Текст книги "Пробуждение (СИ)"
Автор книги: Нефер Митанни
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 27 страниц)
___________________________
* Дитя моё (нем.)** Фалбала – широкая оборка, волан, которыми отделывались женские платья, чепцы и бельё.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
Часть I. Глава 12
Портрет И. В. Васильчикова в мундире Лейб-гвардейского Драгунского полка. Копия Е. Ботмана с картины Франца Крюгера (1840-е гг.). Музей Гвардии (С-Петербург).
Илларион Васильевич Васильчиков, начальник гвардейского корпуса, сидел в кабинете, углублённый в какие-то одному ему известные размышления. Его покой был прерван стуком в двери.
– Войдите, – нехотя разрешил он.
– Илларион Васильевич, к вам посетитель по весьма, как он уверяет, важному делу, – доложил вошедший адъютант.
– Я занят! – отрезал генерал.
– Я говорил, ваше высокопревосходительство, но он изволит настаивать, утверждает, что дело государственной важности.
– Ну, ладно… я приму его. Но предупредите, что у него не более пяти минут.
Вошёл полноватый человек средних лет с болезненным отёчным лицом, одетый в гражданский мундир.
– Добрый вечер, ваше высокопревосходительство, – вежливо произнёс он, застыв около дверей. Его голос выдавал волнение.
– Здравствуйте. Чем обязан? – Васильчиков посмотрел на него поверх очков.
– Видите ли, меня привело к вам дело исключительной, государственной важности… – неуверенно начал пришедший.
– Простите, с кем имею дело? – генерал измерил его изучающим взглядом.
– Я… дело в том, что мне хотелось бы сохранить инкогнито, так как речь пойдёт о политическом заговоре, – замялся посетитель.
– Послушайте, милостивый государь! – резко вставая из-за стола, с раздражением бросил генерал, – принимать доносы не в моей компетенции, это не входит в круг моих военных обязанностей. Как вам должно быть известно, в нашем государстве для дел такого рода есть особое ведомство – министерство полиции! Вот туда извольте обращаться!
– Господин генерал, я никогда не был и не желаю быть полицейским агентом! К вам я пришёл не как доносчик, но как верноподданный, как человек, убеждённый в гибельных не столько даже для России, сколько для людей, с которыми меня связывают искренние узы дружбы, последствиях этого заговора. И я настаиваю, рискуя навлечь на себя ваш гнев, настаиваю, чтобы вы изволили выслушать меня и довели услышанное до государя императора! – с негодованием быстро произнёс неизвестный.
Такая категоричность и упорство несколько смутили Васильчикова. Но он, однако, возразил:
– Но как я могу верить вам, не зная даже вашего имени? И вообще я не считаю себя обязанным верить бездоказательным доносам. Это дело полицейских, как я уже говорил, а не командира гвардейского корпуса.
– Хорошо. Я назову вам своё имя, – согласился упрямый незнакомец и, немного вытянувшись, представился: – Михаил Грибовский, служу библиотекарем в гвардейском Генеральном штабе. Но прошу вас оставить моё имя в тайне… Поверьте, всё очень серьёзно, гораздо серьёзнее, чем вы, быть может, думаете. Согласны ли вы меня выслушать? – он посмотрел в глаза генералу.
– Ну, что ж, – тот снял очки и бросил их на стол, – я выслушаю вас, – согласился он и, подняв указательный палец, предупредил: – Но я оставляю за собой право самому решать, доводить ли полученные сведения до императора.
Васильчиков сел в кресло и, положив руки на стол, выжидательно взглянул на Грибовского.
– Существует некая организация, Союз, членом которого являюсь и я, – начал тот уверенно, – вот список лиц, входящих в него.
С этими словами он выложил на стол папку из хорошей тиснёной кожи.
– Кроме того, вы найдёте здесь некоторые документы, которые, я думаю, также представляют определённый интерес. Но, предупреждаю, этот список я составил сам и, естественно, указал в нём только тех, о членстве которых я знаю лично. В Союз же могут входить и не известные мне люди.
– Каковы цели и задачи этой организации? – наконец, заинтересовался генерал.
