Текст книги "Пробуждение (СИ)"

Автор книги: Нефер Митанни

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 27 страниц)

***

Известие о кончине императора Александра I, полученное из Таганрога, ошеломило всех. Императору было только сорок восемь, возраст хотя и солидный, но далеко не старческий, на здоровье царь не жаловался, в отличие от императрицы. В Таганроге он сам обустраивал их с Елизаветой дом, расставлял мебель и развешивал картины. Он словно бы ощутил вновь вкус к жизни. На приёмах, устроенных местным обществом, был даже весел и шутил, потом предпринял несколько поездок, и вдруг – кончина. Поговаривали, что он был отравлен, и слухи один нелепее другого поползли по столице. Петербург затих в ожидании чего-то нового.

С Александром уходила в прошлое целая эпоха, неоднозначная и в чём-то, быть может, странная, как и сам государь, вся жизнь которого была наполнена борьбой с самим собою. Это было время, когда Россия смела армии Наполеона, уже в который раз доказывая свою способность к великим делам, и твёрдым шагом победителя вошла в Европу. Это было время побед и поражений, больших мечтаний, грандиозных замыслов и надежд, военных поселений и бесконечных споров о конституции, время дуэлей и салонных сплетен. А в общем и в целом это было великое время!

В Петербурге не было человека, который не переживал бы смерть государя. Рождественский пост словно по какому-то мистическому замыслу совпал с этим скорбным событием: дамы надели траур, в церквях служили панихиду, театры были закрыты, нигде не играла музыка.

Все почему-то говорили вполголоса, пересказывая друг другу противоречивые новости. Говорили о духовном завещании покойного государя, передавшего Россию в руки Великого князя Николая Павловича, и о великодушном поведении последнего, не пожелавшего принять власть в обход старшего своего брата Константина, имевшего все права на престол по первенству рождения. Поговаривали, что Константин, взойдя на престол, не замедлит отменить крепостное право и сократит срок военной службы. Потом стали говорить, что Константин решительно отказался от престола, мотивируя свой отказ не только морганатическим браком**, но и категорическим не желанием царствовать, и наследовать всё же будет Николай.

Неопределённость создавшегося положения томила всех, долгое ожидание какой бы то ни было развязки становилось невыносимым уже само по себе, а тут ещё прошёл слух о готовящемся возмущении в гвардии. Словом, затишье, так внезапно опустившееся на столицу, было обманчивым, это была тишина перед бурей.

Тот день выдался тяжёлым и сумрачным. По утру Петрушевский вывел свою роту на улицу напротив здания казарм, объявил о кончине государя и с некоторой, непонятной ему самому грустью поздравил с новым императором Константином. Усталым и задумчивым взглядом он обвёл строй солдат и офицеров, вчитываясь в их лица и стараясь угадать их мысли. Никто не скрывал скорби, во взглядах стояли тревога и ожидание. Троекратное «ура», прогремевшее по команде, было данью традиции, да и только. В штабе офицеры подписали присяжный лист и молча разошлись по квартирам.

Возвращаясь домой, Сергей встретил Емельяна Гордина, немолодого уже солдата с весёлыми карими глазами и большим носом, похожим на картофелину, из-под которого свисали роскошные длинные усы. Завидев капитана, Емельян вытянулся.

– Вольно, вольно, – махнул рукою Сергей и попросил: – Табачком не поделишься, Емельян?

Солдат широко улыбнулся и, смешно дёрнув усами, ответил:

– Отчего бы не поделиться? Только у нас, ваше высокблаародие***, самосад. Поди вам и не сгодится…

– Ещё как сгодится, – кивнул Сергей, – давай самосад!

Емельян вытащил вышитый кисет, щедро отсыпал табаку и с интересом стал наблюдать, как Сергей скручивает папиросу.

– Крепкий табак, – похвалил Петрушевский и заметил: – Что это ты, братец, призадумался? На тебя не похоже…

Глаза солдата оживились, блеснув из-под нависших густых бровей, и он нерешительно спросил:

– Что же теперь будет-то, ваше высокблаародие?

– Что будет? – словно бы не понял Сергей, – Ты о чём?

