Текст книги "Пробуждение (СИ)"

Автор книги: Нефер Митанни

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц)

– Ежели вам будет нужна помощь, я к вашим услугам, вот мой адрес в Петербурге. Надеюсь, я смогу быть вам полезным.

С этими словами он вручил Анне свою визитку. Сергей едва сдержался, чтобы не выставить наглеца за двери.

– Да он же не скрывал своего интереса к тебе! – отвечая на вопрос жены, воскликнул Петрушевский и заметался по комнате. – Неужели ты не заметила этого? – он с укоризной взглянул на Анну.

– Нет, – Анна улыбнулась, – мне показалось, он вёл себя безупречно.

Уже зная, как можно обуздать своего ревнивца, она откинулась на подушку и чуть поморщилась.

– Ты плохо себя чувствуешь? – он сразу бросился к ней. – Вот, выпей, – налив воды из стоящего на столе графина, он поднёс к её рту бокал и заставил сделать глоток.

– Нет, всё хорошо, просто я немного устала, – выпив воды, улыбнулась она и позволила мужу опуститься на пол у её ног, положив голову к ней на колени, он знал, что она обожает играть с его непослушными вьющимися волосами, а ему в свою очередь нравилось смотреть на её лицо снизу, ему всегда это казалось забавным.

Перебирая его кудри, она остудила его пыл:

– Так о чём ты меня спрашивал?

– Так, пустяки, – он с улыбкой посмотрел на неё, – Мне лишь хочется узнать твоё мнение об этой новости. По-твоему, как нам следует поступить?

– Я была бы рада, дать тебе хоть какое-то приданное, – смущённо отвечала Анна, – тем более, что дела в имении оставляют желать лучшего… Это наследство было бы весьма кстати… Ты не находишь?

– Милая, – Сергей поцеловал её ладонь и отвечал твёрдо, глядя в глаза, – всё, что мне нужно, от тебя – ты сама. И давай оставим этот разговор. Я не намерен связываться с адвокатом и в случае, если он сам напишет мне, просто откажусь от наследственных прав.

– Но ведь… – попыталась возразить Анна.

– Никаких «но»! – он перебил её. – Я не намерен подвергать твою честь испытанию. Князь вышвырнул твоих родителей, лишив их поддержки, тем самым он даже не подумал о тебе! Мы прекрасно жили без его наследства и проживём дальше.

– Серёжа, – рука Анны замерла в его волосах, – ты поступаешь не по-христиански, ты лишаешь человека возможности, осознать свою ошибку и заслужить прощение.

– Сердечко моё, – он вскочил и сел на подлокотник кресла рядом с ней, привлёк жену к себе, взял в ладони её лицо и, глядя в печальные глаза, заговорил с горячностью: – я охотно простил бы человеку оплошность, какое-то недоразумение, что-то, что произошло не по злому умыслу, но стоит ли прощать поступок, который привёл двух молодых влюблённых к смерти?! Твоя мать не смогла пережить проклятие родного отца, твой отец не вынес смерти любимой женщины, ты росла сиротой. И теперь твой дед решил купить наше прощение!

– Милый, а если он… раскаялся?! – в голосе Анны послышались слёзы. – Ведь каждый из нас грешен! Но разве мы не можем осознать свой грех и раскаяться искренне?

– Ежели тебе нужен мой честный ответ, то я скажу – не верю в его раскаяние! – тихо отвечал Петрушевский, обнимая жену. – Всё было проще, находясь на смертном одре, он испугался.

– Чего, Серёжа?! – удивилась Анна, поднимая голову и глядя в его строгое лицо, пытаясь что-то прочесть в потемневших синих глазах мужа.

– Ангел мой, ты … всё ещё такой ребёнок! – он печально улыбнулся и коснулся губами её волос. – Поверь, когда человек смотрит в глаза смерти, он часто сожалеет, что не оставил после себя в этом мире ничего.