– Прежде всего, свержение монархии и устранение крепостного права. Точной программы пока нет…
– Документы, предоставленные вами, действительно могут дать ценные сведения и насколько им можно доверять?
– У меня, конечно, нет полной уверенности в их подлинности. Но я просил бы вас проверить это лично.
– Хорошо, я сделаю всё, что смогу, – обещал Васильчиков.
– А могу ли я теперь надеяться, что вы всё передадите государю? – с настойчивостью спросил Грибовский.
– Конечно, я постараюсь передать ему всё, но лишь в том случае, если ваши сведения подтвердятся, – вновь пообещал генерал.
Грибовский, простившись, вышел.
Князь в задумчивости подошёл к окну. Никогда в своей богатой событиями жизни, никогда в течение многолетней службы он не испытывал такого тревожного и тяжёлого чувства. Сомнения одолели его. Слухи о тайных обществах носились уже давно. Сам Александр I, хотя делал вид, будто ничего не происходит, менялся в лице, едва речь заходила о чём-нибудь подобном.
Сейчас император находился в Троппау на конгрессе Священного Союза, и писать ему туда, рассудил Васильчиков, было бы неблагоразумным. «Одним доносом меньше, одним больше, – мелькнула мысль, – но стоит проверить». До возвращения государя генерал решил не разглашать полученные сведения. Но, так или иначе, с этого момента все его распоряжения были подчинены одной единственной цели – узнать насколько точна эта информация.
Неожиданное известие о восстании лейб-гвардии Семёновского полка, полученное через месяц, в ноябре 1820 года, заставило императора поспешить в Россию.
***
Портрет Александра I кисти неизвестного художника. Холст, масло.1811-1812 гг. Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург.
Прохаживаясь по кабинету, стены которого были сплошь уставлены книгами и увешаны коллекцией холодного оружия, Александр размышлял. «Никто на свете меня не убедит, – думал он, – чтобы это выступление было вымышлено солдатами из-за жестокого обращения с ними… Нет… Тут, вне всякого сомнения, другие причины…Тайные общества…».В этот момент генерал Васильчиков делал доклад о текущих делах, понимая, что царь не слушает его. Выбрав удобный момент, генерал, однако, решился:– Ваше величество, я имею передать вам донос о политическом заговоре. Донос я получил от некоего Михаила Грибовского, библиотекаря гвардейского Генерального штаба. Цель заговора – свержение монархического порядка и установление конституции в России.Васильчиков выложил на стол лист бумаги, исписанный чётким, аккуратным почерком.Александр как-то вопросительно посмотрел на листок, оставаясь какое-то время безмолвным, потом перевёл взгляд на генерала и с нарочным удивлением, к которому примешивалось чувство брезгливости, указывая на бумагу, спросил:– Что это?– Список наиболее активных членов тайного общества. Здесь более двухсот имён, – поспешил ответить Васильчиков. – Я, к сожалению, не мог представить его вам раньше, нужно было уточнить некоторые подробности, к тому же я не решался писать вам за границу…Красивое лицо Александра оставалось бесстрастным, и лишь холодные голубые глаза выдавали его истинные чувства, которые, впрочем, нельзя было определить точно. Царь вдруг быстро подошёл к столу, взял листок и, не читая, бросил его в жарко пылающий камин.– Мой любезный Васильчиков! – произнёс он затем по-французски с уже нескрываемым раздражением. – Ты, который служишь мне с самого начала моего царствования, ты, конечно, знаешь, что и я когда-то разделял и поощрял все эти мечты и заблуждения… Я не желаю знать имён этих несчастных!Князь с изумлением смотрел на Александра. Тот помолчал и твёрдо прибавил:– Не мне подобает карать…Потом, не прощаясь, он быстро удалился в соседнюю комнату, оставив бедного Васильчикова в невиданной растерянности.Широкое, с нахмуренными бровями, лицо генерала покраснело от лихорадочной, но безуспешной работы мысли, пытавшейся отыскать причину недовольства и странного поступка царя, высокий лоб покрылся испариной.Александр и сам не ожидал от себя такой слишком бурной для него, всегда старавшегося держаться ровно, реакции на документ, только что представленный Васильчиковым. Ему вспомнилась другая беседа, с Николаем Новосильцевым.