– Ну как же…царь-то новый, говорят, в Польше живёт. Нешто можно так? Царю в столице жить заведено, – объяснил Емельян.

Потом помолчал и опять тихо спросил:

–А правда, ваше высокоблаародие, что новый царь солдатам послабление устроить хочет? У него-то в Польше всего восемь лет служат… А то вот ещё сказывают, будто покойный-то император всё Николаю Палычу отписал…

Он смотрел на Сергея, ожидая ответа, а тот не знал, что ответить и сказал честно:

– Не знаю, братец… Что Константин, что Николай – не всё ли одно, как думаешь?

Он изучающе посмотрел на солдата, с интересом ожидая его реакции.

– Оно, конечно, – пробормотал тот. – А всё ж непорядок… – он беспомощно развёл руками.

– Ну, даст Бог, решится дело! – Петрушевский хлопнул Емельяна по плечу и, поблагодарив за табак, быстро вышел за ворота казарменного двора.

Мокрый снег неприятно ударил в лицо. Сергей вдруг почувствовал, что смертельно устал. Больше всего на свете ему захотелось поскорее увидеть Анну, заключив в объятия, скользнуть руками по тонкому стану и поцеловать её нежные податливые губы, а потом, склонившись над колыбелью, утонуть в небесно-ясных глазках крошечного сына.

Едва войдя домой и протягивая Архипу шинель, спросил:

– Анна Александровна где?

– Отдыхают барыня, – отвечал камердинер, – Сашенька коликами мучился, насилу успокоили. Измаялась она, сердешная, с сыночком.

– Не будите её! – предостерёг Сергей и спросил: – Письма мне не было?

Не дожидаясь ответа быстро прошёл в кабинет, лёг на диван, заложив за голову руки. Архип, что-то бормоча и потирая обвязанную шалью спину, поплёлся за ним.

– Были письма, – ответил он, – я вона на стол положил…Что же делается-то? Кухарка с утра на рынок ходила, говорит, бунт будет почище Пугачёвского… Эх, Сергей Владимирович, в деревню надобно ехать! Там уж никакой бунт не страшен… Да и чего ещё желать-то? И сытно, и тепло, Анне Александровне с дитём самое то.

Заметив, что Сергей его не слушает, Архип направился к дверям, но вдруг взмахнул рукой, вспомнив что-то, и сказал:

– Чуть не запамятовал! Мальчонка от господина Бестужева прибегал, записку принёс.

– Где? – лёжа с закрытыми глазами, спросил Сергей.

– Что – где? – моргнул старик, непонимающе уставившись на него.

– Да записка где? – раздражённо поморщился Сергей и сел, потирая болевшее плечо с застарелой раной.

Камердинер засуетился, стал ощупывать свою одежду, лихорадочно вспоминая, куда была запрятана злополучная записка.

– Ну сколько можно отучать тебя от дурацкой привычки прятать всё в карманы?!– вновь поморщился то ли от нетерпения, то ли боли Сергей.

– Депеша-то больно важная, – оправдывался Архип, – сказали, непременно в руки вам передать.

Наконец, из складок шали он выудил скомканный бумажный клочок и протянул его Сергею. Пробежав глазами послание, тот встал и, на ходу застёгивая мундир, бросил камердинеру:

– Я сейчас уйду. До утра не жди. Ежели кто меня спрашивать будет, скажи, что не знаешь. Анне же скажи, что я в казармах, пусть не тревожится и бережёт себя и сына, утром буду дома. Слышишь?

– Ах, батюшка! Да куда ж опять-то? Ведь вечер поздний! – заохал Архип, стряхивая растаявший снег с шинели Серея. – Уж который день дома не ночуете, Анна Александровна вся извелась, вас ожидаючи!

Сергей отмахнулся от него и вышел из квартиры.

