Текст книги "Пробуждение (СИ)"
Автор книги: Нефер Митанни
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 27 страниц)
Петрушевского доставили в одну из камер Петропавловской крепости. Он не знал, что в записке Николая Павловича к коменданту генералу Сукину значилось: «Капитана N-ского полка Сергея Петрушевского содержать строжайше, дав писать, что захочет».
Камера представляла собой квадратную комнату в четыре шага. Лазаретная кровать, столик и стул, составлявшие её убранство, совсем немного оставляли места для движения. Небольшое окно было замазано мелом и пропускало в амбразуру толстой каменной стены лишь сумрачный полусвет. Железная труба от печки из коридора была проведена через всю комнату и висела под низким потолком. Во время топки она так раскалялась, что в верхней части камеры воздух становился невыносимо душным, однако пол оставался холодным и сырым.
Когда его привели в камеру, он тяжело опустился на кровать и долго сидел, обхватив голову руками. Мрачное чувство безнадежности охватило его, и ни с чем несравнимое отчаяние постепенно затопило душу. В первую свою ночь в крепости он спал плохо, то и дело, тяжело дыша, просыпался в холодном поту – снился один и тот же кошмар, он видел лицо Анны, в её бездонных глазах стояли слёзы, она смотрела на него с мольбой и укором, потом протягивала к нему руки, он пытался коснуться её пальцев, но ему это никак не удавалось, будто невидимое препятствие стояло между ними, а потом налетал сильный ветер, и любимое лицо скрывалось в тёмных тучах.
Писать ему разрешали, но подумав, на третьей неделе заточения он решился написать только жене: боялся навлечь подозрения на своих возможных адресатов.
_________________________________________
*Толь Карл Фёдорович https://ru.wikipedia.org/wiki/Толь,_Карл_Фёдорович
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
Часть II. Глава 7
Коллаж автора
Карманные часы Breguet, лежавшие на столе, прозвонили полночь. Анна отложила перо и закрыла толстую тетрадь в тиснёном переплёте из голубой кожи – её дневник. Она и раньше любила доверять ему своё сокровенное, но за последний год делала это регулярно. И если до замужества на страницы изливались главным образом девичьи рассуждения о прочитанных романах, то после замужества они уступили место более серьёзным вещам. Это помогало отогнать тревогу и привести мысли в порядок. А ещё дневник стал тайником, в котором она сберегала от посторонних глаз свои сокровища. Вот и сейчас, откинув заднюю сторону дневниковой обложки, пальцами скользнула в нарочно устроенный кармашек,извлекла из него сложенный вчетверо листок бумаги. Развернув, поднесла к лицу, словно пытаясь вдохнуть его запах, и прижалась губами к строчкам.
Воспоминания вновь вернули её в тот тревожный январь.
***
Словно в подтверждение слов императора, на следующее утро пришло письмо от Сергея.
Крупнее текст письма можно прочесть в дополнительных материалах.
После того, самого первого письма, были ещё несколько, все их она хранила в потайном кармашке дневника, перечитывала каждый день, целуя страницы, по которым скользила рука любимого. Однако наиболее дорогим было именно это, первое письмо Сергея из тюрьмы. Именно оно вернуло ей надежду, заставило прийти в себя. Анна вдруг поняла, что теперь от неё зависит вся их жизнь. Она осознавала, что возврата к прежнему беззаботному существованию, когда она жила словно хрупкий цветок, оберегаемая любящим и любимым мужем, уже не будет, но теперь в её власти поддержать супруга в этот тяжёлый час. В глубине души поселился страх за саму жизнь Сергея, но она гнала чёрные мысли, предпочитая занимать себя тысячей важных дел, которые вдруг навалились на её хрупкие плечи.
Благодаря заботам Вацлава Генриховича выхлопотали передачу выморочного княжеского титула Черкасских новорожденному Александру. Теперь он – законный князь. До совершеннолетия из наследства будет выделяться ежегодная сумма на его содержания. Анна была спокойна за материальное положение сына. Однако тревога за мужа, особенно в первые месяцы, когда шло следствие, изводила её. К концу дня она буквально валилась с ног. И всё же усталость, в которой пребывала все эти месяцы, была желанной – только так Анна находила в себе силы не сойти с ума от разлуки с мужем.
