Текст книги "Пробуждение (СИ)"

Автор книги: Нефер Митанни

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 27 страниц)

– Сударь! Пора! – поторопил фельдъегерь.

– Родная моя, обещай поберечь себя и сына! И прости меня за то, что заставил тебя страдать, что разрушил наше счастье! – быстро проговорил Сергей, порывисто обнял жену и осыпал поцелуями её мокрое от слёз лицо.

– Не говори так, Серёжа! Я не могу без тебя… – она сжала его пальцы, не желая отпускать.

– Николай! – Петрушевский выразительно взглянул на друга, взглядом прося удержать Анну. – Спасибо за всё и не поминай лихом, дружище!

– Не волнуйся! Я позабочусь о них! – Синяев шагнул к Сергею, и они обнялись. – Вот, возьми, это пригодится, – он протянул деньги, тихо добавил: – С ними можно договориться… Многие так делают.

– Спасибо, – Сергей ещё раз обнял друга.

Когда Петрушевский вскочил на уже тронувшуюся телегу, Анна бросилась к нему и отдала свою шаль. Взяв её, он прижал мягкий кашемир к лицу.

– Слушайся Николая! Береги себя и сына! – проговорил он хрипло.

И в этот момент грянул гром. Молния разрезала небо, и шумным потоком полил дождь, крупные его капли запузырились, падая на сухую глинистую землю, прибивая дорожную пыль.

В последнем отчаянном порыве Сергей воскликнул, перекрикивая гром: – Люблю тебя, мой ангел!

Анна, не замечая непогоды, стояла и смотрела в след удаляющейся коляске. Синяев подошёл к ней и взял за руку:

– Анна, идёмте, нам пора возвращаться… Вы можете простудиться.

Она послушалась, и он помог ей сесть в коляску, спрятаться от дождя под поднятым верхом. Она была благодарна Николаю за участие и помощь, но сейчас единственное желание овладело ей – хотелось остаться одной, лечь в кровать, накрыться с головой и уснуть, чтобы утром, проснувшись с новыми силами, начать собираться в деревню. Да, она отвезёт сына к тётке, дождётся снега и отправится вслед за мужем. Но это будет потом, а сейчас она просто прижалась в угол коляски. В памяти стояло усталое лицо мужа, такое родное, знакомое до каждой чёрточки, до самой мелкой морщинки, его глаза, полные тоски, с неимоверной нежностью смотревшие на неё. Последнее, что она заметила, пока арестантская телега не скрылась на повороте, это как он спрятал её шаль у себя запазухой.