***

Поздний ноябрьский вечер был уже по-зимнему холоден. Зима в этом году обещала быть лютой. Раскачивающийся от ветра фонарь тускло освещал двор, отбрасывая на угол дома скудный луч света. У Петрушевского вдруг возникло ощущение déjà vu**** – он видел когда-то такой же тусклый свет от фонаря, а в нём – кружащиеся искры снежинок. Потом вспомнил, такое действительно было в ту ночь, когда у Анны произошёл выкидыш, и он поспешил в аптеку, чтобы купить прописанные доктором капли. Тогда ему было очень плохо, боль от потери нерождённого первенца разрывала сердце. Сейчас боли не было, только тревога, безотчётная, томящая, словно надоедливый комар в ночи, точившая его изнутри, смущавшая душу.

Сергей постоял несколько мгновений, вдыхая морозный воздух. На искрящемся свежем снегу у фонарного столба лежала собака. Её грязно-рыжая шерсть с тёмными пятнами намокла от снега. Почувствовав приближение человека, собака приподняла голову и скользнула по нему равнодушным взглядом блестящих чёрных глаз. Потом, видимо, решив, что прохожий не достоин её внимания, она опустила морду на вытянутые лапы и спокойно закрыла глаза.

Сергей остановил извозчика и велел ехать к дому Прокофьева – директора Российско-американской компании***** – к дому, в котором жил Рылеев.

Двери открыл Александр Бестужев. *****

– Ну, наконец-то, Сергей Владимирович, – тихо проговорил он, – уже все собрались.

– Прошу извинить меня, господа! – входя в небольшую гостиную, сказал Петрушевский.

Здесь действительно собрались почти все члены общества, бывшие в это время в столице.

– Какие новости, Сергей Владимирович? – спросил Рылеев, сидевший в мягком кресле у пылающего камина и укутанный большим шерстяным пледом. На его бледном лице читались нетерпение и тревога. Кондратий Фёдорович страдал от простуды, и было заметно, что его лихорадит.

– Я бы сказал, дела странные, – ответил Петрушевский, – полки присягнули один за другим, хотя следовало бы начать с правительства.

– Великий князь поторопился, – отозвался Николай Бестужев и спокойно затянулся трубкой.

– Не Великий князь, а граф Милорадович, – возразил ему полковник Трубецкой.*****

Он был сильно озабочен, его высокий лоб пересекала глубокая морщина, и он с беспокойством поглядывал на присутствующих.

– У меня есть сведения, что именно граф настоял на этом, – объяснил он. – На Совете он проявил упорство, коему можно позавидовать, – Трубецкой невесело усмехнулся, – Михаил Андреевич посчитал, что коль отречение Константина и завещание покойного государя неизвестны в народе, Николай Павлович царствовать не может.

– Позвольте, Сергей Петрович, вы хотите сказать, что великий князь знает о духовной императора? – с недоумением спросил Бестужев-младший.

– Вне всякого сомнения! – отвечал Трубецкой, – Однако же он боится шестидесяти тысяч штыков, которые имеет генерал губернатор.

Князь прошёлся по комнате и остановился у камина, задумчиво глядя на пляшущие языки пламени.

– Господа, полагаю, мы должны прийти, наконец, к какому-либо решению, – оживился Рылеев.

Его большие выразительные глаза лихорадочно блестели, этот блеск, пожалуй, нельзя было объяснить простудой. Поправив шарф, повязанный вокруг шеи и, видимо, мешавший ему, Кондратий Фёдорович нетерпеливо добавил:

– Нужно что-то предпринять!

– Гвардия сейчас за Константином, – вступил в разговор Сергей, до этого внимательно слушавший Трубецкого, – а посему, я считаю, было бы глупым решиться сейчас действовать.

– Пожалуй, вы правы, капитан, – поддержал его Трубецкой.

– Господа, – заговорил Штейнгель***** , сидевший в дальнем углу комнаты и всё время что-то чертивший на небольшом листе бумаги, – неужели вы действительно за переворот?

Он поправил очки, делавшие его глаза круглыми, и обвёл присутствующих изучающим взглядом.

– А вы, Владимир Иванович, неужели против? – отозвался Рылеев.

– Моя позиция вам известна… Я против какого бы то ни было кровопролития, – барон поднялся и, заложив руки за спину, прошёлся по комнате. – Я по-прежнему считаю, господа, – продолжал он, – что любые насильственные меры, предпринятые нами, произведут всеобщее возмущение. Конституция – наша цель. Но она может и должна быть предоставлена только высочайшей властью.

