходиться. Каверин резко вскинул пистолет и, не целясь, выстрелил. Сергей не ощутил никакой боли. Лишь услышал сухой выстрел и почувствовал, как земля стала зыбкой, и что-то толкнуло его в левое плечо. Он покачнулся, но устоял на ногах.Дальше все происходило будто во сне. Бледное лицо Каверина куда-то исчезло. Схватившись за тонкий березовый ствол, Сергей увидел бегущего Николая и хотел крикнуть другу, чтобы тот не спешил. Однако ноги подкосились, но, оседая, он успел вскинуть пистолет и спустить курок, а потом упал лицом вниз, зажав руками мокрый холодный снег. Через мгновение почувствовал, как чьи-то руки перевернули его. Словно в густом тумане возникло встревоженное лицо Николая, и сразу же, заслонив его собою, выплыло какое-то неясное пятно. Оно, приближаясь, приобретало знакомые черты.– Анна… – хрипло выдохнул Сергей и устало закрыл глаза.– Все стоишь, стену подпираешь, – опять голос Николая вернул его к действительности. – О чем задумался?– Так… ни о чем. Вспомнил дуэль…– Вот как? – Николай, прищурившись, с любопытством посмотрел ему в глаза и усмехнулся, – жалеешь, что выстрелил в воздух? Никогда не разделял твоих пацифистских принципов. Право же, мне странно – как в тебе, военном человеке, могут жить подобные наклонности. И, кроме того, Каверин – порядочный задира, и вполне заслуживает, чтобы его проучили. А если ты не хотел стреляться, не лучше ли было замять дело сразу?Видя, что Сергей намеревается что-то возразить, Николай опередил его:– Только умоляю, не начинай рассуждать о христианских принципах! Когда ты заводишь такие проповеди, ты напоминаешь мне пастора. И эта роль тебе не идет.Синяев улыбнулся и похлопал Сергея по плечу.– Господа! – послышался голос хозяйки вечера, которая, хлопнув в ладоши, обратилась ко всем собравшимся, – я хочу представить вам моего доброго знакомого.Гости с интересом ожидали, кого же на этот раз им преподнесет ночная княгиня. Рядом с ней стоял стройный, среднего роста юноша, почти мальчик. Его смуглое, вытянутое, с неправильными чертами лицо, обрамленное сверху густыми мелкими кудрями, было несколько смущенным и взволнованным. Казалось, он чувствует себя неуютно в этом новом широком темно-синем фраке с нескошенными фалдами, в тугом галстуке, под любопытными взорами гостей.– Знакомьтесь – Александр Сергеевич Пушкин, – представила его Голицына. – Он сочиняет прелестные стихи. Впрочем, вы сами можете судить. Alexander Sergueïevitch, je vous prie lisez-nous quelque chose,********* – попросила она.Юноша вышел на середину залы и, вытянув перед собой руку с тонкими, нервными пальцами, словно опираясь ею на воздух, стал читать приятным, выразительным голосом немного нараспев. Сергея поразили его глаза. Они спокойно смотрели куда-то вдаль, не замечая ничего вокруг. Казалось, молодой человек забыл о той неловкости, которая еще минуты назад сковывала его, словно и не было удивления гостей, пришедшего на смену ироничному перешептыванию, любопытных взглядов, бросаемых на него со всех сторон. Стоя в роскошной зале, юноша как бы перенесся своими мыслями и всем своим существом в мир поэзии. Его лицо неожиданно преобразилось, это был уже совершенно другой человек, резкие черты смягчились, в них вдруг вспыхнуло какое-то необыкновенно живое, страстное чувство. И в эту минуту юноша был прекрасен.Стихи понравились Сергею. Одна строфа особенно привязалась, и он повторял её про себя снова и снова: «Кто раз любил, уж не полюбит вновь…». Показалось странным, как же этот мальчик смог уловить, понять нечто такое, что было недоступно людям более зрелым, опытным… Как он сумел выразить самое сокровенное, что пряталось где-то в глубине его, Сергея, души?Прошло лишь мгновение, и Сергей уже знал, что он сделает. Решение пришло неожиданно – он должен увидеть Анну. Всё остальное неважно. И пиры у Синяева, и дурацкая дуэль, стоившая ему месяца в постели, и даже этот бал – всё это осталось уже в прошлом. А в будущем… Он не знал, что' его там ожидает, но, наконец, понял, что' он должен сделать. И приняв это решение, стал спокоен, как может быть спокоен человек, уверенный в себе, человек, которому не известны сомнения.Окончив читать, юный поэт озарился открытой, широкой улыбкой, обнаружившей ряд крупных ярко-белых зубов, смущённо оглядел присутствующих и низко склонил голову. Тот час же раздались аплодисменты и крики «Браво!». Движимый своим неожиданно светлым внутренним состоянием и поддавшись всеобщему восторгу, Петрушевский с улыбкой бросился к Пушкину.__________________________________________