Спрятав дневник в ящик стола, подошла к окну, отдёрнула занавеску. Ночь была ненастной, ветер рвал кроны деревьев, раскидывал по саду опавшую жухлую листву, тяжёлые холодные капли дождя сердито бились в окно. Анна, помолившись перед ликом Богородицы, легла на кровать и укрылась пуховым одеялом, её немного знобило. А когда она забылась в беспокойном сне, сырая и холодная осень вступила в сражение с ранней зимой и к утру пала в этой смертельной схватке. Очнувшись ото сна, Анна вновь подошла к окну и увидела, что сад утопал в снегу. Его морозная чистота снова обратила воспоминания молодой женщины в прошлую питерскую зиму.
***
За первым письмом последовало то, чего оба они страстно желали и на что боялись надеяться – свидание. В два часа по полудни Сергея привели в просторную комнату с широким и вполне светлым окном, не смотря на крепкую решётку, вмурованную в толстые стены. В центре стоял стол и по двум его сторонам – скамьи. Вдоль стен комнаты, прикреплённые к ним, тянулись широкие лавки. Петрушевского заранее предупредили о свидании с женой, и он волновался – как-то его встретит Анна. Да, её письма к нему были полны любви и нежности. Однако, увидев его тюремный облик, лицо, заросшее щетиной, не испугается ли она, не изменится ли её отношение к нему? Ведь в своих мыслях она, наверняка, не представляет, насколько он изменился, превратившись за несколько месяцев из блестящего красавца-офицера в бледного уставшего узника, терзаемого миллионом сомнений и раскаяний. Что если он такой ей не нужен? Сейчас он то упрекал себя, что не имеет права сомневаться в чистой любви Анны, в её верности ему, то вновь одолевался сомнениями, в тайне желая, чтобы свидание отменили.
Потирая запястья, освобождённые от наручников, в которых его вели по коридорам крепости, он подошёл к окну, будто надеялся ещё издали увидеть жену. Но там не было ничего, кроме небольшого пятачка земли, покрытой заснеженной сухой травой. Он вдруг позавидовал былинке, торчащей из снега. Вот стоит она, в белом салопе, который накинула на неё матушка-зима и не боится ничего, знает, что впереди – весна, и сброшенные по осени семена, согретые ласковыми солнечными лучами, возродятся новыми зелёными всходами. Жизнь продолжится вновь, следуя по извечному, заведённому Всевышним кругу. Изо дня – в день, из века – в век, до скончания времён. Иное дело – человек: ничего-то он о себе знать не может. Куда свернёт дорога судьбы? Подарит ли ещё счастье или окончательно уведёт в небытие? Да и что останется после него на земле? Или бесследно канет в Лету всё, что мучило его, к чему стремился, считая самым важным, всё, что составляло самую суть его «я»? А ежели канет, то тогда зачем всё это было? Зачем он жил? Зачем мучился? Зачем причинил боль той, которую любит больше самой жизни?
Коллаж автора
Внезапно послышался скрежет отпираемых замков, тяжёлая дверь отворилась, обернувшись, Петрушевский увидел Анну. Она сразу бросилась к нему, вскинула руки на шею и прижалась к его груди. Потом, привстав на носочки, потянулась к лицу и, охватив его ладонями, принялась осыпать поцелуями. Он приподнял её, как ребёнка, чтобы их глаза оказались на одном уровне, и сразу долгим поцелуем приник к её трепещущим губам.
– Объятия запрещены, сударыня! – послышался строгий окрик конвоира.
Но Анна будто не слышала.
– Милый, милый мой… – шептала, не сдерживая слёз.
– Я колючий… – улыбаясь, хриплым голосом то ли спросил, то ли утвердительно сообщил он.
– Мягкий… – улыбаясь сквозь слёзы, прошептала она, и словно в подтверждение своих слов, скользнула носом по его подбородку.