Она как никто понимала его состояние. Обычно синие, как вечернее небо по весне, его глаза становились почти чёрными в минуты страсти или в моменты, когда он был очень взволнован. Но сейчас было что-то ещё, точно он говорил о себе. Смерть… А ведь действительно – он сам встречал смерть и смотрел в её мрачное лицо! Выходит, он сам пережил то, о чём сейчас говорит! Сердце Анны сжалось при этой мысли, слёзы сорвались из глаз и, точно жемчужины, покатились по разгорячённым щекам.

– Не нужно плакать, – прошептал он и принялся большими пальцами стирать слезинки, – поэтому я не хочу унижать нашу любовь этим наследством. Мы нужны друг другу, потому что сам Господь соединил нас, ведь так?

– Да, любимый, – она теснее прижалась к нему и тут же осторожно добавила: – Но мне бы так хотелось что-то узнать о маме… Ведь кроме рассказа твоей тёти, я не знаю о ней ничего…

– Хорошо… – согласился он, поглаживая её плечи, – мы напишем адвокату… Возможно, он расскажет что-то о твоей матери, но мы сделаем это после рождения малыша. Я не хочу подвергать ваше здоровье – твоё и малыша – риску. И не возражай! Сейчас ты должна беречь себя, а встреча с адвокатом – это опять бурные эмоции. Мне кажется, ты хочешь спать, – он улыбнулся и провёл пальцем по её щеке.

– Это так заметно? – она смутилась.

– Мне – да, идём, – он поднял её на руки, отнёс в спальню и опустил на кровать.

– Я стала такая ленивая, – Анна нахмурилась, сердясь сама на себя, – всё время днём хочу спать, как кошка…

– Это нормально в твоём положении! Доктор говорит, малыш растёт, когда ты спишь, – улыбаясь, отвечал Сергей.

– Милый, ты побудешь со мной? – протянув к нему руки, она с лукавой улыбкой смотрела на мужа.

– Да, пожалуй, мне тоже следует отдохнуть под боком у моей ленивой кошечки, – усмехнувшись, он скинул китель, лёг рядом и придвинул жену к себе, заключая в объятия.

***

Чедвик сидел за столом в задымлённом полумраке трактира. Перед ним стояла рюмка, маленький графинчик с коньяком и блюдечко с ломтиками лимона. Джон залпом выпивал тёмную жидкость, морщась, съедал кусочек лимона, тут же подливал ещё и опять выпивал. Время от времени он жестом заказывал себе очередную порцию. При этом его лицо было хмурым, он смотрел перед собой и, казалось, не замечал неуютной обстановки вокруг.

В задумчивости он покинул дом Петрушевских и заехал в первое попавшееся заведение – прокуренное и шумное, с разношерстной публикой. Обычно, он избегал таких мест, стараясь столоваться только в приличных заведениях, где публика была состоятельной и почтенной. Это было не только гораздо приятнее, но и – что немаловажно – поднимало его собственный статус. Агент сыскного бюро должен был держать марку. Но сегодня всё иначе, сегодня Джону было наплевать на имидж.

Перед его мысленным взором стояло лицо, которое – он это хорошо понимал – вряд ли он когда-нибудь сможет забыть. Словно прекрасное видение, предстала перед ним эта восхитительная красавица.

Впрочем, нет, по мнению Джона, такое определение ни коим образом не отражало истины, ибо являлось слишком поверхностным и светским, женщина, недавно протянувшая ему для поцелуя изящную руку, была напрочь лишена светской холодности, и даже доли высокомерия, которое обычно свойственно красивым женщинам. Изящная фигура казалась невесомой, и дело было не в воздушном простом платье из лилового муслина, которое облаком обволакивало безупречные формы, а в том, что молодая женщина ступала необычайно легко и грациозно, точно парила над землёй. Юное открытое лицо с искренней застенчивой улыбкой было, скорее, лицом ангела, но более всего Чедвика поразили глаза. Как и на портрете, который вручил ему князь Черкасский, они завораживали всякого, кто смотрел в них. Но если на миниатюре это воспринималось, как мастерство живописца, создавшего шедевр, то вот так в реальности взгляд этих глаз казался каким-то не земным. Невозможно было поверить, что такая красота реальна. И только мимолётное прикосновение хрупких тонких пальцев к его руке свидетельствовало о вполне земной сущности красавицы. Огромные тёмные очи не отпускали и заставляли всматриваться в них, удивление, печаль и даже боль искренне читались в них по мере того, как супруг рассказывал ей причину визита Чедвика.