Портрет Н.Н. Новосильцева работы Щукина. Не позднее 1 сентября 1808 г. Государственный Русский музей.
Это было в Польше, где в марте 1818 Александр выступал на Сейме.– Ваше величество, – после заседания Новосильцев подошёл к нему, – сегодня ваши слова произвели фурор … Уверен, это будет иметь резонанс в Европе.– Вы о чём? – взгляд Александра, отрешенный и задумчивый, говорил, что мысли императора витают где-то далеко. Александр словно бы не понял слов Новосильцева и бесстрастно посмотрел на своего сановника. – Ах, об этом…– отогнав мысли, он как будто вернулся к реальности. – Я говорил то, о чём думаю, – неожиданная грусть промелькнула в его голосе. – Законно-свободные постановления, когда приводятся в исполнение по правоте сердца и направляются с чистым намерением к достижению полезной и спасительной для человечества цели, утверждают истинное благосостояние народов, – он задумчиво повторил слова из своей речи на Сейме.Потом император помолчал и заговорил в своей обычной манере, чётко выговаривая фразы, внимательно глядя в глаза собеседнику, будто читая его мысли.– Николай Николаевич, я поручаю вам работу над таким законно-свободным постановлением, о котором я говорил на сегодняшнем заседании. Скажу прямо… я поручаю вам разработать проект конституции России.Новосильцев стоял, не выказывая удивления, но и не находя слов для ответа.– Вы удивлены? – Александр, наклонив голову, взглянул на него как-то боком.– Нет…– неуверенно отвечал Новосильцев, на самом деле не удивившийся словам императора. – Нет, но это так … неожиданно…– только и смог сказать он.– Ах, оставьте, – ровная улыбка скользнула по красивым губам Александра. – Ведь вы с давних пор выполняли мои деликатные поручения. Что же до теперешнего, вам, как никому, известно, что я непрестанно помышляю о конституции в нашей империи.– Ваше величество, я говорю о другом, – Новосильцев сделал неопределённый жест рукой. – Своевременно ли это? Найдёт ли это понимание в обществе?– Вы отчасти правы, – кивнул император, – но покуда речь не идёт о принятии закона… Для начала его надобно разработать. И, конечно, дабы избежать ненужных последствий, до нужного момента всё должно остаться между нами. Впрочем, вы вольны выбрать себе двух помощников… Обдумайте, кого именно, и сообщите мне.Отогнав воспоминания, Александр подошёл к столу и открыл лежащую на нём коричневую папку. Время от времени оставляя какие-то пометки, полистал бумаги, написанные на французском языке. Особенно задержался на заголовке – «Charte constitutionnelle de l'Empire de Russie».* Сосредоточенное лицо выдавало напряжённую работу мысли. «Пожалуй, – рассудил он, – это слишком «в лоб»… Надо придать мягкости… Показать преемственность с национальной традицией». Он вновь прошёлся по комнате, потом быстро зачеркнул французскую строку и написал сверху по-русски – «Государственная Уставная грамота Российской империи».
_________________________________________
* По-французски дословно – «Конституционная хартия Российской империи».
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
Чвсь I. Глава 13
Иллюстрация автора
ЗА МЕСЯЦ ДО 10 ГЛАВЫ.
Было тихо. Над Петербургом лёгкой пеленой висело то неопределённое время суток, которое властвует на самой границе ночи и рассвета. Спокойная и величественная Нева пряталась под молочным облаком тумана, медленно клубящемся над ней. Густой воздух был ещё по-ночному свеж и даже прохладен, а это особенно радовало после душного, почти как летом, дня. Этот май лишил столицу репутации города дождей. Из-за удушливой пыли жизнь в Петербурге расцветала по ночам, когда с Невы тянуло долгожданной свежестью.
Двое, оживлённо переговариваясь, вышли из красивого дома на Фонтанке и двинулись по пустынной улице. Завидев одинокий экипаж, они подошли к нему и, растолкав дремавшего кучера, сели в коляску. Кучер недовольно что-то пробормотал, один из спутников, невысокого роста, с пышной кудрявой шевелюрой ответил:
– Гони, милейший, получишь вдвойне.