* Екатерина Семёновна Семёнова (1786 – 1849) – русская актриса.** Алексей Семёнович Яковлев (1773 – 1817) – российский актёр и поэт начала XIX века.*** Антик – античный стиль, модный с начала XIX века до середины 1820-х годов.**** Парюра – чаще набор ювелирных украшений, подобранных по материалу и оформлению, стилю. Иногда – диадема для особо торжественных случаев.***** Да! Они доставляют нам удовольствия, однако …они опасные бестии!…женщина – дьявольское создание! (Фр.)****** Это мадмуазель де Мерсьер…Так, ничего серьёзного… Легкий флирт. (Фр.)******* Господа, вы говорили о женщинах?(Фр.)******** Прошу меня извинить. (Фр.)********* Александр Сергеевич, прочтите нам что-нибудь. (Фр.)
Часть I. Глава 8
Коллаж автора
Зимой деревенская жизнь входит в спокойное, размеренное русло. Улицы, сплошь укрытые глубокими сугробами, пустеют. Изредка по ним проедут сани, доверху нагруженные дровами, прошагает к колодцу баба с вёдрами, или пробежит ватага ребятишек. Но эта тишина обманчива: в избёнках, по самые оконца утонувших в снегу, кипит жизнь. С раннего утра над деревенькой плывёт пахучий прозрачно-сизый дым из печных труб, это хозяйки принимаются за нехитрую крестьянскую стряпню. По вечерам подслеповатые, затянутые морозным кружевом, окошки расцвечиваются изнутри таинственным желтоватым светом, и в избах собирается молодёжь.С середины октября из всех окрестных деревень по наезженной белой дороге вдоль бескрайних заснеженных полей тянутся обозы, везущие в город всевозможные припасы. Сердито понукая лошадей и подталкивая тяжелогружёные сани, прикрытые ватолой*, обозники торопятся, стараясь успеть до Рождества. Но иногда они останавливаются, разводят огромные жаркие костры и, пританцовывая вокруг них, протягивают к огню озябшие руки в больших рукавицах. И на многие вёрсты вокруг – тишина, только слышно, как трещат в огне сухие ветки, да долетит откуда-то упоительно-нежный звон ямщицкого колокольчика.В поместье Версаевой тёмные зимние вечера тянулись долго и однообразно. Огромный старый дом с его бесчисленными комнатами и коридорами был наполовину пуст, так как хозяйка занимала лишь его правое крыло. Дом одиноко возвышался среди заброшенного сада, особенно дикого в зимние холода, и казалось, вспоминал прошедшие годы, когда была молода его хозяйка и были живы многие из её родных, когда он сам являлся безмолвным свидетелем многих событий. В лунные ночи прошлое оживало – его тени неясными бликам скользили по стенам и зеркалам, а его звуки, казалось, растворялись в каждом скрипе, доносившемся словно из ниоткуда.Для Анны весь реальный мир вмещался в этом доме, тихом пустынном саду, их окрестностях, но её юная душа не могла довольствоваться столь малым, и она придумала свой, воображаемый мир. Читая по вечерам Марье Фёдоровне или слушая нравоучения Эмилии Карловны, девушка думала о своём. Мысли, сдерживаемые лишь её фантазией, уносились в придуманную даль, в мир, где жили прекрасные герои, поступками которых руководили благородные, возвышенные чувства. Конечно, Анна отдавала себе отчёт в том, что её идеалы – лишь плод разыгравшегося воображения, имеющий немного общего с реальной действительностью. Но, увы, она так мало знала эту реальную жизнь, что могла только догадываться обо всех её проявлениях.И несмотря ни на что девушка верила в свои идеалы: да, пусть где-то далеко, но они существуют. Не могут не существовать! В противном случае жизнь казалась ей лишённой всякого смысла.