И Джон в благоговении стоял перед ней, боясь показаться нелепым. Ах, прикажи она остаться и быть её слугой, он согласился бы, не раздумывая! Но она лишь спросила его о смерти своего деда, не скрывая надежды на радостную весть. И как бы Джону ни хотелось порадовать стоящего перед ним ангела, он был вынужден сказать правду. Ангел едва сдерживал слёзы, заставляя Чедвика терзаться виною, что он явился невольной причиной её горя. При прощании, совсем потеряв голову, Чедвик уже не осознавал своих действий. Поднеся руку красавицы к губам, глядя в сводящие его с ума глаза, сам не ожидая в себе этой смелости, он выразил желание быть ей полезным.

Да, он безнадёжно влюбился в Анну Петрушевскую, внучку князя Черкасского. И сейчас, чтобы хоть как-то отойти от овладевшего им смятения чувств, Чедвик намеревался напиться. Такое с ним случилось впервые: бывшие в его жизни женщины никогда не доводили его до такого состояния. Проснувшись на утро, он даже не пытался вспомнить имя красотки, с которой провёл ночь. Да и зачем? Женщин Чедвик рассматривал примерно так же, как хорошую еду и выпивку. Они требовали денег и отдавали ему желаемое только при наличии достаточно толстого кошелька. Теперь же за все сокровища мира он не смог бы сделать женщину своей. Она недосягаема, как звезда на русском небе.

Джон горестно усмехнулся и вновь осушил рюмку с коньяком.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Часть I. Глава 24

Авторский коллаж. В работе использована картина В.И. Сурикова «Вечер в Петербурге».

Раннее февральское утро стояло над Петербургом. В этот год Крещенские морозы затянулись, точно не заметили, что уже давно январь уступил место младшему брату-февралю. Ветер, будто дворник метлой, позёмкой вздымал снег и тащил его по улицам, словно намеревался вымести начисто из города, он забирался под воротники редких прохожих, ударял в раскрасневшиеся от мороза лица, заставлял плотнее кутаться в шали и шарфы или просто втягивать шеи в воротники фризовых шинелей. Извозчики в ожидании пассажиров, похлопывая себя рукавицами, пританцовывали возле своих лошадей, гривы которых висели, обмёрзшие снегом, а из ноздрей вырывались струйки пара.Сергей вышел из подъезда, фонарь, брызгая горячими каплями масла и заставляя подплясывать тусклый кружок света на мостовой, раскачивался от всё усиливающегося ветра. Петрушевский провёл рукою по лицу, точно хотел стереть снегом свои невесёлые мысли. Постояв несколько секунд у подъезда, Сергей двинулся прямо по пустынной улице. Если бы не вой разыгравшейся метели, хруст снега под его шагами да проскользнувшие по дороге сани, запряжённые худой лошадёнкой, улица в призрачном свете фонарей казалась миражом, создавая ощущение странного, пугающего сна.

«Герман у подъезда» – иллюстрация А. Н. Бенуа к «Пиковой даме» А.С. Пушкина, 1910 год.