– Владимир Иванович, ваша идея ненова, – заметил Рылеев с некоторым раздражением.

Было видно, что ему неприятны слова Штейнгеля, и он с твёрдостью повторил:

– Ненова… Вы предлагаете нечто вроде кондиций Анне Иоанновне. Чисто теоретически – идея интересная. Однако же мы прекрасно знаем, чем она чревата.

Сильный кашель, вырвавшийся из его груди, не дал Кондратию Фёдоровичу договорить. Воцарилось молчание, которое никто почему-то не решался нарушить. Все что-то обдумывали. Штейнгель опять сел в углу и вновь стал чертить на листке, время от времени поправляя сползавшие очки.

Петрушевский решился заговорить:

– Господа, полагаю сейчас мы должны решиться действовать или бездействовать. Давайте не будем спорить о политике. Мне кажется, мы рискуем увязнуть в спорах.

– Вы знаете, господа, моё мнение, – послышался приятный голос Батенкова.*****

Гаврила Степанович говорил спокойно, обдумывая каждое слово.

– По ряду вопросов, – продолжал он, – Я поддерживаю барона, но сейчас, вы совершенно правы, капитан,– он взглянул на Сергея. – У меня конкретное предложение, – Батенков на секунду замолчал, как будто стараясь привлечь к своим словам больше внимания, но это было излишним, так как все в нетерпении смотрели а него, и даже Штейнгель забыл о своём занятии.

–Я предлагаю, – продолжил Батенков, – Оставить наши намерения по крайней мере лет на десять.

– Но позвольте! – воскликнул Александр Бестужев.

– Опять бездействие! А что? В этом что-то есть! – послышались возгласы присутствующих.

– Господа! Господа! – Рылеев попытался призвать всех к тишине, но кашель опять остановил его.

Тогда князь Трубецкой взял на себя эту роль:

– Господа, у нас слишком шумно, – и обращаясь к Батенкову, попросил: – Гаврила Степанович, пожалуйста, извольте конкретнее изложить ваше мнение.

– Я не сторонник мятежа, господа, – Батенков слегка сдвинул брови, от чего его серьёзное лицо стало мрачным. – Я, скорее, политик, нежели заговорщик-революционер. И полагаю, что в данный момент мы не можем прибегнуть к силе. Нам необходимо стремиться сделать карьеру. – Он усмехнулся, видя недоумение на некоторых лицах. – Да, да, не удивляйтесь! Умы общества должны занять высокие посты, с тем, чтобы потребовать перемен в России.

Батенков развёл руками, словно давал понять, что закончил свою короткую речь.

Сергею всегда было интересно наблюдать за Батенковым, его притягивали неторопливая невозмутимость и рассудительность Гаврилы Степановича, Петрушевский восхищался его острым умом. И чаще всего Сергей ловил себя на том, что соглашается с его мнением. Вот и сейчас Петрушевский тоже полагал, что затевать восстание немедленно, воспользовавшись неразберихой с троном, было бы ошибкой.

– Господа, – заговорил Сергей, – я соглашусь с Гаврилой Степановичем, в сложившейся ситуации нельзя затевать восстание! Мы погубим многих солдат и погибнем сами, не достигнув цели.