Сергей сжал её вздрагивающие плечи, прижался губами к макушке. Слёзы навернулись на глаза, но он сдержался. Чтобы не злить конвоира, взяв Анну за руку, подвёл её к столу и усадил на скамью, сам устроился напротив. Протянув руки через стол, они переплели пальцы, несколько мгновений просто сидели глаза в глаза, словно взглядам говорили друг другу самое важное, то, о чём не смели заговорить при свидетелях.
Конвоир оказался деликатным – сев на скамью у дверей, надвинул фуражку на глаза и сделал вид, что спит.
Сергей смотрел на жену и с болью отмечал, как она похудела. Во время беременности, да и сразу после родов Анна не пополнела, но в её движениях появилась какая-то неспешная мягкость, она стала словно ленивая кошка, и он обожал подшучивать над её сонливостью и медлительностью. На самом деле эти перемены ему необычайно нравились, давали лишний повод опекать её и заботиться с особенной нежностью.
Сейчас же лихорадочный блеск её глаз, бледность, сменившая некогда цветущий цвет лица, встревожили его. Он уже знал из писем, что почти сразу после его ареста у неё пропало молоко. Однако поначалу не посчитал это чем-то ужасным, хотя и понимал, что эта проблема возникла по его вине. Он – причина её волнений. Но сейчас Сергей не на шутку встревожился.
– Милая, ты плохо ешь? – спросил, нахмурившись, глядя в её глаза, которые сейчас показались ему ещё больше.
– Всё хорошо, не тревожься! – она сжала его пальцы, пытаясь ободрить. – Я ем, хотя аппетита нет, – отвечая, она отвела взгляд, и прикусила пухлую нижнюю губу, как делала всегда, если смущалась, пытаясь утаить от него истинное положение вещей.
Петрушевскому хотелось прижать жену к себе и утопить в поцелуях, но он побоялся, что если нарушит правила, то свидание прекратят раньше времени. Поэтому лишь поочерёдно коснулся губами её ладоней, а потом вновь сплёл свои пальцы с её хрупкими холодными пальчиками.
Сейчас их руки, будто зажили отдельной жизнью – только так сплетаясь пальцами, сжимая их, поглаживая, мужчина и женщина могли передать друг другу всё, что чувствовали.
– Что это? – она встревожилась, заметив у него следы от наручников.
– Пустяки, – он улыбнулся и успокоил её. – Наручники надевают, если ведут куда-то, однако в камере я без них. – Аня, послушай меня, – он внимательно смотрел в её глаза, – Ты должна, слышишь меня? – ты должна думать о себе, о своём здоровье! Пожалуйста, родная! – и признался хриплым голосом: – Я… я не вынесу, если ты заболеешь… И главное – что станется с Сашкой?!
– Да, я … понимаю… – Анна кивнула и опустила голову. – Я постараюсь… Но… – она не сдержала слёз, и они капля за каплей побежали по её щекам, словно рассыпались маленькие жемчужины. – Серёжа, мне … так страшно… – она потянула его руку и прижала к своим губам. – Я не могу без тебя! Просыпаюсь ночью и вдруг понимаю, что тебя рядом нет… И эта томительная неизвестность о нашей участи!..
– Милая, не плачь! Прости меня, родная, что я заставил тебя страдать! – он заговорил страстно, неотрывно глядя в глаза Анны. – Господь милостив! Остаётся надеяться, что мы будем вместе… Ты ведь сильная! Ты должна быть сильной, моя маленькая! Ради сына!
– Серёжа! – она вдруг перебила мужа. – Ты, пожалуйста, знай – какова бы ни была твоя участь, какой бы приговор не вынесли, я последую за тобой.
– Ангел мой, – он нахмурился и заговорил настойчиво, стараясь убедить жену в правоте своих слов, – Ты не должна так говорить и не должна даже думать! Я – преступник, я отвечаю за свою вину, но ты – совсем иное, за тобой вины нет. Ты сама – жертва! Поэтому ты не должна отвечать за мои грехи! Прежде всего сейчас ты – мать! И ежели ты считаешь, что должна быть верной данному у алтаря слову, то я освобождаю тебя от той клятвы!