– И всё же я не согласен с Николаем Ивановичем, – продолжал разговор его товарищ, штабс-капитан, очень высокий, широкоплечий, с приятным открытым лицом. – Неужели он действительно серьёзно полагает, что поэзия в наши дни призвана служить политике? Что вы думаете, Александр?
Он вопросительно взглянул на собеседника, который был несколько моложе его. Тот сделал неопределённый жест рукой и с горячностью возразил:
– По-моему, Сергей, вы понимаете Тургенева слишком узко. Вдумайтесь, он не против поэзии вообще, и вовсе не пытается сделать из неё служанку политики. Просто она, по его мнению, должна служить обществу, спуститься с небес на землю!
– А что вы понимаете под служением обществу? – усмехнулся Сергей. – Разве, доставляя нам минуты наслаждения, поэзия обществу не служит?
– Это бесспорно, – кивнул Александр. – Но я – о другом… Нужно больше думать о реальных жизненных вопросах.
– Мой друг, – улыбаясь, заметил Сергей, – вы слишком восторженны и быстро попадаете под влияние симпатичных вам людей. Вам не кажется, что, соглашаясь с Тургеневым, вы противоречите себе?
– Не понимаю вас… – Александр удивлённо вскинул брови.
– Ну, как же, вы соглашаетесь, что поэзия должна отражать политические проблемы, а сами, меж тем, воспеваете любовь и дружбу! – Сергей похлопал юношу по плечу.
– О, с вами трудно спорить, Сергей Владимирович! – юноша шутливо погрозил пальцем и серьёзно добавил: – Сегодня я действительно пишу о любви, а завтра, – он развёл руками, – завтра я последую советам Тургенева. Поэту до всего есть дело…
– Пожалуй, вы правы. Желаю, чтобы ваш опыт удался.
***
Экипаж остановился у большого тёмного дома на Невском. Простившись с Пушкиным, Петрушевский скрылся в парадном.
Заспанный Архип в накинутом на плечи потёртом сюртуке, открыв ему двери, недовольно проворчал:
– Эх, барин, барин, опять дома не ночевали!
– Уймись, брюзга! – Сергей шутливо раздражённо поморщился. – Ведь я трезв, просто был в гостях у хорошего человека.
– Знаем мы энтих хороших человеков, – не унимался камердинер, приглаживая взъерошенные волосы. – Кофею изволите?
– Изволю. В спальню подай.
Сергей остановился у окна и долго задумчиво смотрел в него. Первые солнечные лучи зарумянили край небосвода. Предрассветный туман начал постепенно исчезать, уступая место утреннему свету, и сквозь его отдельные клочья проступали очертания зданий, и проглядывала стальная гладь Невы.
– Вот кофей, как просили, – Архип вошёл в комнату, держа пред собою поднос с дымящейся чашкой кофе.
Рассеянная улыбка сошла с лица Петрушевского. Архип поставил чашку на маленький туалетный столик около широкой кровати и остановился, выжидательно глядя на Сергея.
– Чего тебе? – спросил тот.
– Жду, когда выпьете, чашку унести, – отвечал старик.
Петрушевский усмехнулся.
– Архип! Сколько могу отучать тебе от дурацких выходок? Ступай! Чашку я сам принесу.
Выпив кофе, он бросился на кровать и стал читать накопившуюся за неделю почту. Когда через некоторое время Архип вернулся в комнату, Сергей крепко спал, зажав в руке недочитанное письмо.
– Умаялся…– пробормотал камердинер, – вот этак цельную ночь прошатается невесть где, а потом кофей пьёт и засыпает на ходу.