Всё случилось неожиданно, сегодняшнюю ночь он, как ни хотелось бы ему этого, не сможет забыть никогда. Анна уснула сразу, беременная она постоянно хотела спать, и едва они ложились вечером, как прильнув к его плечу, она засыпала мирным и спокойным сном. А ему не спалось. Раньше свою бессонницу он коротал в кабинете, с книгой в руках, теперь же, боясь оставить Анну одну, предпочитал просто лежать рядом с ней. Так ему было спокойнее – он словно охранял сон жены, а на самом деле любовался чистой улыбкой, которая иногда пробегала по нежным, чуть приоткрытым во сне губам, и длинными густыми ресницами, отдыхавшими на порозовевших щеках. Анна была словно дитя. И стоило ему подумать об этом, как тревожные мысли вновь и вновь точили его голову: что станет с нею, такой хрупкой и неискушённой в жизни, если останется одна с ребёнком на руках. Без него…В тайном обществе всё настойчивее говорили о восстании, и Сергей понимал его неизбежность. Ещё год назад он сам с горячностью выступал за скорейшее воплощение их планов. Но сейчас… Он осознавал, что надежда на успех предприятия, в котором он принимал участие, ничтожно мала, и провал – почти неизбежный – повлечёт за собой большие невинные жертвы. Одной такой жертвой может стать его семья. Анна и ребёнок…– Дружище, давно не виделись! – тяжёлая рука друга опустилась на плечо Сергея, который рассматривал ноты в книжной лавке Бейера и Грефа.– Как раз сегодня собирался к тебе, – Сергей приветливо улыбнулся и пожал протянутую руку Николая. – Дело у меня к тебе есть.– Так к чему откладывать до вечера? Давай поднимемся в Лондон * и потолкуем, – предложил Синяев.Зайдя в трактир, выбрали уединённый столик в отдалённом месте зала.– Ну так что за дело у тебя? – спросил Николай, пытливо посмотрев на хмурого Сергея. – Вижу, ты чем-то озабочен…– Да, ты прав…– кивнул тот и сразу без обиняков сказал: – Хочу попросить тебя, ежели что-то случиться со мной, позаботься об Анне…– К чему такой пессимизм, дружище? – усмехнулся Николай, но его попытка свести всё к шутке не удалась.– Это не пессимизм, – покачал головой Сергей, вертя в руках вилку с узорчатой литой ручкой. – Ты ведь и сам понимаешь, чем я рискую…– Да, ещё бы! – Николай с раздражением посмотрел на него и залпом осушил рюмку водки. – Только неужели ты не видишь иного выхода, кроме, как заручиться моим обещанием?! – он пронзил Сергея взглядом, хотел вот так сразу получить честный и лаконичный ответ.Но беда в том, что ответа у Петрушевского не было, да просто быть не могло. Выйти из заговора он не мог, это означало поступиться всеми своими принципами, идеями, планами, всем, что составляло очень значимую часть его самого, без чего он себя не мыслил. Наконец, это означало поступиться своей честью русского офицера. Но и предать Анну, в случае провала оставить её одну во враждебном окружении света, с клеймом жены преступника было для него просто немыслимо.– Я не знаю, что мне делать… – честно признался Сергей после затянувшейся паузы.– Анна знает о твоих делах? – вновь спросил Николай, отрезая кусок ростбифа.– Да, но… без подробностей, – Сергей смял пальцами хлебный мякиш. – И она не знает, чем мне, всем нам это может грозить…– Мне кажется, – неуверенно начал Синяев, – лучше рассказать ей всё.– Ты думаешь, она поймёт? – Сергей с сомнением взглянул на друга.– Поймёт или нет – не в этом суть, главное, что это не станет для неё неожиданностью, – отвечал Николай.– Ежели с тобой что-то случится, морально она будет готова к этому.– Пожалуй, ты прав… – Петрушевский опять задумался и, нахмурившись, признался: – Знаешь, в положении она стала так…ранима, я боюсь, что моё сообщение отразиться на ребёнке…– И всё же, поговори с ней, – Николай вдруг улыбнулся и заметил ироничным тоном: – Мне кажется, Анна не так слаба, какой кажется… Уже то, что она выносит тебя, говорит о её силе, – пошутил он. – Ну а что касается меня, то тут ты мог бы и не просить, – лицо Николая стало серьёзным и озабоченным, – твою семью я не оставлю в любом случае. – И опять он перешёл на шутливо-ироничный тон, меняя тему: – Между прочим, о тебе Грушенька спрашивала, дескать, почему Сергей Владимирович давно не был, велела кланяться тебе.