Анна умела довольствоваться малым. Она любила свой размеренный и, по сути, одинокий образ жизни. Но временами её вдруг охватывало неожиданно-странное безотчётное состояние какого-то ожидания, предчувствия чего-то нового и необыкновенно светлого. В такие минуты всё её существо наполнялось непонятным ей самой волнением, нежная улыбка трогала губы, и только глаза оставались задумчиво-печальными, выдавая грусть, которая пряталась где-то в глубине её души.Расположившись на скамеечке у кресла, на котором полулежала Марья Фёдоровна, Анна читала вслух какой-то сентиментальный нескончаемый роман. Её голос звучал ровно, точно передавая все интонации книги, но она едва ли вникала в смысл текста.– Право, голубушка, что-то ты скучна стала, – прервала её Марья Фёдоровна. – Ну да, поди, уж недолго я докучать тебе буду.– Ах, Марья Фёдоровна, зачем вы так говорите? – отозвалась Анна, подумав, что покровительница опять заводит речь о своей скорой кончине. – Доктор уверяет, что повода для беспокойства нет… И кроме того…– Да не о том я! – поморщилась старая барыня.Немного помолчала, словно обдумывая что-то, и попросила:– Выслушай всё, что я скажу тебе, Анна. Видит Бог, я воспитала тебя как родную, исполнив обещание, данное твоему отцу… Не перебивай!.. Но ты не можешь провести свою жизнь со мной, или… скоро уже и без меня. Я была бы спокойна, если бы нашёлся человек, который смог бы позаботиться о тебе…– Сударыня, я не понимаю вас… – пробормотала Анна. – Заботиться обо мне?.. Но разве я сама не могу сделать это?– Да можешь… Можешь, если ты богата и влиятельна. – Марья Фёдоровна глубоко вздохнула и продолжила: – Но и в этом случае одиночество женщины не приветствуется обществом, уж поверь мне. А посему ты должна выйти замуж.– Замуж?! Но я… я никого не люблю и… – девушка покраснела, не нашлась, что же ещё сказать и, опустив глаза, замолчала.– Да я и не говорю о любви, – поморщилась Марья Фёдоровна. – Экая романтическая дурь приходит тебе в голову! Ты должна выйти за достойного человека. Твоё приданное невелико, но я думаю, при определённых стараниях мы могли бы рассчитывать на графа…– На графа? – эхом отозвалась Анна и растерянно взглянула на покровительницу. – Но он, кажется, не давал мне повода…– Ах, я всегда возмущаюсь твоей недогадливостью! – рассердилась та, но сразу же миролюбиво принялась объяснять: – Поверь мне, Никитин неравнодушен к тебе… Вспомни, какие знаки внимания он тебе оказывает. И он уже давно бы сделал предложение, но его смущает, возможно, разница в летах… Двадцать девять лет – существенно… Хотя бывает и больше. Впрочем, это лишь доказывает его искренние чувства: ежели бы их не было, он так не смущался бы и решил всё разом. Но важно не это! Граф богат, и для него не составит труда взять хоть бы и бесприданницу. А ты – не такая! Кое-что за тобой он получит.Марья Фёдоровна замолчала, изучающе глядя на совершенно растерянную воспитанницу. Потом, словно желая окончательно убедить её, добавила:– Лучшей партии для тебя я не вижу… Кого в нашей глуши искать? Даже мелкий чиновник сюда не заглядывает, – она вздохнула, – вот кабы довоенное время было, поехали б в город.. Глядишь, в свете кто-то бы и обратил внимание… Но … дела имения совсем пошатнулись, дом в городе продан. Эх, да что там говорить?! Чего искать лучше? Граф – великолепная партия. Титул на дороге не валяется. Вот кабы и Серёжу женить выгодно, я умерла бы спокойно. Да, видно, о нём мои мечты напрасны: ни о чём кроме службы и знать не желает.Анна густо покраснела и отошла к окну, пряча лицо от Марьи Фёдоровны. Непонятное ей самой смятение охватило её. Хотелось убежать, спрятаться, чтобы не слышать этих рассуждений. На мгновение ей представилось лицо графа, полное, самоуверенное, с маленькими колючими глазками оно, приближаясь, наступало на неё. Девушка что есть силы зажмурила глаза, пытаясь избавиться от этого наваждения. Чтобы не закричать и не дать волю подступившим слезам, она словно сжимала внутри себя какую-то пружину.– Думаю, граф скоро попросит твоей руки… – точно не видя состояния Анны, продолжала Марья Фёдоровна. – Ты можешь сразу ему не отвечать, с него и подождать станется. Впрочем, и тянуть тоже не следует.