Старик взял чашку с остатками кофе, поднёс её к носу, поморщился и проворчал:
– И как этакую мерзопакостную штуку пить можно, прости, Господи?!.. Иноземцы завсегда что-нибудь удумают… И запах мерзкий, не то что пить, нюхать противно…
Он вздохнул и поплёлся на кухню, намереваясь отчитать кухарку за разбитый дорогой графин с наливкой. Графин, конечно, было очень жалко, но тяжелее всего Архип перенёс утрату первоклассной вишнёвой наливки собственного изготовления. И чтобы хоть как-то развеять свою тоску, он уже три дня подряд ругал бедную кухарку, которая при виде своего надзирателя начинала испуганно таращить глаза и большими красными руками лихорадочно теребить подозрительно-неопределённого цвета фартук.
***
Весна выдалась ранняя. Она как-то сразу, незаметно взяла верх над зимой. Однажды проснулась река и, словно уставший от долгого колдовского сна богатырь, поднатужилась, сбросила зимние оковы и с шумом, треском, ломая белые, как сахар, льдины, понеслась мимо коричнево-бурых, с последними островками снега, берегов. За одну ночь лопнули на берёзах почки, показав пахучие клейкие листики, с полей и лугов сошёл запоздалый ноздреватый снег, уступив место молодой травке, а лес, подёрнутый зеленоватой дымкой, наполнился трелями птиц и журчанием растревоженных ручьёв. По первой пашне степенно, с важным видом стали прохаживаться носатые грачи, то и дело выуживая из влажной комковатой земли толстых червей.
А солнцу всё был мало! Не удовлетворившись сделанным, оно припекало и припекало, не по-весеннему ласково и щедро одаривая землю своими лучами.
Низко склонившись над книгой, Анна сидела за столом. Несмотря на такую позу, она не была увлечена чтением. Мысли витали далеко отсюда. Яркие свечи медленно оплывали, отдаваясь пламени, причудливые тени плясали на стене. Осторожный стук в двери вывел её из задумчивости. Анна увидела Танюшку, девочку лет тринадцати, новую горничную Марьи Фёдоровны.
– Анна Александровна, – быстро зашептала та, – в саду вас ждёт человек. Он очень просит выйти к нему.
– Кто, кто ждёт, Таня? – удивлённо и взволнованно спросила Анна.
– Он… просил не говорить… Идёмте же, – Таня нетерпеливо тянула её за руку. – Там увидите, не бойтесь…
Накинув шаль, Анна последовала за ней. В весеннем саду было прохладно и сыро. Су-мерки уже спустились на землю, в воздухе витал аромат сирени. Остановившись у старо-го тополя, Танюшка тихо сказала:
– Дальше вы одна идите, он в беседке, – и она указала рукой вперёд.
Сердце Анны тревожно забилось.
– А ты? – спросила она.
– Я тут буду, – отвечала девочка, – ежели увижу кого, дам знак.
– Хорошо…
Анна медленно пошла к беседке, оглядываясь по сторонам и зябко кутаясь в шаль. Ещё издали она заметила высокую тёмную фигуру, силуэт которой показался ей незнакомым.
– Кто здесь? – с опаской спросила девушка, нерешительно остановившись у беседки.
Фигура шагнула к ней навстречу, и Анна, вздрогнув от неожиданности, узнала Ивана.
– Не бойтесь, барышня, – тихо проговорил он, – я, вот, вас увидеть решил… Потому как, кроме вас, мне никто ничего не расскажет…
Он низко склонил голову, терпеливо ожидая её ответа. Анна тоже молчала, трогая пальцами влажную колонну беседки.
– Иван, я ничего не понимаю, – наконец, выдавила она.
– А чего понимать, барышня? – усмехнулся парень. – Убёг я… Обещал Луше, вот и… – он махнул рукой, понимая, что ничего объяснять не надо.
При упоминании имени Лукерьи Анна как-то сникла. Помолчав, тихо спросила:
– Что ты хочешь узнать?
– Я вчера сюда приходил за ней… Танюшка мне и сказала, – опуская голову, объяснил Иван. Голос его дрогнул. – Вы ведь всё время тут были. Расскажите мне …
Анна растерянно смотрела на него, не находя слов. Потом ответила:
– Я, конечно, расскажу, но знаю я мало… Быть может, вообще чего-то не знаю…
– Всё едино… Другие-то вообще ничего не скажут, да и нельзя мне ни с кем видеться, – отозвался Иван.