_________________________________________

* Калейдоскоп – это оптический прибор в виде трубки, содержащей внутри три продольных, сложенных под углом зеркальных стекла. При поворачивании трубки продольной оси цветные элементы (осколки цветного стекла), находящиеся между зеркалами, отражаются и создают меняющиеся симметричные узоры.Но если телескоп – это серьезно и для немногих, изучающих небо, то калейдоскоп – это развлечение. Вначале для элиты. Как же – стекло, а тем более зеркало стоило дорого и не могло быть развлечением для простолюдинов.Появление витражей в храмах в середине 18 века стимулировало моду на невинное светское развлечение: стеклышки которые выстраиваются в красивые витражные фантазии.Поражала необычайная гармония, повторяющиеся фрагменты, буйство красок. Мода на калейдоскопы с постояной периодичностью охватывала весь мир. И при всей неприхотливости конструкции люди увлекались этим нехитрым прибором.Считается, что эту яркую и вроде бы простую, но завораживающую детскую игрушку придумал в 1816 году шотландский физик Сэр Давид Брюстер. Брюстер с самого детства интересовался свойствами стекла и света. В 10 лет он построил свой первый телескоп. Потом были годы учения в Университете Эдинбурга (кстати, Брюстер был вундеркиндом, студентом он стал в 12 лет), изучение оптики и физики света, множество научных открытий. Он написал «Трактат о калейдоскопе» и в 1816 году запатентовал свое изобретение. Брюстер был твердо уверен, что его изобретение станет хитом. «Трудно перечислить все профессии и направления, в которых можно применить калейдоскоп, – писал он. – Достаточно сказать, что он будет чрезвычайно полезен архитекторам, художникам-декораторам, штукатурам, ювелирам, резчикам, мебельщикам, переплетчикам, текстильщикам, изготовителям ковров, гончарам и любым другим ремесленникам, которые используют узоры». Впрочем, его изобретение, до того, как он его запантовал, у него украли те, к кому он обращался за помощью в производстве прибора. И в результате получить прибыль учёный так и не смог, хотя он вошёл в историю, как изобретатель калейдоскопа.Увлечение калейдоскопами в свое время было настоящей манией.Люди с трубками в руках были повсюду – на улицах, в парках, на рынках... Продавцы калейдоскопов дрались между собой. Калейдоскопам посвящали стихи. В Лондоне проходили публичные дебаты о том, кому на самом деле принадлежит авторство, в журналах печатались математические статьи о вероятности повторения того или иного узора. Одна газеты с негодованием писала о мальчишках, которые, глядя в калейдоскоп на ходу, врезаются в стены и фонарные столбы, другая рассказывала о несчастных случаях на дорогах, произошедших по вине глядящих в калейдоскопы пешеходов. На улицах были установлены огромные трубы на подставках, в которые можно было заглянуть за пенни. Каждый модный салон и гостиная обзавелись собственным роскошным калейдоскопом в деревянном или кованом корпусе.К середине XIX века калейдоскопы покорили и Америку, где их производили тысячами. А потом, как это часто бывает, популярность схлынула, и к началу XX века калейдоскоп из модного увлечения превратился детскую игрушку, копеечную картонную трубочку со стекляшками внутри. Небольшой ренессанс калейдоскопа случился в 1970-е, когда среди «детей цветов» стали модны всякие ремесленные поделки. В наши дни сохранилась небольшая «секта» любителей, производителей и коллекционеров калейдоскопов, у которых есть свое общество и ежегодные конференции.В России калейдоскоп в XVIII веке появился благодаря нашему великому ученому Михаилу Васильевичу Ломоносову. Он многие годы изучал различные способы применения стекла. Три изобретенных им калейдоскопа до сих пор хранятся в Эрмитаже. Но его изобретение не было запатентовано, так как в те времена еще не был принят закон о патентах.

И немного красоты – https://youtu.be/uAc5L1jIk7I

**Шестиколенный бич – это плеть или кнут – инструмент, представляющий собой верёвки или ремни, соединённые на рукоятке. Кнут плетут из сыромяти, то есть из недубленой кожи, пропитанной жиром. Он может состоять из одного, двух и более плетеных колен и, понятно, «хлыстика». Число колен и длина каждого из них зависят от размеров кусков сыромяти, имеющейся в наличии. Кнут из нескольких колен смотрится приятнее. Кнут кучерской – ременный, на длинноватом кнутовище, с дремою, для надеванья на руку; Дрёма – петля, мочка у кнутовища, для накидки на руку, чтоб задремав не обронить кнута, плети. Длинная плеть, кнут из мелко свитых ремней, веревок.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Часть II. Глава 16

Фото из Сети.

Скрипучая арестантская телега всё дальше увозила его от жены. Непогода разыгралась во всю свою стихийную мощь. Сергей подумал, что все самые горестные его моменты в жизни, связанные с Анной, сопровождает гроза. Несколько лет назад, когда он признался ей в своих чувствах и она, не скрыв, что отвечает ему взаимностью, ответила решительным отказом, тоже была гроза. И тогда, как и сейчас, он расставался с Анной под аккомпанемент разбушевавшейся природы. Только тогда майский гром сопровождался душным ароматом сирени, а сейчас июльская гроза принесла желанную свежесть. Той весною он бежал не от Анны, а от самого себя, в отчаянии стараясь забыть свою любовь. Сейчас же судьба посмеялась над ним, лишив истинного счастья, которое все эти годы было с ним рядом, но он по своей глупости этого не понимал, гоняясь за призрачной идеей. Однако он не отчаивался, напротив, встретил разлуку, как должное. В конце концов, ему некого винить, кроме самого себя. Просто то, что казалось важным и справедливым, оказалось преступным по самой сути. И теперь он должен искупить свою вину. Впрочем, может ли каторга стать искуплением? Нет, главное искупление – внутри его самого, в покаянии, в искреннем признании своего греха, в принятии своей участи и смирении перед тем, что уготовила ему судьба.