– Серёжа! Как ты можешь?! – воскликнула Анна, не сдержав гнева.
– Тсс, – он погладил её пальцы, – Тише! – выразительно повёл глазами в сторону караульного.
– Прости! Просто мы уже не раз обсуждали эту тему, и мне казалось, всё решено… – Анна постаралась взять себя в руки и заговорила шёпотом.
– Хорошо, я больше не затрону эту тему. Однако, ты должна пообещать мне одну вещь, – Сергей внимательно посмотрел в раскрасневшееся лицо жены и улыбнулся, пытаясь ободрить её: – не пугайся! Я не потребую ничего невозможного. Пообещай мне, что подумаешь над моими словами и не сделаешь ничего такого, о чём потом будешь сожалеть. Только лишь подумаешь – согласна?
– Да…да, я обещаю… – Анна прижалась губами к его руке.
***
Свидание оборвалось быстро, вошёл конвоир, приказавший арестанту следовать за ним. Перед тем, как на Сергея опять надели наручники, он едва успел прижать жену к себе и скользнуть губами по её разгорячённой щеке.
– Пришли мне ваш с сыном портрет, – шепнул на ухо.
Когда сани по ледяному невскому пути увозили её от крепости, Анна невидящим взором смотрела перед собой и вдруг подумала, что свидание, кажется ей сном. Неужели ещё минуту назад муж обнимал её, она слышала его простуженный голос и касалась его рук? Да полно, не приснилось ли ей это? Ведь сотни раз она уже просыпалась вот так же, ощущая снедающее её одиночество и пустоту вокруг. Счастливые мгновения – сон или реальность – уже позади. А впереди её ждали месяцы неизвестности, когда она со страхом ожидала приговора, стойко борясь со своим отчаянием, которое то и дело ледяной рукой сжимало сердце и заполняло холодом всё её существо.
Когда Сергея вернули в камеру, он бросился на узкую кровать и, закинув за голову руки, долго лежал с закрытыми глазами, стараясь удержать перед мысленным взором прекрасное лицо жены. Вот она радостная, повисшая на нём, едва вошла в комнату для свиданий. Глаза, как яркие августовские Персеиды, от которых невозможно отвести взгляд, пухлые трепещущие губы, трогательно раскрывшиеся под натиском его поцелуя. А вот она рассерженная, смотрит, нахмурившись, щёки пылают, глаза сверкают гневно, что кажется, могут испепелить.
Вдруг он увидел Анну, в белом зефировом платье, кружащуюся в танце. Словно снежинка, парила она окутанная облаком полупрозрачного палантина, губы лукаво улыбались, точно манили его к себе. Внезапно налетел ветер, всё дальше и дальше увлекая Анну и вдруг совсем скрывая её в снежном белом мареве.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
Часть II. Глава 8
Иллюстрация Кристины Муравской
Выпавший снег преобразил сад. Деревья ещё не полностью уронили листву и сейчас, припорошенные снегом, стояли точно барышни в оранжево-багряных с белым кружевом платьях. Осенняя сырость сменилась уже зимней свежестью. Анна шла по садовой дорожке, полной грудью вдыхала морозный воздух. Как она ждала этот снег! Совсем скоро можно будет отправиться в дорогу. Их участь была решена, и единственное, что сейчас тревожило Анну – предстоящая разлука с маленьким сыном. Однако она не теряла надежды, что вскоре, император разрешит семьям воссоединение, и тогда она сможет вернуться и увезти сына с собой. Определённо, этот снег вселял в неё много надежд. Теперь она была уверена в том, что сможет преодолеть всё. Иногда ей казалось, что пережитое прошлой зимой происходило не с ней, а с какой-то другой женщиной, теперь она словно со стороны видела своё недавнее прошлое в столице, когда после свидания с Сергеем в крепости потянулись долгие однообразные дни ожидания хоть каких-то известий о ходе следствия и о дальнейшей судьбе арестантов по делу 14 декабря.