***
… Неясные крики и шум разбудили Анну. Проснувшись, она поняла, что едва светает. Накинув шаль, выскочила в коридор и поймала за рукав бежавшего мимо лакея Митрофана.
– Что случилось? – встревожено спросила она. – С барыней что-то?
– Да нет! – махнул рукою слуга. – Поджигателя поймали. Сарай поджечь хотел.
Митрофан убежал. Анна торопливо вышла во двор и поспешила к группе дворовых, собравшихся у амбара. Пробравшись сквозь неё, девушка резко остановилась – увиденное поразило её настолько, что не было сил даже двинуться.
Два приказчика держали за руки старика в изорванной грязной рубахе. Его лицо было опущено, и Анна сначала не узнала его. Но вот старик медленно поднял голову и обвёл толпу затуманенным усталым взглядом. В бликах факелов этот взгляд был ещё ужаснее. Разбитый рот, из которого, стекая старику на шею, сочилась кровь, исказила горькая усмешка. Матвей – а это был он – хотел что-то сказать, но только хриплый, надсадный кашель вырвался из его груди.
Дворня гудела. Чьи-то руки теребили Анну за одежду. Но она, ничего не чувствуя и закрыв лицо руками, бросилась бежать. Опомнилась в своей комнате, но уже другая картина встала перед глазами, воскресая недавние события.
У кромки серого пруда с плававшими прошлогодними листьями виднелось голубовато-белое лицо. К щеке прилипла травинка. Казалось, лицо отрешенно смотрит в высокое весеннее небо в кудрявых облаках, и ничто не волнует его. Анна, словно зачарованная, смотрела в эти застывшие черты. Она никак не могла понять, почему Лукерья не встаёт, что заставило её улечься на молодую, едва пробившуюся влажную траву. Вся трагедия случившегося дошла до Анны уже позднее, когда в сырую чёрную яму опустили небольшой гроб, и тяжёлые земляные комья глухо стукались о жёлтую поверхность свежеструганного дерева. А потом высокий старик со всклоченной седой бородой беззвучно плакал у могилы. Тогда он тоже поднял глаза. Красные от слёз, они медленно скользнули по собравшимся, и немой укор пополам с невысказанной болью, казалось, навсегда застылв них.
***
– Вот так Лукерья решила оставить нас, – прошептала Анна, не скрывая перед Иваном слёз. – Она утопилась вскоре после того, как тебя увезли в рекруты. А отец твой решил отомстить за смерть твоей невесты...
– А барыня знала, что засекли его? – хриплым голосом спросил Иван.
– Нет… – Анна покачала головой. – Староста сам приказал… А когда опомнился, было уже поздно.
– Они ещё попомнят меня! – Иван сжал кулаки так, что ногти впились в жёсткие мозолистые ладони.
Испугавшись, девушка торопливо принялась уговаривать:
– Это безумие, Иван… Опомнись! Ты погубишь и себя, и других, невинных! – она взяла его за руку и твёрдо добавила: – Послушайся меня… Их ты не вернёшь, а себя погубишь… Не повторяй безумия отца...
– Да вы не бойтесь, барышня, – Иван криво усмехнулся, – пока вы в этом доме, им страшиться нечего. – Он устало опустил голову и добавил: – Лукерья любила вас… А я в Сибирь уйду. Авось, не споймают!
Он опять помолчал, надвинул на глаза шапку и сказал:
– Прощайте, Анна Лександровна… Наверное, уже не свидимся, простите, ежели чего…
– Прощай, Иван…– Анна смотрела ему в лицо, не зная, какие найти слова, чтобы хоть на сотую долю развеять невыразимую печаль этого большого, непокорного человека.
– Прощай, – повторила она, – удачи тебе… И знай, я тоже любила Лукерью.
Иван хотел сказать что-то ещё, но махнул рукой и решительно шагнул в темноту.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
Часть I. Глава 14
Для иллюстрации использован обработанный рисунок неизвестного художника «Декабристы перед восстанием».