Единственная его боль – страдание Анны и сына. Они, два ни в чём неповинных ангела, страдают по его же вине. Сможет ли жена выстоять, обрести своё новое счастье без него? И как бы ему не было больно от одной лишь мысли, что она станет принадлежать другому мужчине, но сейчас он желал этого. Пусть она будет счастлива! Хоть и без него…

Вёрсты тянулись бесконечно, он привык к дороге, привык глотать пыль и мокнуть под дождём в распутицу. День ото дня дождь шёл всё чаще и становился всё холоднее – близилась осень. Сергей использовал любую возможность, чтобы написать жене. Хоть несколько строчек, но он успевал черкнуть ей почти на каждой станции. И как заклинание в каждом своём письме просил: «Береги себя и сына! Обо мне не печалься, но молись! Всё в руках Божьих! Если встретишь хорошего человека, готового составить твоё счастье, иди за него, не считай себя связанной со мной. Я же молюсь о вас каждую минуту и смиренно склоняю голову перед волей Всевышнего!».

***

Сейчас, всей душою радуясь выпавшему снегу и готовясь к отъезду, Анна вспоминала своей последний разговор с Николаем. В тот день она, едва вернувшись со встречи с мужем, велела Варваре укладывать вещи.

– Мы завтра же едем в деревню, – строго сообщила она.

Нянька, заохав, стала метаться по комнатам, собирая сотни мелочей, которые нужно было непременно захватить с собой.

– Анна, пожалуйста, выслушайте всё, что я имею вам сказать, – Николай смотрел на неё внимательно, так, будто пытался прочитать её мысли. От его взгляда ей стало не по себе. Она вдруг почувствовала себя провинившейся девочкой, которая осознавала, что повела себя неподобающе, однако же до конца не могла понять, как именно ей следовало себя вести.

– Сядьте, – попросил Синяев и, взяв за руку, усадил её в кресло. – Я думаю, больше не представится случай, поэтому скажу всё сейчас… Он чуть помедлил, будто собирался с силами, и продолжал:

– Анна, я вовсе не намерен вас останавливать в вашем решении последовать за Сергеем, – он жестом предупредил её желание что-то сказать в ответ, – Более того, я …уважаю это ваше решение и восхищаюсь вашей самоотверженностью. Но вместе с тем я намерен побудить вас подумать. Ежели это ваше желание продиктовано расстроенными эмоциями, в коих вы пребываете все эти месяцы, то может статься, вы пожалеете об этом решении, но будет поздно, пути назад нет. И что тогда? Вы будете обречены на страдания, возможно, на физическую боль… И Сергей, зная о ваших страданиях, будет винить себя в них и, в таком случае, вы лишь усугубите его душевную муку.

– Николай Ильич, я понимаю вас! – Анна в волнении отбросил с лица выбившийся из причёски локон. – Но… я еду. И я сделаю всё, чтобы облегчить участь мужа. Он не будет один в этом диком краю. Я должна ехать!

Странная тень пробежала по его лицу при этих её словах.

– Анна, вы не должны! – горячо воскликнул Николай, – Сергей просил меня позаботиться о вас, и я готов сделать всё ради вашего счастья, даже если бы он меня не просил ни о чём. Одно ваше слово, и я…

Он не договорил, она остановила его:

– Николай Ильич! Не нужно… Не говорите то, о чём мы оба можем пожалеть... что может разрушить нашу с вами искреннюю дружбу… – Анна смущённо опустила взгляд и тут же вновь открыто посмотрела в глаза Синяеву, – Вы знаете, что не только чувство долга движет мною… Главное – моя любовь к мужу. Я просто не могу не ехать. И полагаюсь на ваше дружеское участие.

На следующее утро он пришёл проводить их. Варвара с Сашенькой на руках и уже сидели в карете, Архип устроился рядом с кучером, Николай, помогая Анне сесть, чуть задержал её руку в своей и внимательно глядя в её влажные от слёз глаза, сказал:

– Я от всей души желаю вам счастья! О сыне не тревожьтесь – позабочусь о нём, как о собственном дитя. И ежели у него не будет матери, то будет отец.