Вдруг сжимаемая невероятным усилием пружина разжалась, и Анна стремглав бросилась из ставшей ей ненавистной комнаты. Ничего не замечая на своём пути, скользнув невидящим взглядом по Лукерье, на которую наткнулась в коридоре, выбежала вон из дома. Морозный воздух ударил свежей волной, остужая разгорячённое лицо. Не помня себя, очутилась в любимой беседке и только там остановилась, прильнув пылающей щекой к ледяному камню одной из колонн. Словно во сне она увидела бегущих к ней людей, и впереди всех – Лукерью в накинутом на голову пёстром платке. Они засуетились вокруг, набросили на плечи что-то тяжёлое, повели в дом.Потом она помнит только давящую тяжесть в груди, горьковатый вкус каких-то капель и тихий голос Эмилии Карловны, настойчиво повторявший: «А сейчас мы примем капль, доктор гофорить, что нужно непременно приниймайть капль». И этот её акцент, и смешно перепудренное лицо, обрамлённое чёрными буклями замысловатой причёски, казались такими родными, близкими, что хотелось плакать. Но плакать не было сил, и Анна, шепча что-то, снова и снова погружалась в сладостно-мутное беспамятство.
***
В Рождество деревня преображалась. Крепкие морозы никого не пугали, а наоборот, приносили радость и оживление: считалось, что сильные холода обещают обильный урожай. До поздней ночи вдоль пологих берегов скованной ледяным стеклом реки не стихал весёлый смех. Молодёжь скатывалась по ним на салазках, пулей вылетая на зеркальную речную твердь и долго ещё скользя по ней.Хозяйки, покрикивая на снующих под ногами ребятишек, тщательно убрав избы, готовили скоромное. А по вечерам в дом с шумом заваливала толпа ряженых и с шутками, приговаривая стихами, выпрашивала у хозяев нехитрые гостинцы.В сочельник и первый рождественский день по дворам зажигали костры, полагая, что ими согреются души умерших. И от огненного моря тёмная ночь светлела и, казалось, сам воздух, наполненный смолистым запахом веток и горьковатым ароматом дыма, становился теплее.И конечно, никакие святки нельзя было представить без девичьих гаданий. Каждая, следуя обычаям бабушек, надеялась узнать свою судьбу. «Суженый-ряженый, приди ко мне…» Так шло из года в год. Вертелось колесо времени. И на каждом его новом витке люди, сменяя друг друга, играли одну нескончаемую пьесу под названием жизнь.Оставив в передней шубу, Анна направилась в кабинет, чтобы взять забытую там книгу. В доме было тихо, только из людской доносились негромкие голоса и девичий смех. Пахло яблочным пирогом и хвоей. Проходя мимо большого зеркала, девушка невольно остановилась, с грустной улыбкой окинула своё отражение. Стройная фигурка в тёмно-вишнёвом платье, высокая причёска, фероньерка** с розовым жемчугом, бледное после недавно перенесённой болезни лицо показались ей чужими и незнакомыми. Лишь блеск тёмных глаз и мечтательно-печальная улыбка говорили, что это она сама. Поправив выбившуюся прядь волос, девушка хотела взять свечу.– Барышня, как хорошо, что вы вернулись! – перед ней появилась Лукерья. Её лицо было взволнованным, она словно бы не решалась сказать что-то важное.– С Марьей Фёдоровной что-то? – испугалась Анна.– Нет, нет, Господь с вами! – замахала руками служанка. – Она вас в кабинете ждёт…– Ах, Лукерья, говори же! Что стряслось?– Граф приехали…Они с барыней вас ожидают.– Хорошо…– лицо Анны стало сосредоточенно-серьёзным. – Я иду.– Наконец-то, – недовольно протянула Марья Фёдоровна, едва воспитанница появилась на пороге, – как всегда, голубушка, заставляешь себя ждать.Граф, сидевший на диване, поднялся с несвойственной ему прытью, поклонился, поцеловал Анне руку и с улыбкой, обращаясь к Марье Фёдоровне, заметил:– Право, вы слишком строги, мадам. Анна Александровна, ведь только что вернулась.Он открыто любовался девушкой, чем окончательно смутил её– Прошу прощения, – вымолвила она, покраснев.