____________________________________________________________

*Бретёр – дуэлист, готовый драться на дуэли по всякому, даже незначительному поводу (устаревшее).**Морганатический брак – (слово «морганатический» неясного происхождения, по одной из версий, от нем. Morgengabe – утренний подарок мужа новобрачной) – брак между лицами неравного положения, при котором супруг (или супруга) более низкого положения не получает в результате этого брака такое же высокое социальное положение. Константин Павлович царствовать не хотел и прибавлял: «Меня задушат, как задушили отца»; 14 января 1823 года Константин, ссылаясь на морганатический брак с польской графиней Грудзинской (хотя дополнение к постановлениям об императорской фамилии, представленное в Высочайшем манифесте от 20 марта (1 апреля) 1820 года и препятствовавшее наследованию престола детьми от неравного брака, и не лишало лично его прав на престол) и неспособность к государственному управлению, письменно отрёкся от престолонаследия. Это тайное отречение было оформлено в виде манифеста Александра I от 16 (28 августа) 1823 года, который следовало огласить после его кончины. В силу этого решения наследником престола становился следующий брат, великий князь Николай Павлович. Николай был в курсе этих планов как минимум с 1819 года, однако о существовании манифеста не знал до момента его обнародования после смерти Александра I.В условиях тайны, окружавшей манифест о престолонаследии, часть общества именно в Константине видела достойного преемника Александру I. Историк О. С. Каштанова писала, что «…современники Константина отмечают наличие у него ума, прекрасной памяти, огромной трудоспособности… …в российском обществе и за границей на Константина смотрели не только как на будущего российского монарха, но и как на возможного греческого императора или польского короля».//Каштанова О. С."Великий князь Константин Павлович (1779 – 1831 гг. ) в политической жизни и общественном мнении России".***Ваше высокоблагородие – обращение к лицам в чинах 6—8-го классов; Петрушевский в этот момент в чине капитана (то есть относится к 7-му классу).****déjà vu(дежавю)– «уже́ виденное») – психическое состояние, при котором человек ощущает, что он когда-то уже был в подобной ситуации, подобном месте.*****

Именной указатель к главе 4 второй части

Составлен по1. «Декабристы. Биографический справочник». Издание подготовлено С.В. Мироненко, под ред. М.В. Нечкиной. М., «Наука» ,1988 г.2. А. А. Илюшин «Русские писатели». Биобиблиографический словарь. Том 1. А-Л. Под редакцией П. А. Николаева. М., «Просвещение», 1990 г.Иван Васильевич Прокофьев (ум. 1845) ― русский купец, первенствующий директор Российско-американской компании (РАК) в 1827―1844 годах. Коммерции советник. С 1824 г.

Миниатюра неизвестного художника. 1 пол. ХiХ в. (После 1826 г.). Акварель, гуашь, кость

Кондратий Фёдорович Рылеев (18.09.1795 – 13.07. 1826) (по рекомендации Н.С. Мордвинова) – правитель канцелярии российско-американской компании, входит в состав ее акционеров, литератор, отставной подпоручик, член Северного Общества с 1823 года. Один из самых активных членов организации, с 1824 года взял на себя руководство Северным Обществом, его квартира накануне восстания стала штабом. Арестован ночью 14.12.1825, помещён в Алексеевский равелин Петропавловской крепости. Осуждён вне разрядов, приговорён к повешению, приговор приведён в исполнение.

Гравюра Георгия Ивановича Грачёва с оригинальной акварели, подаренной редактору «Русской старины» М.И. Семевскому – братом Марлинского, Михаилом Александровичем Бестужевым (декабристом) в 1869 году.

Александр Александрович Бестужев (литературный псевдоним Марлинский) (23.10.1797-7.06.1837). Штабс-капитан л.– гв. Драгунского полка. Прозаик, критик, поэт. Вместе с К.Ф. Рылеевым издавал альманах «Полярная звезда».Член СО с 1824 года, активный участник восстания на Сенатской площади. В ночь на 15 декабря 1825 года явился с повинной в Зимний дворец, отправлен в Алексеевский равелин петропавловской крепости. Был закован в кандалы из-за подозрения в убийстве штыком графа Милорадовича. Осуждён по 1 разряду на 20 лет каторжных работ. Срок сокращён до 15 лет. По особому высочайшему повелению обращён прямо на поселение в Якутск. Из столицы выехал 6 октября 1827 года. 13 апреля1829 года высочайше повелено определить рядовым в действующий Кавказский корпус, в середине августа 1829 года зачислен в41 егерский полк. Потом были переводы в другие полки. За отличие произведён в прапорщики Черноморского 5 батальона, потом – в Черноморский 10 линейный батальон. Погиб в стычке с горцами.