– Ой, она ли не знает о моей женитьбе? – усмехнулся сергей.Грушенька, красавица-цыганка была романтическим воспоминанием из прежней его холостяцкой жизни. В то время Петрушевский пережил лёгкое увлечение цыганкой. Квартира певуньи, обладавшей незаурядным голосом, слыла одним из самых весёлых мест столицы. Многие желали бы покорить сердце непреступной красавицы, гордой и своенравной, как необъезженная кобылица, но среди прочих молодых офицеров она почему-то выделяла Сергея. А он как должное принимал ласки красавицы и в её объятиях временно забывался в сладком полусне.– Ох, и горячий, ты сударь мой, – сидя у него на коленях и пристально глядя ему в глаза, признавалась Грушенька, а потом с затаённой болью замечала: – Да только попусту себя тратишь.- Как же попусту? – удивлялся Сергей с улыбкой, – Или ты не любишь меня? – спрашивал, усмехаясь.– Я-то люблю… Да только не по судьбе мы друг дружке, – лицо цыганки становилось серьёзным, глаза смотрели на него внимательно, словно читали в его душе что-то, понятное одной Грушеньке, – Сердце твоё скоро подаришь деве. Она и будет судьба твоя. А меня забудешь.Петрушевский смеялся над этими предсказаниями, не верил им. Но выходит, права была цыганка – не прошло и полугода после их романа, как встретил он Анну, свою судьбу, о страстной Груше и думать забыл, точно не было её никогда в его жизни.– Не веришь? – качала она головой в ответ на его смех. – Ой, напрасно, сударь мой! Вот дай руку, – Грушенька брала его ладонь и с прищуром всматривалась в переплетение линий, – вижу, встретимся мы с девой твоей. Да не бойся, – усмешка кривила полные крупные губы, – не обижу её. Потому как в ней твоё спасение.– От кого же, Грушенька? – улыбаясь, допрашивал он, развязывая тесёмки на её рубашке, обнажая крупную грудь с напрягшимися сосками, – От кого же спасать она меня будет?– От тебя самого, – смеясь отвечала красавица и жарким поцелуем прекращала их странный разговор.Вдруг стон жены прервал ход его воспоминаний. Анна резко проснулась.– Серёжа, – позвала взволнованным голосом.– Да, сердечко моё, – отозвался он, приподнимаясь на локте и целуя щеку жены, – что случилось?– Мне… больно и… – она повернула к нему мертвенно бледно лицо с расширившимися от ужаса глазами и призналась: – кажется, я теряю наше дитя…Резко откинув одеяло, Сергей понял, что она права – лужа крови не оставляла никаких сомнений.Послав за доктором, он вновь пережил тревожные минуты в коридоре, когда его, как и в тот первый раз, выставили за дверь их супружеской спальни. Но теперь надежды не было. Чудовищная, гнетущая пустота заполнила душу, едва он увидел кровь. Но он почти смирился с потерей нерождённого ребёнка, вернее – осознал и принял случившееся как нечто неизбежное. Так он принимал на войне гибель товарищей. Непоправимое, неизбежное, независящее от него!.. Так бывает! Это и доктор сказал – первые месяцы беременности самые сложные, и один Бог ведает, будет ли младенец жить, захочет ли увидеть этот мир. И сейчас все тревоги Сергея были только о здоровье Анны. Только бы с ней всё было хорошо!Одна мысль, что его маленькой жены вдруг не станет, кидала его в холодный пот и заставляла замирать сердце. Он вдруг вспомнил, как вернувшись в Петербург женатым человеком, привезя с собой Анну, однажды с нежностью заметил, как преобразилась его холостяцкая квартира, заполнившись изящными женскими вещицами. И уже в своём кабинете он с каким-то доселе неизведанным тёплым чувством мог любоваться забытой на диване её шалью. А сейчас его взгляд упал на столик для рукоделия, стоявший в углу гостиной, слева от окна, это место было видно в дверной проём из коридора.Сергей быстро вошёл в комнату и шагнул к столику. Приоткрытая шкатулка с ниткой жемчуга, серебряное зеркало, кружево и три шёлковых розы нежно-кремового цвета, которые она сама делала для нового платья. Нет! Это решительно невозможно, потерять Анну! Его любовь, его сердце, его нежного ангела! Зачем тогда всё – этот мир вокруг, и он сам в этом мире?!