С этими словами он коснулся губами её пальцев и усадил в карету.

– Храни вас Господь, друг мой! – отвечала Анна, не сдерживая слёз.

***

С прогулки Анна вернулась в мечтательном настроении. Их беседка… Этот уютный уголок сада, сейчас, на пороге зимы, был уныл, но от этого не казался ей менее прекрасным. Она прощалась сегодня со всем, что ей было так дорого. Вернётся ли она сюда? Ей бы хотелось верить в это, но почему-то не верилось. Где-то в глубине её существа упрямо засела уверенность, что уезжает навсегда. Особенно тяжело было расстаться с людьми, с теми, кто так был ей дорог. Она ощущала свою вину перед ними: мечтая о материнстве, не может по-настоящему стать матерью, бросает сына, не согреет старость тётки – женщины, вырастившей её – и наконец, сделала несчастным человека, который полюбил её молча, не требуя взамен ничего, кроме её доверия.

Николай… По началу он действительно был другом, но постепенно она поняла, что не только дружеское участие движет им. К его чести, он молчал о своём чувстве. Сказал бы когда-нибудь? Наверное, если бы она позволила, он сделал бы её по-своему счастливой. Но… Лишь сама она знала, что истинное счастье для неё возможно только с Сергеем. А Николай… Он мог бы стать очень хорошим мужем, и она могла бы прожить долго и вполне хорошо, уйдя в обычные женские дела и заботы. Но душа её навсегда там, где Сергей. Поэтому она едет в далёкий и суровый край с таким непривычным названием Сибирь* – вода и лес, она недавно прочла об этом в одной из книг по географии, которых много было в библиотеке, сохранившейся от её свёкра, Владимира Фёдоровича Петрушевского. Николаю же она от всей души желала найти свою дорогу и встретить женщину, которая смогла бы зажечь блеск в его глазах.

Необходимые вещи были уложены, всё на сотни раз перепроверено, однако Анна продолжала вспоминать, что не взяла что-то ещё.

– Fräulein Anna, – размышления Анны прервала Эмилия Карловна, которая продолжала так называть её, по-прежнему видя в ней свою юную воспитанницу, – Гофорят, там страшный холод, поэтому непременно возьмите побольше тёплих вещей, – наказывала заботливая гувернантка.

– Да, я уже уложила всё, что нужно, – отвечала Анна и вдруг заметила, что Эмилия Карловна что-то хочет сказать ещё и не решается, тогда она сама начала разговор:

– Эмилия Карловна, у вас есть что-то, что вас тревожит?

– Нет… – уклончиво возразила женщина, большие серые глаза за толстыми стёклами очков моргнули по-совинному, – То есть… да… я думаю, вы должны узнать это от меня.

Она смутилась, опустила голову и заговорила быстро, сбивчиво, со своим обычным акцентом, то и дело вставляя немецкие слова:

– Я гофориль ему, что так нейльзя…что то есть mésalliance… Но граф не желает слушать возражений… и я… просто не смогла einem solchen Druck standhalten. **

– Эмилия Карловна, о каком давлении вы говорите? К чему граф принуждает вас?! – Анна встревоженно смотрела на гувернантку, но та, совсем замолчала и только смущённо теребила кисти шали, а лицо её стало пунцовым.

– Господи! – в комнату медленно и тяжело вошла тётка, – Ну ты, Анна, как с Луны свалилась! Это же у нас новость самая потрясающая! Граф сделал предложение нашей Эмилии Карловне. Перед тобой – будущая графиня Никитина! – Марья Фёдоровна иронично хмыкнула.

– Эмилия Карловна, это правда? – Анна, не скрыв изумления, смотрела на свою гувернантку.

– Да, то есть чистая правда, fräulein Anna,– смущённо призналась та и тут же виновато спросила: – Вы не сердитесь на меня?

– Да конечно же нет! – Анна шагнула к бедной женщине и взяла её за руки. – И за что мне на вас сердиться?! Напротив, я несказанно рада, что вы устроите свою судьбу, хотя и, признаться, очень удивлена.