***
Дни соединялись в недели, недели – в месяцы. Ожидание становилось невыносимым, неизвестность пугала всё больше и больше, вызывая тревожные предчувствия. Картины будущего часто рисовались Анне мрачными тонами. Поначалу письма приходили регулярно, и раз в неделю она читала известия от мужа. Он скупо сообщал ей о своём пребывании в крепости, подчёркивая, что здоров и всего у него в достатке, просил не тревожится за него, а поберечь себя и сына. В каждом своём письме он писал ей о своей любви, как молится и просит Господа позволить ему ещё хоть раз прижать её к своей груди. Анна осыпала поцелуями эти строки, ей казалось, что голос любимого звучит в её голове, а его образ вставал перед глазами. Она постоянно вспоминала их последнюю встречу, когда им разрешили свидание. Его небритое лицо с большими печальными глазами, то с какой нежностью он смотрел на неё, его прощальный поцелуй, в котором она почувствовала отчаяние, словно он прощался с ней навсегда. Но она продолжала верить, что их разлука не на век. Всё образуется! С упорством, почти героическим, уверяла она себя и продолжала проживать день за днём.
Каждый раз, когда ей нужно было что-то решить, Анна мысленно советовалась с мужем. Что бы он ей ответил, как отреагировал на тот или иной вопрос, возникавший у неё. Так ей было легче пережить это время без него, и постепенно вошло в привычку. Потом в очередном своём письме рассказывала Сергею о принятом решении и оказывалось, что она права – в ответном письме он одобрял, принятое ею решение, тот или иной её поступок.
Но однажды писем не случилось долго, взволнованная Анна едва ли не ежедневно пытала Николая, не скрывает ли он что-либо от неё.
– Анна, голубушка, уверяю вас, я тоже ничего не знаю! – отвечал тот, терпеливо снося её расспросы. – Быть может, просто задержка почты… Да мало ли? Вам ли не знать наших бюрократов! Потом письмо могло затеряться…
– Ах, Николай Ильич! Я … боюсь даже подумать, а ежели он простудился, и открылась старая рана? – Анна начинала припоминать возможные недуги мужа и смотрела на друга с надеждой, словно он мог знать точный ответ на все эти вопросы.
Её глаза блестели, лихорадочный румянец вспыхивал на щеках, а во всей фигуре сквозила напряжённость, точно Анна была готова сорваться с места и бежать куда-то. Эта затаённая тревога удивительно шла ей. В такие минуты она казалась Николаю вспугнутой ланью, беззащитной перед волей безжалостного охотника. Хотелось сразу же утешить это бедное создание, укрыть от всех бурь неспокойного мира. Николай ловил себя на незнакомых чувствах, которые сам же и боялся признать. Анна и маленький его крестник стали не просто близкими людьми, за эти месяцы они превратились в самое дорогое, что было у него. По вечерам он ужинал у Петрушевских, охотно возился с крестником, иногда сопровождал их на прогулке. С восхищением и трепетом слушал, как Анна играет на фортепиано, с затаённой нежностью любовался как изящные кисти порхают по клавишам, извлекая из них божественные звуки тонкими, почти невесомыми пальцами. Холостяцкая и довольно беспорядочная его жизнь обрела смысл. Однако Николай сам боялся осознать это и успешно, как ему казалось, старался ничем не выдать свои чувства.
Синяев понимал, что не имеет права на больше, чем быть просто другом. Большее было бы предательством по отношению к Сергею. Николай чувствовал бы себя подлецом, если бы предал своего друга. Кроме того, он понимал, что если хоть намёком обнаружит перед Анной истинное положение вещей, она отвергнет его помощь и поддержку. Для неё нет и не будет иного мужчины, кроме Сергея. Но без его, Николая, поддержки ей с сыном будет очень трудно. И чтобы не ставить Анну в столь щекотливую ситуацию – выбирать между ним и мужем, он гнал от себя малейший намёк на то, что его чувства к Анне есть нечто большее, чем просто дружеское расположение и привязанность.