Коллаж автора

Он взлохматил волосы своим привычным жестом и рванул тугой воротник – не хватало воздуха, шагнув к окну, распахнул раму, впуская в комнату обжигающую морозную свежесть. Наклонился, выставив голову в ночь, подставив её под хлопья снега, перьями кружащиеся вокруг и залетавшие в окно. Снег таял на его плечах и волосах, непослушная шевелюра немного намокла, и это освежило его. Петрушевский вздохнул полной грудью и посмотрел в тёмное небо, его губы беззвучно прошептали:– Анна…Вдруг он ощутил, что кто-то трогает его за плечо. Оглянувшись, увидел доктора.– Сударь, Анна Александровна хочет вас видеть, – сообщил врач.– Бога ради, скажите, что с ней, – Серей бросился в доктору и сжал его руку.– Да не волнуйтесь вы так, голубчик! – врач улыбнулся. – Всё не так страшно, уверяю вас! Да, случился выкидыш… Весьма сожалею. Но как ни прискорбно, это иногда бывает. Однако организм вашей супруги молодой, и я уверен, она справится. У вас непременно будут дети.– Франц Карлович, меня беспокоит только здоровье жены, – взволнованно признался Сергей. – Она… будет жить?– Да Бог с вами, сударь! – лохматые брови доктора смешно подпрыгнули. – Вот уж придумали чего! Конечно, будет! Да, она слаба, но хорошее питание, отдых и никаких волнений, – врач предостерегающе погрозил пальцем, – И уверяю вас, недели через три, четыре она сможет танцевать. А вот вы меня тревожите, – он вдруг взял Сергея за руку и посчитал пульс. – Ну вот, я прав! Vous êtes trop émotif, monsieur!** Этак и до сердечной горячки недалеко! Пожалуй, я и вам выпишу успокоительных капель.– Нет, нет, благодарю вас, Франц Карлович, – Сергей улыбнулся, – мне не нужно капель.Простившись с доктором, он осторожно вошёл в спальню. Бледное лицо Анны на белоснежном полотне подушки казалось бумажным, огромные глаза, лихорадочно блестели.– Серёжа! – завидев мужа, воскликнула она и протянула к нему руки.Он бросился к ней, упал на колени перед кроватью и принялся целовать её маленькие кисти.– Милый прости меня! – тихо проговорила она и погладила его волосы.– За что, родная? – искренне удивился он.– Я не уберегла нашего малыша, – слёзы брызнули из глаз, и она разрыдалась.Сергей дал ей выплакаться. Присев рядом на край кровати, он чуть приподнял её и прижал к своей груди. Когда рыдания стали утихать, заставил Анну сделать несколько глотков воды и сказал, сдерживая волнение:– Ангел мой, не вини себя! Ты не виновата ни в чём. Доктор говорит, так часто бывает, особенно в начале. И это не твоя вина! Так решил Господь! Обещаю, у нас будут дети. Но сейчас ты должна поберечь себя и постараться не волноваться. Сейчас ты поспишь, а я пока схожу в аптеку, куплю всё, что прописал доктор.Поцеловав жену, он быстро накинул шинель и поспешил в аптеку.Вскоре, купив лекарства, Петрушевский зашёл в церковь. Служба закончилась, в церкви было пустынно, полумрак, блики свечей, торжественные и спокойные лики, смотрящие с икон – Серей вдруг ощутил, что это есть именно то место, где он сейчас должен побыть. Хоть несколько минут. Стоя перед иконой Спаса, он стал творить молитву, прося о здоровье жены. И когда, помолившись, вышел из церкви, у него вдруг возникло удивительное чувство покоя и уверенности, что Анна не оставит его.

__________________________________________

* На месте нынешнего углового дома № 1 на Невском проспекте более ста лет простоял дом, построенный в 1781 году для саксонского уроженца Георгия Георгиевича Гейденрейха, который устроил тут гостиницу, а при ней – трактир «Лондон» (в некоторых путеводителях и справочниках начала XIX века он называется «Трактир города Лондона»). Трактир «Лондон» первоначально был открыт в доме Овцына на углу Малой Миллионной улицы и Невского проспекта (ныне дом № 16 по Невскому), но сразу после постройки дома Гейденрейха трактир переехал сюда, в самое начало Невского проспекта.Во времена Пушкина, в 1820-х годах, «Трактир города Лондона» и гостиница при нем перешли в собственность немецких купцов Вебера и Мейера. На первом этаже в те годы размещались книжный магазин Плюшара и книжная лавка Бейера и Грефа.Подробнее см.: https://www.nkj.ru/archive/articles/6821/ (Наука и жизнь, ГЛАВНАЯ УЛИЦА САНКТ-ПЕТЕРБУРГА)** Вы слишком эмоциональны, сударь! (фр.)