– Да, я просто думайла, что вы когда-то были помолвлены с графом и это могло … задеть ваши чувства…

– Эмилия Карловна! – Анна порывисто обняла её, – Уж вы-то как никто знаете мои чувства к графу. Меня лишь удивляет …ваш выбор.

– О, голубушка, fräulein Anna! Я пониймайт вашу мысль, – Эмилия Карловна смущённо улыбнулась. – Мне уже sechsunddreißig, *** я немолода и некрасива, да-да, – она закивала головой, предупреждая возражения Анны, – К тому же у меня есть обязательства в отношении моих юных сестёр, нас всего пятеро у родителей, я старшая… И должна думайть не тойлько о своём будущем…Мы остались сиротами, когда мне было двадцать. Сёстры же были совсем крошками. Оставив их со старой тётушкой, я работала все эти годы, деньги посылала им. А граф оказался столь любезен, предложив мне законный брак, что я решила прийняйть его предложение.

Она немного помолчала и добавила со смущённой улыбкой:

– Он сказаль, что в его путешествиях за границей ему будет нужна умная женщина рядом, знающая языки… И ещё он считает, что мой титул баронессы фон Хохберг, доставшийся мне от покойного отца, вполне компенсирует отсутствие приданного. Кроме своего имени, у меня нет ничего. Wir haben ein gutes Geschäft gemacht. ****

– Вот именно! – отозвалась тётка, сидевшая в кресле в дальнем углу комнаты. – Тебе бы, Аннушка, поучиться здравомыслию у неё!

– Да, я предвижу, что вы не понимайт брака без любви, – Эмилия Карловна усмехнулась и продолжала ровным тоном, – Но любовь… это такоой редкий дар! Вряд ли я достойна его… Но с графом я могу обрести уверенность в будущем, своём и моих сестёр… И да, я буду ему хорошей женой, пожалуй, я смогу.

– Я очень рада за вас! – Анна обняла гувернантку.

Обе они не скрывали слёз.

– Ну вот, развели сырость! – привычно проворчала Марья Фёдоровна, впрочем, лицо её преобразила мягкая улыбка: – Граф-то решил увезти нашу Эмилию за океан! Представляешь, Анна? Совсем наш сосед из ума выжил!

– Да, Поликарп Иванович намерен ехать в Америку… Он гофорит, что там хорошие условия для капитала, – объяснила новоиспечённая невеста.

– Ну, порыдали и будет, ступай Эмилия, мне надо с Анной поговорить, – распорядилась тётка.

И едва гувернантка вышла она спросила, внимательно глядя в лицо Анне:

– Всё-таки едешь?

Коллаж автора.

– Да, – кивнула та, – еду…– Ну, что же… – старуха встала, тяжело опираясь на трость, в её глазах промелькнуло что-то непривычно печальное, но тут же вновь сменилось строго холодным выражением: – удерживать не стану… – За сына не тревожься, пока жива – без призора не останется. И за этим его распрекрасным крёстным тоже присмотрю… – Она погрозила тростью, – Так ли он хорош, как ты поёшь мне о нём?– Тётя! – Анна хотела что-то возразить, но была прервана строгим голосом Марьи Фёдоровны:– Будет!Она помолчала, а потом с усмешкой добавила:– Верно люди говорят, что пьяницам и дуракам везёт! Вот Серёжка – шалопай и охальник, а с женой ему повезло. Ты, Анна, редкая женщина… И я хоть и ругаю тебя, а за племянника своего рада: ума ему Бог не дал, так хоть с женой помог! Я, глупая, того сразу не разглядела…Она, сделав шаг к Анне, взяла её за плечи, долго смотрела в лицо, точно изучала его, а потом перекрестив, сказала строго: – Утром прощаться не выйду – ты знаешь, не люблю я сырость разводить! Потому простимся сейчас. Лихом меня не поминай – в чём пред тобой виновата, за то наказана трижды! Его счастливым сделай и о себе не забывай!Она порывисто обняла Анну и тут же оттолкнув, быстро вышла из комнаты._____________________________________________

*Название происходит от тюркского «су», что означает вода и дикий лес «бир».** Немецкий – «выдерживать такой натиск».*** Немецкий – 36.**** Немецкий – «Мы заключили хорошую сделку».