Восстание семёновцев взволновало не только императора. Столица была буквально потрясена случившимся. Всё общество как-то сразу распалось на два лагеря: одни принялись изображать возмущение «наглостью солдат», другие, напротив, сочувствовали восставшим, не понимая при этом истинных причин волнения, и выражали сожаление по поводу похорон первого российского полка, просуществовавшего полтора века, имевшего на своём счету немало славных побед. Впрочем, были и третьи, которые смотрели на случившееся с несколько иных позиций, видя во всём политическую закономерность и считая это событие началом ещё более великих потрясений.
Однако, несмотря на столь разные мнения, всех объединяло одно – никто не остался равнодушным. В светских салонах, во время дружеских пирушек, в казармах и просто на улице это была тема для самых горячих споров и нелепейших слухов.
У Петрушевского были гости. Синяев зашёл ещё днём и, как всегда, задержался допоздна. Ближе к вечеру приехал Тургенев. После того, как Пушкин познакомил его с Сергеем, они подружились.
– И что бы там мне ни говорили, – категорично гремел Синяев, – я никогда не поверю в то, что всё это выступление устроено офицерами.
– А я бы не был столь категоричным, – возражал ему Петрушевский, разливая по бокалам багрово-красное вино, и, как бы ища поддержки, посмотрел на Тургенева.
Тот с невозмутимым видом, казалось, не проявляя особого интереса, наблюдал за спором.
– Совершенно напрасно, – не унимался Синяев, – посуди сам, на кой чёрт взбунтовать полк без пользы и тем самым напрасно погубить?! Нужно быть последним дураком, чтобы пойти на этакое.
На этот довод, высказанный Николаем с необычайным пылом, Сергей не нашёлся, что возразить и спросил у Тургенева:
– Николай Иванович, что же вы молчите? Или этот вопрос вас не трогает?
– Напротив, – оживился тот, – напротив, друзья мои. Должен заметить, я, как человек сугубо гражданский, мало понимаю в делах армейских, но более склоняюсь к мнению Николая Ильича. Полагаю, ни для кого не секрет, как у нас обращаются с солдатами… А полковник Шварц,* как я слышал, вообще превзошёл все ожидания. Так что причины, думаю, ясны, – Тургенев развёл руками и затянулся сигарой.
Они долго ещё говорили. Синяев ушёл первым. Проводив его, Сергей вернулся в гостиную и застал Тургенева в задумчивости, отрешённо смотрящим на кончик дымящейся сигары.
– О чём задумались, Николай Иванович? – спросил Сергей, протягивая ему рюмку коньяка.
– Я?.. – на красивом лице Тургенева почему-то появилось недоумение, и он пристально, как бы решая что-то, посмотрел на Сергея. – К чёрту вино! – он порывисто встал и прошёлся по комнате, потом остановился и, подняв указательный палец, назидательно заметил: – И вообще, вы много пьёте, друг мой…
– Я знаю, – невесело усмехнулся Сергей. – Однако, вы не ответили на мой вопрос. Я вижу, вы чем-то озабочены…
– Да, пожалуй, вы правы… Ладно, давайте сюда ваш коньяк, – Тургенев залпом выпил содержимое рюмки и уже уверенно продолжил: – Знаете ли, любезный друг, многие из наших общих знакомых давно желают иметь вас участником в одном важном и великом деле… – он опять сделал паузу и закурил. – Должен я вам сказать, в России давно уже существует тайное общество, стремящееся к её благу… – видя заинтересованность Сергея, Тургенев торопливо добавил: – Покуда вам знать довольно… Желаете ли вступить в наше число?
С этими словами он внимательно посмотрел на Сергея, ожидая ответа.
Петрушевский был удивлён внезапным предложением, хотя известие и не было для него таким уж неожиданным. Он не только подозревал о существовании организации, но даже знал об этом наверняка. Первым желанием было дать немедленное согласие. Однако он, помедлив, спросил:
– Из кого же состоит ваше общество и какова его цель?
– Как вы, должно быть, поняли, ваш покорный слуга его член. Покуда я не могу и не вправе ничего сообщить вам, – ответил Тургенев, – скажу только, что цель общества есть распространение просвещения, искоренение всякого зла и хамства, пожертвование личными выгодами для счастья России… Коротко говоря, проведение идеи истины и бескорыстия.