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Часть I. Глава 25

Коллаж автора, в работе использована картина Федора Алексеева «У Большого Каменного театра Петербургское наводнение 1824 года».

Ужасный день!Нева всю ночьРвалася к морю против бури,Не одолев их буйной дури...И спорить стало ей невмочь...Поутру над ее брегамиТеснился кучами народ,Любуясь брызгами, горамиИ пеной разъяренных вод.Но силой ветров от заливаПерегражденная НеваОбратно шла, гневна, бурлива,И затопляла острова,Погода пуще свирепела,Нева вздувалась и ревела,Котлом клокоча и клубясь,И вдруг, как зверь остервенясь,На город кинулась. Пред неюВсе побежало, все вокругВдруг опустело – воды вдругВтекли в подземные подвалы,К решеткам хлынули каналы,И всплыл Петрополь как тритон,По пояс в воду погружен.Осада! приступ! злые волны,Как воры, лезут в окна. ЧелныС разбега стекла бьют кормой.Лотки под мокрой пеленой,Обломки хижин, бревны, кровли,Товар запасливой торговли,Пожитки бледной нищеты,Грозой снесенные мосты,Гроба с размытого кладбищаПлывут по улицам!НародЗрит божий гнев и казни ждет.Увы! все гибнет: кров и пища!Где будет взять?В тот грозный годПокойный царь еще РоссиейСо славой правил. На балкон,Печален, смутен, вышел онИ молвил: «С божией стихиейЦарям не совладеть». Он селИ в думе скорбными очамиНа злое бедствие глядел.Стояли стогны озерами,И в них широкими рекамиВливались улицы. ДворецКазался островом печальным.Царь молвил – из конца в конец,По ближним улицам и дальнымВ опасный путь средь бурных водЕго пустились генералыСпасать и страхом обуялыйИ дома тонущий народ. А.С. Пушкин «Медный всадник»

Весна и лето 1824 промелькнули для Анны словно во сне. Вся жизнь разделилась на две части – до и после. До той роковой ночи, когда она потеряла неродившегося ребёнка, и после. Поначалу она ни дня не проводила без слёз. Сергей, возвращаясь вечером со службы, видя её заплаканные глаза, был очень нежен с ней. Подхватывая на руки, носил по комнатам, словно маленькую, шептал что-то ласковое. Анна видела его страдания – несмотря на улыбку, его лицо в такие минуты полнилось неизбывной мукой, которая пряталась где-то на самом донышке его тёмно-синих глаз. Он часто становился задумчив и отрешённо замирал, отложив взятую из шкафа книгу, просто молча сидел в кресле. Она считала, что он винит себя в том, что случилось. Осознание этого факта заставило её понять, что своим горем, своими слезами она терзает мужа, делая его едва ли не более несчастным, чем она сама. В самом деле, слёзы не могут изменить ничего, не могут вернуть ей дитя, а любя мужа всем своим существом, она не может делать его без вины виноватым. Поэтому Анна решила спрятать свою боль в самый отдалённый уголок сердца. Надо жить дальше! Господь милостив и непременно пошлёт им детей. Так настраивала она себя.

Осень пришла рано. Дождливое лето, привычное для столицы, в этот год выдалось особенно слякотным. Серый мокрый гранит города наводил тоску. Ах, сколько бы отдала Анна, чтобы очутиться дома, в милых сердцу местах, пройтись по тенистым аллеям старого сада, спуститься к реке и, как когда-то очень давно, посидеть на берегу, глядя на размеренное течение воды. Безотчётная тревога жила в её сердце, временами казалось, что должно произойти что-то ужасное и непоправимое, но Анна гнала от себя это предчувствие и старалась казаться мужу беззаботной. Они словно оба играли друг для друга театральные роли – она, пряча от него своё материнское горе и безотчётную тревогу за него, он, скрывая от неё свою обеспокоенность за её судьбу в случае провала заговора, в котором принимал участие, и вину за то, что втянул её во всё это. Но актёры они были бездарные и оба прекрасно понимали это.