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Часть II. Глава 17

Автор иллюстрации – Крстина Муравская.

Анна, открыв резную шкатулку, перебирала письма, которые непременно хотела увезти с собой. Прежде всего здесь были высочайшие ответы на её прошения, главное из которых – разрешение императора последовать в Сибирь за мужем. Отдельная стопка с красной атласной ленточкой – письма мужа. Поначалу они приходили довольно часто, Сергею удавалось черкнуть хоть несколько строк почти на каждой станции, но однажды, примерно через месяц с его отправки в Сибирь, письма приходить перестали. Анна тревожилась, но старалась успокоить себя тем, что просто вступил в силу запрет на переписку каторжанам. В начале дороги Сергей смог этот запрет обойти, а теперь же такой возможности ему уже представлялось.

Развернув одно из последних посланий, достала сухой цветок ромашки, поднесла его к губам. «Милая, родная моя девочка, посылаю тебе сей скромный цветочек. Целую его и передаю с ним тепло моего сердца. Не поминай меня лихом, а молись о моём спасении, как я ежечасно молюсь о вас с Сашенькой, – прочла она строчки, выведенные рукой мужа». В её сердце всё больше крепла надежда, что вскоре она увидится с Сергеем. Даже если ей придётся отправиться на край света.

Ночь перед отъездом она сидела у колыбели сына, отослав няньку, смотрела на ангельское личико и пыталась запомнить его невинно-трогательное выражение. Увидит ли она его ещё когда-нибудь? И каким он тогда будет? Сможет ли понять и простить свою мать, оставившую его на попечение близких? Её сердце исходило кровавыми слезами, а глаза оставались сухими. Она сама удивлялась себе. Было бы в сотню раз легче разрыдаться, выпустить слёзы на волю. Но… слёз почему-то не было. В каком-то почти оцепенении сидела она, склонившись над колыбелью спящего малыша.

Ранним утром, ещё затемно пришла Варвара.

– Голубушка, Анна Лександровна, вам же скоро в дорогу, прилягте хоть на час. Ведь всю ноченьку глаз не сомкнули, – сочувственно предложила она шёпотом.

– Нет, Варварушка, в дороге высплюсь. От нас до ближайшей станции путь дальний, вот и подремлю. А пока время ещё есть, с сыном побуду, – отвечала Анна.

– Ээх, сердце вы себе рвёте! Вон, глаза, точно свечи, огнём сверкают, лицо аж истаяло, – заметила нянька. – Не тревожьте себя, душу не рвите! Уж я-то досмотрю мальчонку нашего! Верьте! Родной он мне, заместо моего Васятки послан.

Она осенила себя крестом, произнеся имя умершего своего младенца.

– Господь даст, так и вырастет Александр Сергеич большим да крепким, разумом острым. А вы вернётесь, порадуетесь! И не сумлевайтесь! Мужу-то вы нужнее сейчас! Ему поддержка надобна, потому как один он. А сын при мне да при тётушке вашей, да и Николай Ильич рядом будет. Вам и о себе подумать надо: ан, как заболеете от тревог этаких? Ведь так и до горячки недалеко!

Она немного помолчала и вдруг добавила:

– А давайте-ка вместе помолимся! Вот прямо сей же час! Обчая молитва-то крепкая, силу большую имеет!

Она взяла Анну за руку, и они вдвоём опустились на колени перед образами.

Непроглядная тьма за окном стала превращаться в чернильную. Вскоре ожила дворня, с кухни потянуло ароматом свежей выпечки. Закончив молитву, Анна умылась и надела дорожное тёмно-синее платье из мягкой шерсти, с глухим воротником и длинными рукавами, отороченными узкими кружевными манжетами, связанными крючком. В строгом и простом платье она походила на юную воспитанницу пансиона. Оглядев себя в зеркало, осталась недовольна – ей хотелось выглядеть постарше. Набросила серый палантин с белыми кистями, решила, что так выглядит солиднее. Поцеловав спящего сына, быстро вышла из детской, словно бежала, боясь разрыдаться или лишиться чувств.