Николай Александрович Бестужев (брат Марлинского) (13.041791– 15.05.1855), капитан-лейтенант 8 флотского экипажа. Прозаик, критик, сотрудничал во многих журналах. С 1824 года состоял в Северном Обществе. Написал проект «Манифеста к русскому народу», активный участник восстания. Арестован 16 декабря 1825 года. В «ручных железах» помещён в Алексеевский равелин Петропавловкой крепости. Осуждён по 2 разряду в каторжную работу вечно. Каторга была сокращена до 15 лет, потом до 13. И по истечении срока обращён на поселение в город Селенгинск Иркутской губернии. Там и умер, похоронен там же. Гражданским браком был женат на бурятке Сабилаевой.Его сын Алексей (1838 – 1900) стал крупным Сибирским купцом и промышленником, выполнял дипломатические поручения. В месте со своей сестрой Екатериной Алексей воспитывался в доме купца Д. Д. Старцева и носили его фамилию. Екатерина (в замужестве Гомбоева) умерла в Харбине в возрасте 90 лет в 1930 году.

Портрет работы Джорджа Доу, Военная галерея Зимнего дворца, Эрмитаж.

Михаи́л Андре́евич Милора́дович (1771—1825) – граф русский генерал от инфантерии (1809), один из предводителей русской армии во время Отечественной войны 1812 года, Санкт-Петербургский военный генерал-губернатор и член Государственного совета с 1818 года. 14 декабря 1825 года прибыл на Сенатскую площадь убеждать присягнувшие Константину мятежные войска образумиться и дать присягу Николаю. Счастливо избежавший ранений в более чем пятидесяти сражениях, граф получил в тот день две раны от заговорщиков: пулевую от Петра Каховского (выстрелом в спину или слева) и штыковую от князя Евгения Оболенского. Пулевое ранение оказалось смертельным. Погребён 21 декабря 1825 года в Духовской церкви Александро-Невской Лавры, в 1937 году его прах и надгробие перенесены в Благовещенскую усыпальницу Санкт-Петербурга.

С.П.Трубецкой. Акварель Николая Александровича Бестужева.

Сергей Петрович Трубецкой (29.08.1740 – 22.11.1860) – князь, полковник, один из руководителей Северного Общества, один из авторов «Манифеста к русскому народу». В момент подготовки к восстанию был назначен диктатором, но на площадь не явился. Участия в восстании не принял. Арестован в ночь на 15.12. 1825, отправлен в Алексеевский равелин. Осуждён по 1 разряду. 10.071826 года приговорён к вечным каторжным работам. В кандалах отправлен в Сибирь. Срок каторги сокращён до 20 лет 22.08.126 года. 26.08.1856 по амнистии восстановлен в правах дворянства, но без титула, выехал в европейскую часть России, сначала – в Киев, где жила его дочь, потом жил в Москве, где и умер от апоплексического удара, похоронен в Новодевичьем монастыре.

А. Э. Мюнстер портрет барона В.И.Штейнгеля.

Влади́мир Ива́нович Ште́йнгель (13.04. 1783 – 20.09.1862) – полковник в отставке, член Северного Общества, один из авторов «Манифеста к Русскому народу» и автор «Приказа к войскам». В день восстания несколько раз появлялся на площади. Арестован в Москве 2.01.826 года. Доставлен в Никольскую куртину Петропавловской крепости. Осуждён по 3 разряду на 20 лет каторги,отправлен в Свартгольмскую крепость, потом срок сокращён до 15 лет и 17.06.1827 года отправлен в Сибирь. По указу 14.12.1835 обращён на поселение в деревню Елань Иркутской губернии. Умер в Петербурге, похоронен на Охтенском кладбище.Из-за отсутствия острога в Нерчинске отправить сразу всех декабристов в Сибирь на почтовых тройках не представлялось возможным. Но «государственные преступники» об этом, естественно, не догадывались. «Я поражен удивлением, когда вместо Сибири отвезли в Финляндию и засадили в крепость Свартгольм», – позже признавался барон Владимир Штейнгель.