– Ладно! – Марья Фёдоровна изобразила одну из тех своих гримас, которую можно было одинаково принять и за недовольную усмешку, и за холодною улыбку. – Я полагаю, лучше говорить без обиняков, – она взглянула на графа, как бы желая подтвердить свои слова, и тот кивнул, – Поликарп Иванович попросил твоей руки. И я, – она уставилась колючими выцветшими глазами на воспитанницу, словно желала проникнуть в её мысли, – я дала безусловное согласие. Это огромная честь для нас…Барыня тяжело поднялась с кресла, опираясь на трость, медленно прошлась по комнате. Потом, строго глядя в глаза Анне, заметила:– Ну, вот уж и дар речи потеряла… Не стой, как статуя!– Мадам, – заговорил Никитин, – не могли бы вы оставить нас? – он улыбнулся, украдкой бросив взгляд на Анну. – Мне хотелось бы поговорит с Анной Александровной лично. Возможно, это лишь формальность, однако… я хотел бы объясниться с ней.– Хорошо, граф, – засмеялась Марья Фёдоровна, – как вам будет угодно. Я воспитала Анну, как собственную дочь, и у неё нет секретов от своей названой матери. Но – воля ваша. Я вам доверяю, оставляю вас наедине. О делах поговорим потом. А ты, голубушка, – она строго взглянула на воспитанницу, – веди себя благоразумно.Протянув Никитину руку, Марья Фёдоровна удалилась.На некоторое время воцарилось молчание, тягостное и для Анны, и для Никитина. Наконец, как-то изучающе глядя на девушку, граф заговорил:– Анна Александровна, я действительно попросил у Марьи Фёдоровны вашей руки и получил согласие.Он вновь замолчал, на секунду взглянув Анне в лицо, и, заметив её волнение, продолжил почти торжественно:– Но я понимаю, что этого мало…Я должен лично вас уверить в моих самых, – он приложил руку к груди, – самых искренних чувствах к вам… Да, я не молод, но и не стар, – граф смущённо улыбнулся, – поэтому смогу дать вам всё, в чём нуждается девушка ваших лет и ваших достоинств.Анна стояла всё так же, молча, нервно теребя кружевной платок. Она не могла найти в себе сил, чтобы ответить Никитину. Тот терпеливо ждал.– Граф, я… ценю ваше предложение, – наконец, выдавила она. Потом, после паузы, взяв себя в руки, заговорила ровно, тщательно подбирая слова: – Для меня это большая честь.Никитин польщено улыбнулся. Но дальнейшие слова Анны поразили его. Сказанное ею было столь неожиданным, что лицо графа глуповато вытянулось, маленькие глазки навыкат ещё больше округлились и застыли в немом изумлении.– Однако, полагаю, – продолжала девушка, – с моей стороны было бы бесчестно не предупредить вас, что я не питаю к вам ничего, кроме самого высокого уважения и почтения… Я не люблю вас… И думаю, я не должна принимать ваше предложение. Иначе… иначе это было бы обманом с моей стороны.– Но позвольте! – возразил Никитин, – разве я говорю о ваших чувствах? – он усмехнулся. – Понимаю, вы молоды и многое… очень многое предстаёт для вас в романтическом свете. Но, помилуйте, жизнь – не французский роман! Поверьте моему опыту… Любовь и брак – вещи, скорее, далёкие друг от друга, нежели близкие.Тень пробежала по лицу Анны.– Если вы так думаете, – строго спросила она, – то извольте ответить: как можно жить с человеком, не любя?– Ну, зачем вы так? – протянул тот почти обиженно. – Ведь я же сказал, что питаю к вам самую искреннюю привязанность.– Возможно, – согласилась Анна и вновь спросила: – Но неужели вы примете жену, которая не сможет ответить на ваше чувство?– О, дитя моё! – засмеялся граф. – Если вас волнует только это, конечно! Такое положение вещей – удел нашего времени. Меня вполне устроит ваше уважение и послушание. Учитывая нашу разницу в летах, полагаю, я вправе ожидать от вас этого? И, кроме того, всегда есть надежда, что, узнав меня получше, вы… ответите на мои чувства, – улыбаясь, заключил Никитин.О свадьбе было решено поговорить через два года – у графа случились неотложные дела заграницей. По возвращении он намеревался назначить точную дату, пока же объявили о помолвке. Казалось, жизнь вернулась в прежнее русло. Ничто не нарушало привычного ритма размеренного существования поместья. Покорившись этому новому положению вещей, Анна старалась не думать о предстоящем событии, но всякий раз, оставаясь наедине, давала волю слезам.