– Почему же, Николай Иванович, если это такое благодетельное общество, почему же оно тайное? – вновь спросил Сергей и с ироничной усмешкой добавил: – Я полагаю, благой цели нечего скрывать, прекрасного у нас и так очень мало.
– Согласен с вами, – лицо Тургенева оставалось невозмутимым и серьёзным. – Однако мы сделали общество тайным, дабы избежать всякого рода насмешек и пересудов большинства, которое может не понять наших высоких целей и помешать нам на первой поре, – пояснил он.
Петрушевский, прохаживаясь, обдумывал свой ответ. Цели, о которых рассказал Тургенев были близки ему. Но полученные сведения не давали полного представления об организации. И всё же после недолгих размышлений, Сергей твёрдо сказал:
– Я согласен.
Большие, выразительные глаза Тургенева радостно блеснули. Он с улыбкой горячо пожал руку Петрушевскому и просил его на следующий день прийти к себе на квартиру.
***
Столица жила своей обычной, на первый взгляд, жизнью. Однако в привычной суете петербургских улиц с самой разнообразной публикой – от краснощёких торговок в пёстрых платках, выставляющих напоказ свой товар, от мелких чиновников, старающихся выглядеть значительно, и до какой-нибудь разнаряженной в кружева и шёлк барыни или до шумной компании молодых офицеров, вечно спорящих на самые разные темы, – во всей этой картине угадывалось присутствие чего-то нового и непонятного, а потому пугающего. Над всеми вдруг нависло ощущение близких и больших перемен. Одни ждали этих перемен с нетерпением, питая самые фантастические надежды, другие, в противовес первым, страшились каких бы то ни было изменений, считая, что разговоры о свободе и конституции ни к чему хорошему не приведут. И этих последних было больше.
Выйдя из книжной лавки, Сергей встретил Николая.
– Кого я вижу! – воскликнул Синяев и, широко раскинув руки, шагнул к другу. Заметив, что тот держит в руках только что купленный томик в кожаном переплёте, спросил с ироничной улыбкой:
– Карамзиным балуешься?
– Да, приобрёл очередной том, – кивнул Сергей.
Они медленно пошли по улице.
– Да уж, – согласился Николай, – сейчас буквально все погрузились в царствование Грозного. Суди сам – улицы опустели: все сидят по домам и читают этот труд, – с серьёзным лицом пошутил он.
– Вечно ты со своими глупостями, – улыбнулся Сергей и толкнул друга в плечо.
– А что? – Николай с притворным удивлением уставился на Сергея. – В каждой шутке есть доля правды, между прочим.
– А я люблю слог Карамзина, – признался Петрушевский. – И ведь какая искренность! В одном только не могу с ним согласиться…
– В чём же? – Николай с интересом смотрел на друга.
– Не могу понять, как можно считать самодержавие необходимым для России? Уж, казалось бы, кому, как не Николаю Михайловичу, историку, образованнейшему человеку, понимать, что самодержавие есть первейшее зло?! Да ведь он и сам в своём труде не скрывает царских деяний.
Незаметно для себя они очутились у Апраксина двора.
– Бублики, бублики! – прервал их разговор звонкий голос молодой румяной торговки. – Горячие бублики! С пылу с жару, пятачок за пару! – приветливо улыбаясь, нахваливала она свой товар.
– Ну, как можно отказать эдакой красавице! – развёл руками Николай, игриво посмотрел на неё и, покупая связку бубликов, подмигнул.
– Эх, вот где истинная женская красота! – шутливо сказал он Сергею, едва они отошли от прилавка. – Ты прав о самодержавии, – вернулся он к прерванной теме. – Однако ты не допускаешь мысли, что может существовать и просвещённый в полном смысле слова монарх? Ведь были же в нашей истории замечательные люди!
– Пётр Великий, например? – вставил Петрушевский.
– Ну, если угодно… Я, впрочем, имел в виду Екатерину. Что до Петра, так он, при всём его величии, был деспот, – отвечал Николай, кусая бублик.