Свартгольмская крепость

располагалась в пяти верстах от современного финского города Ловииса. Сюда же летом 1826 года фельдъегери и жандармы доставили Гавриила Батенькова, Владимира Бесчаснова, Ивана Повало-Швейковского и других участников декабристского восстания.В том, что их поселят в Сибири, декабристы в тот момент не сомневались – поэтому считали Финляндию местом временного пребывания. После Петропавловской крепости дорога в Финляндию казалась бывшим заговорщикам приятной прогулкой: ни затворов, ни стен. Но выросшая как будто из воды круглая башня форта Слава вселила в их сердца печаль и тревогу. Предчувствие не обмануло. «Нас разместили поодиночке в казематы и заперли на замок, – вспоминал позже Якушкин. – В каждом каземате, с русской печью, было два окошка… По стене стояла кровать с соломой, стол и несколько стульев… в моем новом жилье было темно и сыро».Из-за сырости в комнате не прекращалась капель, своим стуком напоминавшая тиканье часов. Перед окнами – щиты из свежеструганных досок. Никто не должен был видеть заговорщика, и ему также возбранялось общаться с кем бы то ни было. Даже гулять первое время выводили только поодиночке. Еще менее приветливо встретила декабристов стража Свартгольмской крепости. «…Меня ввели в 1-ый номер секретного дома; это был низкий каземат, 8 шагов длины и 6 ширины, с двумя железными дверями и маленьким окошком с железною решеткою. “Это ваше место”, – проговорил черство офицер-смотритель и с шумом запер двери запорами и ключом».Даже по прошествии десятилетий Штейнгель вспоминал, что «это была самая ужасная минута во всей жизни. Мне вообразилось, что тут мне определено умереть». Узник упал на колени перед окошечком и стал истово молиться на свет. Почувствовав некоторое облегчение, барон встал. В ту же минуту загремел засов и вошел смотритель. Извинившись за то, что ничего не приготовлено, он пообещал все принести и добавил, что арестанта «велено пристойно содержать». В понятие пристойного содержания крепостное начальство и узники вкладывали разный смысл. Первые восемь месяцев декабристы не ощущали почти никакой разницы с казематами Петропавловки – были запрещены прогулки, не выпускали в баню.При обращении к заключенным иначе как «каторжными» их не называли. Как это было не похоже на условия содержания Ивана Анненкова, который находился в Выборгской тюрьме еще во время следствия над декабристами! Он постоянно общался с комендантом и офицерами стражи, посещал их пирушки. Жительницы города присылали ему «выборгские крендели и разную провизию, даже носки своей работы». Вообще, по его словам, «сидеть было довольно сносно». После суда ситуация изменилась. Коменданты и крепостная стража выполняли данные им инструкции, хотя и от местного начальства тоже кое-что зависело. Осенью 1826 года в Свеаборгскую крепость, что недалеко от Хельсинки, были доставлены семь декабристов. Их заключили в специально приготовленные казематы на острове Лонгерн. Одному из узников, Михаилу Лунину, досталось помещение, крыша над которым прохудилась настолько, что в дождливую погоду вода протекала сквозь потолок.Обитатели Свартгольмской крепости двинулись в путь (в Сибирь) летом 1827 года. Увозили обычно мелкими партиями – по три человека в кандалах, в сопровождении фельдъегерей и жандармов. При словах «заковать в железа» комендант крепости подполковник Карл Бракель, зачитывавший приказ, зарыдал, и узникам пришлось его утешать. Необычная картина – дворяне в кандалах – вызвала потрясение и у начальника Роченсальмской крепости Кульмана.Со слезами на глазах читал он осенью того же года высочайшее повеление: заковать в железа и отправить в Сибирь декабристов, содержавшихся в форту Слава. К концу 1827 года большую часть офицеров-декабристов вывезли из Финляндии. Последними пределы Великого княжества покинули Михаил Митьков, Петр Громнитский, Иван Киреев и Михаил Лунин. Путь их тоже лежал в Сибирь.

Г.С.Батенков – портрет выполнен Головачевым Пётром Михайловичем – Головачев П. М. Декабристы : 86 портретов, вид Петровского завода и 2 бытовых рисунка того времени.