___________________________________
* Ватола – самая толстая и грубая крестьянская ткань; основа из самой толстой пряжи, уток из легко скрученых охлонков, толщиною в гусиное перо; ряднина, дерюга, воспище, торпище, веретье, но грубее и толще; идет на покрышку возов, на подстилку и одеяла.** Фероньерка – обруч или цепочка с драгоценным камнем или жемчужиной посредине, которую носили на лбу._________________
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
Часть I. Глава 9
Дворня столпилась возле конюшни, взирая на происходящее с затаённым ожиданием развязки. Мужики тихо переговаривались, бабы всхлипывали в концы платков и испуганно шептали что-то.
В воздух со свистом взлетали длинные плети, которыми два дюжих молодца в мокрых на спинах рубахах с закатанными рукавами секли привязанного к лавке парня. Тот тихо стонал, при каждом ударе вздрагивал всем телом. Его спина сплошь покрылась вздутыми кровоточащими рубцами и представляла ужасное зрелище.
– Однако, не выдержит он… – заметил молодой приказчик, хладнокровно наблюдающий эту жестокую картину, и вопросительно взглянул на стоящего рядом старосту.
Тут, словно в подтверждение его слов, избиваемый вдруг захрипел и дёрнулся вперёд, будто попытался последним усилием разорвать удерживающие его верёвки. И вмиг его измученное тело обмякло, распластавшись на лавке.
– Ну, будет, будет! – воскликнул староста, с раздражением похлопывая изящной плёткой начищенную голяшку сапога.– Этак вы его совсем запорете! Барыня недовольна будет!
По толпе пробежал глухой ропот. Сердито сверкнув глазами, староста приказал:
– А ну-ка, плесните на него!
Один из молодцов поднял полное ведро воды и резко вылил на избитого.
– Эх, говорил же я вам, Василий Лукич…– проворчал приказчик, покачивая головой . – А ну как не оклемается, не сносить нам тогда головы…
– Цыц, ты! – прошипел на него староста. – Не твоего ума дело! Перед барыней мне ответ держать! Так что не бойся за себя, – злобная усмешка исказила его загорелое до черноты лицо.
Избитый, наконец, пришёл в себя и застонал. Его отвязали и по приказу старосты пово-локли на конюшню.
Василий Лукич повернулся к собравшейся дворне и твёрдым тоном размеренно произнёс:
– Расходитесь! Наука вам… Так будет со всяким, кто ослушается приказов барыни.
Толпа стала медленно расходиться и вскоре двор опустел.
В качестве иллюстрации использована Акварель П. Ф. Соколова,1820-е гг. – портрет Н. К. Загряжской.
Марья Фёдоровна сидела в кабинете за массивным письменным столом. Откинувшись на спинку широкого кресла, плохо слушающейся рукой перебирала бумаги. Последнее время её здоровье пошатнулось. Бледное лицо с синеватыми кругами вокруг припухших глаз было недовольным. Всё больше и больше запускались дела поместья, но всё меньше и меньше было возможностей как-то изменить ситуацию к лучшему. Её попытки уговорить племянника поправить положение отставкой и выгодным браком не имели успеха. Он неизменно отшучивался, приводя в пример своего отца или вообще заявлял, что намерен остаться холостяком. Тут и появилась единственная надежда на графа Никитина: женившись на Анне, он мог бы предоставить нечто вроде кредита. Для Марьи Фёдоровны представлялось немыслимым потерять имение, бывшее некогда их родовой гордостью.
Когда вошёл староста, она, казалось, не заметила его. Василий Лукич остановился в нерешительности и осторожно кашлянул. Барыня, не поднимая глаз, строго спросила:
– Что у тебя, Василий? Говори… Знаешь, что я не люблю, когда тянут время…
– Всё хорошо, барыня. Сделали всё, как велели… Не извольте беспокоиться.
– Не перестарались? Мне нужно, чтобы Ванька был здоров через несколько дней, – Марья Фёдоровна, наконец, взглянула на него.
– Здоров-то он будет… Что ему? Оклемается… Да к чему? – сказал неожиданно Василий.
– Ты о чём это? – хозяйка удивлённо вскинула брови, отчего её лицо приобрело совиное выражение.
Василий Лукич замялся.