– Анна Александровна, завтракать извольте, – в коридоре встретила Танюшку, – Я в столовой накрыла, вам перед дорогой нужно покушать хорошенько, Марья Фёдоровна ещё вчера распорядились.

– Спасибо, Таня, но мне совсем не хочется, – отвечала Анна с печальной улыбкой, – Но ежели тётя спросит, скажи, что я поела.

И в самом деле, сейчас была неприятна даже мысль о еде. В груди что-то давило, словно её сковали цепями или положили тяжёлый камень. Хотелось выбежать на воздух, вдохнуть морозный обжигающий воздух и выйти в сад. Но она держалась изо всех сил, чтобы оставаться хоть внешне спокойной. Эмилия Карловна давала какие-то напутствия, но Анна не слышала её слов, только кивала и отвечала согласно:

– Да, конечно…

– Fräulein Anna, непременно пишийте мне всякий раз, как только сможете, – просила гувернантка, – я буду молиться о вас.

Она сняла очки и приложила к глазам платочек.

В сопровождении Эмилии Карловны, Татьяны и Архипа Анна вышла на крыльцо. Её уже ждала карета, запряжённая самой быстрой четвёркой лошадей.

Марья Фёдоровна, по обыкновению, прощаться не вышла, однако, Анна уловила, как колыхнулась штора в её окне. Тётка наблюдала за её отъездом, предпочитая оставаться незаметной. И Анна была ей за это благодарна: сейчас бы она не выдержала сердечного прощания.

– Анна Александровна, – не скрывая слёз, заговорил Архип, – А может, поеду-ка я с вами? – он с надеждой посмотрел на неё. – Глядишь, в дороге-то и пригожусь вам.

– Спасибо, Архип, – Анна обняла старика и поцеловала в щеку, чем растрогала его ещё больше, – Но ты Сашеньке нужнее! Пиши мне, ты же грамотный! Пиши обо всех ваших делах! Приглядывай за тётей и сыном. Ежели совет какой будет нужен или помощь какая, всенепременно держись Николая Ильича, – наставляла она.

– Не тревожься, голубушка, Анна Александровна! Покуда жив, не оставлю мальчонку без досмотра! А вас, храни Господь! – он перекрестил Анну. – Барину-то передавайте поклон от меня. Скажите, что пусть не тревожится о сыне и делах наших. Не думаю, что доживу до его возвращения, но Бога молю о нём ежечасно. А ежели чем огорчал его, так пущай зла на меня не держит!

Обнявшись с провожающими, Анна села в карету.

– Вот, Анна Александровна, – Танюшка подала ей корзинку, – Завтрак я вам в дорогу собрала. Пирожки горячие ещё, да и снедь кой-какая. Вам в пути покушать надо.

– Спасибо, Танюша, – печально улыбнулась Анна, принимая корзину.

Отъехали. Анна смотрела в окно кареты, последним взглядом окидывая дом. Отыскав окно детской, задержала на нём взгляд. Всё утро она была точно во сне. Сон казался тяжёлым и гнетущим, хотелось проснуться. Да, вот сейчас она очнётся от странного болезненного видения, и всё будет, как раньше – Сашенька спит в колыбели, Варвара сидит в кресле зарукоделием, а стоит пройти по коридору и распахнуть двери в кабинет, как она увидит мужа, читающего что-то за столом. Она подойдёт сзади, положит ладони на широкие плечи, он сразу отложит книгу и с лукавой улыбкой усадит к себе на колени. Да, именно так и будет, надо лишь прогнать мутный плохой сон! Но сейчас, когда карета тронулась от крыльца, пришло осознание, что не сон это, а самая настоящая реальность. Господи! Что же она делает?! Зачем?! Сашенька… Такой маленький её мальчик, недавно сделавший первый шаг, разве он заслуживает остаться сиротой при живых родителях?! Ей хотелось с криком остановить карету, кинуться к сыну, прижать к себе и не расставаться с ним никогда. Но она продолжала сидеть, сжавшись в комок, оцепенев, и только слёзы горячим потоком хлынули из распахнутых глаз.