Гаврила Степанович Батенков (25.03.1793 -29.10.1863) – подполковник корпуса инженеров путей сообщения. Участник Отечественной войны 1812 и заграничных походов 1813-1814. С 1816 в Корпусе инженеров путей сообщения, служил в Сибири, где сблизился с М. М. Сперанским, автор ряда записок об управлении Сибирью. С 1821 в Петербурге, с 1823 – под началом гр. А. А. Аракчеева. С 1812 масон, с 1825 член Северного общества декабристов. Ему отводилась видная роль в предстоящей организации нового правления в случае цареубийства. Арестован 28.12.1825 года. Посажен в Никольскую куртину Петропавловской крепости. Осуждён по 3 разряду на 20 лет каторги. Отправлен в Свартгольмскую крепость. Срок сокращён до 15 лет и по особому распоряжению в июне 1827 года переведён в Петербург, в Алексеевский равелин петропавловской крепости. Причины, по которым его не отправили в Сибирь неизвестны. Около 20 лет провёл в одиночном заключении, где создал поэмы «Одичалый» (1827), «Тюремная песнь» (1828). С 1846 на поселении в Томске, после амнистии 1856 – в европейской России, восстановлен в дворянстве, в последние годы жизни писал стихи, прозу, работал над воспоминаниями. Умер в Калуге.

Узник

Не знаю, сколько долгих летПровёл в гробу моей темницы…Был гордый дух вольнее птицы,Стремящей в небо свой полет.Вчера, в четверг,Мой ум померк,Я к горлу гвоздь приставил ржавый.Творец мольбы мои отверг -Вершись же смело, пир кровавый!Не довелось:Земная осьКачнулась с силою чрезмерной.Всё затряслось,И выпал гвоздьИз длани слабой и неверной.Качаюсь в каменном мешке -Дитя в уютной колыбели…Смеюсь в неистовом весельиИ плачу в горестной тоске.Час предрассветный. На исходеУгарной ночи кошемар.Нет, не погас душевный жарВо мне, несчастном сумасброде!Стихами пухнет голова,Я отыскал свой гвоздь любимыйИ на стене неумолимойПишу заветные слова:«И слёз и радости свидетель,Тяжёлый камень на пути,Мой гроб и колыбель, прости:Я слышу скрып могильных петель».Но нет же, нет!К чему сей бред?Ещё мне жить, дождаться воли!Десятки летИ сотни бедМне суждены в земной юдоли…Небес лазурьДушевных бурьТщета затмила в день весенний.Чела высокого не хмурь,Мой падший гений!..Падший гений…Светлеет небо над Невой,Авроры луч зажёгся алый,А где-то в камере глухойТомится узник одичалый.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Часть II. Глава 5

Коллаж автора

– Марья Фёдоровна, вы звали меня? – постучав, Анна вошла в покои тётки.

Та сидела в кресле у камина, опустив руки на массивные подлокотники. На её коленях привычно дремала рыжая болонка. Марья Фёдоровна обожала эту породу, собачки менялись, сменяя друг друга по прошествии нескольких лет, но неизменно каждая из них носила кличку Клара. Вот и сейчас очередная Клара то и дело удостаивалась нежного поглаживания и почёсывания за ушком. Пожалуй, только к этому пушистому созданию старая барыня могла испытывать нежность. Никто более, ни единое существо в мире, будь то животное или человек, не вызывали у Марьи Фёдоровны нежных чувств.

Бледное её лицо с правильными и некогда красивыми чертами с годами всё более напоминало маску. Теперь не осталось и следа от былой красоты – чувственный рот с изящно очерченными губами опустился и потерял прежние очертания, превратившись в нечто бесформенное, нежный овал щёк сменился морщинами, больше напоминающими мешки. Бледность лица пожилой женщины усиливалась белизной фалбалы *чепца, из-под которого надо лбом выбивались завитые седые локоны. Старуха смотрела пронзительно, оценивающе, словно мысленно что-то решала для себя. Анна давно привыкла к этому холодному взгляду своей покровительницы, но всякий раз, оказавшись под прицелом холодных, как льдинки, голубых глаз, чувствовала себя неуютно.

В комнате было душно от пылавшего камина, и Анна почувствовала лёгкое головокружение, однако постаралась взять себя в руки.