– А, ну, говори! Что там ещё случилось? – с беспокойством приказала Марья Фёдоровна.
– Да ничего не случилось, барыня! Не извольте беспокоиться… Но ведь ежели он в себя придёт, всё едино убежит… Ванька упрямый! Как что удумает, не вышибешь и плетью. Да и других смущать зачнёт. А мужики горячие нынче, чуть поднеси огоньку, так и вспыхнут.
– Да уж и сама думала… – Марья Фёдоровна, закрыв глаза, немного помолчала. Потом заговорила, не открывая глаз:
– Вот потому-то мне и надо, чтобы здоров был. Не останется Ванька у нас, в солдаты отдам.
– В солдаты? – эхом переспросил Василий.
– Да, – Марья Фёдоровна открыла глаза и строго посмотрела на управляющего. – А что ещё? Всё равно работник он никакой, бегать только мастер…
– Ваша правда, – кивнул староста, не договаривая что-то.
– Опять ты увиливаешь, Василий, – поморщилась барыня, – а ну, говори!
– Ваньку, конечно, наказать надобно. Но в солдаты…Всё ж таки отец у него, Матвей-то – конюх, каких поискать. Кому ремесло передать? Да и сам Ванька – в лошадях дока… А других-то пока научишь… – Василий махнул рукой.
– Ну, вот ещё! К Матвею приставишь кого. Да я лучше пешком ходить стану, чем терпеть Ванькины выходки, – строго отрезала Марья Фёдоровна и опять уткнулась в бумаги, давая понять, что разговор окончен.
Василий Лукич не уходил. Молча переминаясь с ноги на ногу, он ожидал дальнейших распоряжений.
– Ладно, ступай и смотри у меня, – не поднимая головы, разрешила барыня.
***
Майские сумерки опустились на землю. Словно красуясь перед россыпью звёзд, из-за облаков медленно и торжественно выступил яркий месяц. С крыльца барского дома осторожно, стараясь быть незамеченной, спустилась женская фигура. Прижимая к груди небольшую корзинку, она быстрым шагом направилась к конюшне, время от времени оглядываясь назад.
– А ну, стой! – чей-то строгий окрик остановил её у самых дверей конюшни.
Из-за угла вышел Григорий, паренёк лет четырнадцати с веснушчатым рябым лицом и торчащими во все стороны непослушными рыжими вихрами.
– А ну, стой, не то как стрельну! – пригрозил он, снимая с плеча старую ручницу.*
– Гриш, да я это, Лукерья.
Лукерья остановилась в лунном свете.
– Ну, чего тебе? – стараясь говорить басом, спросил Григорий. – К Ваньке, што ль, пришла?
– Ага, к Ваньке…
Девушка кивнула и выжидательно посмотрела на паренька. Тот всё так же нарочито строго, по-взрослому проворчал:
– Ходят тут всякие… Не велено никого пускать…
– Да как не велено?.. Я же мигом, – Лукерья просительно взглянула ему в лицо и, протягивая вперёд корзинку, прибавила: – Я же вот, поесть ему… никто не узнает…
– Чего у тебя там? – полюбопытствовал Григорий.
Лукерья с готовностью сняла салфетку, прикрывавшую верх корзинки.
– А ты возьми, возьми пирожок-то, – не предложила, а попросила она.
Григорий почесал затылок, пытаясь пригладить непослушные вихры, осмотрел содержимое корзинки и вкусно откусил кусок румяного пирожка.
– Ну, ладно, проходи, – миролюбиво разрешил он, – только быстро.
Лукерья шмыгнула в дверной проём, но он опять остановил её.
– Слышь, нешто у барыни кажный день такие лопают? – спросил, дожёвывая пирог.
– Лопают? – улыбнулась девушка. – Да я сама Ване напекла. А у барыни и повкусней бывают.
Иван лежал на животе, вытянувшись и не смея пошевелиться от нестерпимой боли в спине. Лунный свет едва пробивался сквозь щели в стенах и маленькое оконце, укрывшееся под самым потолком. Лошади в стойлах изредка всхрапывали, просыпались от любо-го шороха и чутко пряли ушами.
– Кто здесь? – хриплым голосом спросил Иван, почувствовав движение.
– Вань, я, Лукерья…
Она осторожно, стараясь ступать как можно тише, подошла к нему, присела рядом.
– Зачем пришла? – Иван повернул голову, силясь разглядеть лицо Лукерьи.