– Анна, Анна, голубушка! – всплеснув руками, бросался он к ней и, присев рядом на диван, принимался уговаривать, глядя в глаза: – Это всё ваши фантазии! Нервы! Уверяю, ничего даже близкого вашим предположениям просто не может быть! Судите сами: в крепости есть лазарет и отличный врач, он точно сразу же предпринял бы необходимые меры. И даже если бы случилось нечто ужасное, вам бы тот час же сообщили! Умоляю, не накручивайте себя! Не фантазируйте!
– Вот, вот, – появлялся Архип, неся дымящийся чай, – и я об том же толкую! Вы уж, Николай Ильич, отверните её от подобных мыслей! А лучше бы принять капель, что третьего дня доктор прописал.
Она слушалась, поддавшись уговорам Архипа и Николая, принимала капли, потом, провожая Синяева, с печальной улыбкой извинялась за свою глупую несдержанность. Но ничего не менялось. В это жуткое время без писем Анне казалось, что она никогда больше не увидит Сергея и не узнает о нём ничего. Особенно тяжело ей было ночью. Днём десятки домашних хлопот, заботы о малыше отвлекали её, и даже если слёзы набегали на глаза, она справлялась с ними, чтобы быть с сыном весёлой, не пугать малыша и слуг. Однако ночью она оставалась один на один со своими мыслями. И чтобы окончательно не предаться отчаянию, ночами стояла на коленях перед образами, истово молясь о спасении мужа. А ещё просила за сына, чтобы он не остался сиротой. В изнеможении от слёз засыпала только к утру, но забывшись часа на три просыпалась с прежним тревожным чувством и шла в детскую.
Иногда сон никак не шёл к ней, тогда она подолгу стояла у окна, задумавшись, словно надеялась рассмотреть что-то в зимней ночи.
Иллюстрация из Сети, автора не знаю.
И только когда начинал робко алеть край небосвода и спящий город оживал, открываясь новому дню, Анна решительно сбрасывала свою задумчивость и, умывшись ледяной водой, шла на кухню, чтобы самой, не потревожив ещё спящую кухарку, заварить чашку крепкого кофе. Потом она устраивалась в кабинете Сергея и, подобрав ноги, сидела в его любимом кресле, мелкими глотками пила обжигающий напиток, впуская в себя его бодрящее тепло.
Это существование напоминало ей качели в безлюдном парке – все разошлись, а качели, кем-то раскаченные, подхваченные ветром, всё взлетают вверх, вниз, вверх, вниз, и всякий раз издают протяжный, разрывающий душу толи скрип, то ли стон.
***
Поднявшись по стёртым ступеням, влажным от растаявшего снега, Анна вошла в старую беседку. С этими белыми колоннами и каменной скамьёй были связаны самые приятные её воспоминания. Их первый поцелуй...
Вот здесь Сергей открылся ей в своих чувствах. В тот момент она оказалась в смятении. Разве могла надеяться на искренность его признания? Она и он – два мира. Сама любила без надежды на взаимность. Вернее, всегда знала, что не имеет права рассчитывать на взаимность с его стороны. Любовь разрывала её сердце, но она жила только этим чувством. И когда он открылся ей, Анна решила, что его слова – игра, о которой ей говорила Марья Фёдоровна. Кто он, и кто – она? Сердце забилось, ликуя, он любит её! Но разум воспротивился – нет, не верь, нельзя верить! Однако доводы сердца взяли верх: нельзя было не поверить его глазам, смотревшим на неё с невыразимой нежностью, нельзя было не поверить отчаянию и боли, исказившим его лицо, когда она высказала своё недоверие. И с её губ сорвались слова ответного признания. Она сама от себя этого не ожидала, но просто уже не имела сил более скрывать свои чувства.
И не заметила, как оказалась в его объятиях. А дальше всё было, как в самом сладостном сне – его губы на её губах, поцелуй, поднявший её над землёй и закруживший в тёплом вихре. Смущение, радость и… желание, чтобы это продолжалось вечно. Это смятение чувств не покидало её до того момента, когда она стала его женой. Уже тогда, при первом поцелуе, её выбор был очевиден. И сейчас она сделает всё, что есть не просто её долг, но и потребность её сердца.