Карета миновала главную аллею, выехала за пределы усадьбы и вскоре оказалась на заснеженной дороге. Вокруг расстилалась нетронутая белизна – несмотря на последние календарные дни осени, природа уже была во власти зимы. Пушистый снег вздымался под копытами лошадей. Придорожные кусты напоминали укутанных в белые шали баб, которые, точно провожая Анну, выстроились вдоль дороги. Полоска леса тонкой чертой отделяла заснеженное поле у самой линии горизонта. Анна смотрела в окно кареты, прислушаваясь к хрусту снега, а слёзы всё бежали нескончаемыми ручейками из чёрных глаз несчастной княжны, и казалось, что поток их никогда не иссякнет.

Сквозь мутную пелену слёз она вдруг увидела смеющееся лицо мужа. Он был в парадном мундире – они собирались на бал. Она не слышала его голоса, но поняла, что он просит поторопиться, опаздывать не любил и это было против его правил. Она шагнула к зеркалу, чтобы поправить причёску и складки на пышной юбке. Он подошёл сзади, сильные руки уверенно скользнули ей на талию, развернули лицом к себе. Мягкие и тёплые, как солнечный свет, губы завладели её ртом. Она отдалась этой всеподчиняющей ласке, впуская в себе частичку его огня. Бал? Зачем? Ей не нужно ничего, пусть только это солнечное тепло льётся ласковым потом в глубину её существа, заполняет собой и уносит к вершинам счастья.

***

– Сударыня! Извольте выходить – станция! – Анна растерянно смотрела в бородатое лицо, показавшееся в распахнутой дверце кареты.

Бал, поцелуй Сергея – то был сон, а голос ямщика разбудил её и вернул в реальность.

– Да? Уже? – она с недоверием уставилась на мужика, – Так быстро?

– Да где же быстро-то? – усмешка с лукавыми искорками в карих глазах сделала лицо бородача моложе и добрее, теперь он уже не казался Анне таким страшным, – Мы же цельный день ехали без остановок. А вы, барыня, проспали всё энто время, видать, укачало вас, как в колыбели.

Напоминание о колыбели заставило болезненно сжаться сердце.

– Идёмте, – продолжал кучер, – Заночуем здесь.

– А нельзя ли сейчас ехать? – спросила Анна, представив себе грустную перспективу провести ночь на станции. Любая задержка в пути казалась ей невыносимым испытанием.

– Никак нельзя, сударыня! – покачал головой мужик, – Лошадям отдых нужОн. Да и нам тоже чайком погреться не помешает! Мороз крепчает, к ночи совсем залютует.

Послушав ямщика, Анна вылезла из кареты и вошла в небольшое здание станции. По сути, это была просторная изба. Испросив лошадей у смотрителя, она получила ответ, что лошади будут только часов в шесть утра, заночевать же она может прямо здесь, устроившись на лавке.

– Для сугреву могу предложить чаю, – добавил смотритель и сделал знак своей хозяйке, молодой женщине лет тридцати, дородной и высокой, с рябым лицом и повязанным вкруг головы цветастым платком.

Анна выбрала место на скамье в дальнем углу избы, у небольшого оконца, послушно взяла в руки кружку и глотнула обжигающий чай.

– Я вам, барышня, сахарку положила, – сказала с улыбкой Катерина, так, оказалось, звали жену смотрителя.

Поблагодарив, Анна принялась пить чай мелкими глотками. Приятное тепло разлилось по телу, и это немного взбодрило её, к своей досаде она даже почувствовала голод: вот ведь стыд – думать о еде, когда нужно волноваться за сына! Но тут же рассудила, что если будет голодать, лишится сил, а ей только этого сейчас не хватало! Достала из корзинки пирожок и съела его с аппетитом.

За окном разыгралась вьюга, бросая снежную пыль в полузамёрзшее стекло. «Только бы не помешало утром выехать, – с тоской подумала Анна и сжала в руках горячую кружку». Мысли опять вернули её в печальное состояние – она вновь подумала о сыне. Вдруг с шумом распахнулась дверь, впуская холодный ветер и клубы снега, и на порог шагнул молодой человек в волчьем полушубке и надвинутом на лицо башлыке. С удивлением Анна поняла, что мужчина направляется к ней. Он снял башлык, и Анна узнала в нём своего секретаря, Джона Чедвика.