Провела ладонью по холодной колонне. Их имена, обведённые картушем в форме сердца – эту надпись Сергей процарапал, когда они после венчания вернулись в имение и открылись тётке. Анна обвела надпись кончиком пальца, потом, постояв немного, пошла по дорожке, ведущей к дому.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
Часть II. Глава 9
Автор коллажа – Кристина Муравская
Белое марево бледнело, словно таяло, и постепенно от него не осталось и следа. Открыв глаза, Сергей с удивлением понял, что находится не в своей, ставшей уже привычной камере, а в просторной комнате с высоким белёным потолком и несколькими довольно светлыми окнами. И лишь решётки на этих окнах подсказали ему, что он по-прежнему в тюрьме. Так он оказался в лазарете.
Сам не понял, как попал туда: после свидания с женой потерял сознание – открывшаяся внезапно рана ныла несколько дней, но он не ожидал, что всё окажется так серьёзно. Последнее, что он помнил, это встреча с Анной. Последующие две недели стёрлись из его памяти. Пребывая в горячке, потерял счёт дням, да и само ощущение реальности. Пожилой, явно крепко пьющий фельдшер, рассказал ему, что в бреду Сергей звал Анну.
– Зазноба ваша, позвольте узнать? – полюбопытствовал он, оттягивая поочерёдно нижние веки Сергея.
– Супруга…– отозвался Сергей и тут же спросил: – А что, доктор, скоро меня в камеру вернут?
– Экий нетерпеливец! – усмехнулся эскулап. – А что так? У нас всё лучше, чем в камере – тепло, сытно, чисто. Чего вам ещё? Полежите, сударь мой, денька два – три, а там и в камеру опять пойдёте, ежели начальство прикажет. Рану-то я подлатал, но вам надо остерегаться застуживать её, иначе опять маяться придётся. Ох, не пойму я вас, господа, не пойму! Чего не жилось-то, тем паче жена есть?!
С этими словами он шаркающей походкой, сгорбившись и заложив правую руку за спину, а левую опустив в карман халата, поплёлся к выходу из палаты.
Сергей закрыл глаза, намереваясь вновь провалиться в спасительный сон, но сон не шёл. Напротив, постепенно стало возвращаться осознание реальность, и сцены недавнего прошлого, сменяя друг друга, вереницей поплыли в памяти, точно картины в ярморочном райке.
***
После первого допроса прошло две недели, а его больше не тревожили. Это было странным, непонятным и потому нервирующим. Мысли о жене и сыне перемежались с размышлениями о случившемся. Только теперь, проводя дни в одиночестве, Петрушевский осознал всю трагичность случившегося и весь ужас этих событий. Как, ну как же он раньше не понимал очевидного?! Как он, не юнец, а прошедший войну офицер, повидавший и боль, и смерть, христианин мог вынашивать кровавые идеи и строить преступные планы?! Он мечтал послужить к благу Отечества. Их планы, которые вынашивались несколько лет, казались такими важными, способными дать свободу и благо народу. А оказалось, что это была попытка построить благо на крови, но добра, замешанного на крови, быть не может! Это есть выгода одних и несчастие других!
Неужели это не сон? Те люди, погибшие у Сената, стали жертвой во имя чего? И он вместе со своими товарищами повинен в их смерти! И если бы их план удался, то крови было бы ещё больше… Он преступник не просто перед Отечеством – нет, вина страшнее: он преступил Божий закон, убил невинных и посягнул на жизнь Помазанника! И даже его собственная семья – молодая жена и крошка-сын, эти два светлых ангела, тоже стали жертвой его замыслов… Почему так сталось? Почему раньше он не понимал этих, теперь столь очевидных вещей?
Едва этот вопрос пронёсся в его мыслях, как его собственный внутренний голос ответил ему: «Потому что тобой владела гордыня!» Сергей вспомнил свой давний спор с Николаем. Тогда друг упрекнул его в желании стать вершителем судеб. И ведь Николай оказался прав! Он и его соратники действительно возжелали взять на себя эту роль, но при этом не учли, что вместе с ролью берут и колоссальную ответственность. Вот теперь настало время платить по счетам. И нужно достойно вынести это. Нельзя прятаться за спины товарищей. Он постарается быть честным и стойко принять приговор.
***
В один из таких дней, когда он в тысячный раз прокручивал в памяти случившееся, тяжёлая дверь со скрипом распахнулась, и вошедший охранник произнёс:
– Арестант номер двадцать пять, на допрос!
Сергей резко встал, сразу почувствовав шум в ушах и головокружение, протянул в перёд руки, на которых охранник замкнул ручные кандалы.
Кабинет для допросов отличался от других тюремных помещений лишь просторными размерами да большим решетчатым окном. За столом сидел генерал Левашов* со скучным выражением лица, явственно говорящим, что Василию Васильевичу наскучило его однообразное занятие, допрос арестованных не доставлял ему не то что удовольствия, но даже начинал раздражать.
– Вы можете сесть, – сказал он вошедшему Петрушевскому, указывая на стул, стоявший на некотором расстоянии от стола.
Когда Сергей сел, генерал заговорил доверительным тоном:
– Ну-с, Сергей Владимирович, у следствия есть доказательства вашей причастности к заговору. А посему я настоятельно рекомендую вам признаться во всём без утаивания каких-либо деталей. Это смягчит вашу участь.
– Ваше превосходительство, я и не думаю отказываться, – отвечал Сергей, – но мне бы хотелось знать, о каких именно доказательствах вы говорите.
Его голос звучал хрипло, видимо, сказались недели совершенного молчания в одиночной камере.
– Я говорю о показаниях известных вам лиц, – генерал назвал с десяток фамилий участников общества и протянул Сергею несколько страниц протокола допроса, под которыми стояли подписи его товарищей.
– Итак, теперь вы видите, что запираться просто не имеет смысла?
– Да, вижу, – ровным тоном отвечал Петрушевский, – Но я и не собирался отрицать свою причастность к заговору.
– Вы вступили в общество сознательно? – поднимаясь из-за стола и прохаживаясь по комнате, уточнил Левашов.
– Вполне, – Петрушевских пожал плечами. – Я разделял убеждения его участников.
– То есть вы хотите сказать, что присоединились к заговорщикам без принуждения с чьей-либо стороны, а лишь исключительно потому что сами придерживались таких же воззрений?
Серые глаза генерала смотрели испытующе, будто он, сомневаясь в искренности ответов Петрушевского, пытался определить для себя, стоит ли поверить арестанту.
– Да, я действительно жаждал преобразований, хотя поначалу и не знал о существовании организации… – вновь последовал ответ Сергея.
– От кого же вы узнали это?
– Я не хотел бы отвечать на этот вопрос, – проговорил Сергей.
– Но почему?! – искренне недоумевал генерал. – В ваших же интересах ничего не утаивать!
– Меня сдерживает исключительно слово чести, которое я давал при вступлении, – отвечал Сергей.
– Слово чести…– усмехнулся Левашов и пробежался пальцами по столу. – Вы, заговорщик, смеете говорить о слове чести?! Член организации, в планах которой было убийство государя, всей фамилии!
– Об этих планах я поначалу не знал, – возразил Петрушевский, нахмурившись.
В глубине души он понимал, что по сути генерал прав.
– Что толкнуло вас вступить в преступную организацию, и каковы были намерения общества?
– Сознание бедственного положения моей родины было причиной моего вступления в организацию. Я понимал необходимость незамедлительных перемен. Тайное общество не было преступным…– Сергей на мгновение задумался и продолжал уверенно: – Да, поначалу я не видел, что наши планы могут иметь преступное направление…Общество было политическим, выступающим за существенные политические и социальные перемены…
Сидя в камере он принял решение полностью признать всё, что касалось его лично, его непосредственного участия в заговоре, но он не желал называть имён своих товарищей, поэтому и умолчал о том факте, что был принят в организацию Николаем Тургеневым.