***

Время царствования отца для него соединилось в одном образе, который часто являлся ему во снах – процессия из траурных карет, тянущаяся из Зимнего дворца в Невскую лавру. Жуткое и фантасмагоричное событие перезахоронения останков императора Петра III стало для Александра олицетворением всего периода, когда на престоле России находился человек, которого судьба назначила ему в родители. В тот морозный поздний вечер столица содрогнулась от ужасающего зрелища – ночной мрак, траурная чернота одежд людей и убранства лошадей и карет, зловещая тишина в многолюдной толпе, потусторонний свет факелов, бросавший отблески на лица, делавший их могильно-бледными – всё это вместе не просто потрясло столичное общество, но и осело в душе наследника кошмарным воспоминанием.

Вот и сегодня он спал плохо и вновь видел этот сон. Проснувшись среди ночи в холодном поту, сразу подумал о плохом. Что-то определённо должно было случиться, в противном случае этот сон бы не приснился опять.

Последний раз так было этим летом, накануне смерти Софии. В ту ночь он тоже проснулся от этого страшного видения, а через неделю не стало его единственного ребёнка. Шестнадцатилетняя София Нарышкина, его маленький белокурый ангел с небесными глазами на пол-лица, много лет страдавшая от чахотки, ушла тихо. Господи! Как же тяжело, как же невыносимо тяжело осознавать, что все его дети страдали за его грехи! Младенцы Мария и Елизавета, ушедшие давно, и вот теперь – София, его любимица. А он уже планировал её свадьбу с Андреем Шуваловым. Наверное, Мария Нарышкины, мать Софии, была права, когда торопила со свадьбой. Но он отложил, хотел, чтобы дочка поправилась, и лейб-медики Миллер и Реман обнадёживали, что девушка излечится, ему хотелось, чтобы свадьба стала действительно радостным событием, а в результате – Софьюшка невестой лежала в гробу. В тот день с утра он был на артиллерийских учениях в Царском, и когда из Колтовской слободы *пришла скорбная весть, поначалу даже не поверил. А потом не выдержал, слёзы сами заструились из глаз. Однако тогда он нашёл в себе силы и уже через четверть часа продолжал учения. Иначе сердце его разорвалось бы от горя.

Жан-Урбен Герен. Портрет молодой леди.Софья Дмитриевна Нарышкина (1808—18.06.1824) с. 1800. 6,6х5,8. Новгородский государственный музей.

Она пришла не для земли;Не по-земному расцветала,И как звезда она вдали,Не приближаясь к нам, сияла;И вот, судьбе своей верна,Ей обреченное свершила:И всё небесное онаВ красе на небо возвратила.

Плетнёв**, написавший эти строки, очень верно уловил – и третьему его ребёнку не суждено прийти в сей мир для радостей земных, его дети – ангелы, и сейчас они молятся о нём и о России у престола Всевышнего. Александр верил в это и ощущал всей свой душой.

Отогнав горестные воспоминания, встал, мучила жажда, и он залпом выпил бокал воды. Смешно… ему хотелось пить, а городу – по всем приметам – вновь было не избежать наводнения. Ветер с залива не утихал уже несколько дней, неся холод и сырость. Ожидали прибавления воды. Вот он и сон – очередное предупреждение и новом несчастье. Александр, накинув халат, опустился на колени перед образами и принялся молиться.

***

Не зря молился император! Начало ноября нынче выдалось на редкость ненастным. Моросящий дождь и холодный ветер не стихали всё время. Особенно непогодным стало шестое ноября, так что к семи часам пополудни на Адмиралтейской башне зажгли сигнальные фонари, предвещавшие жителям города наводнение. В ночь разыгралась настоящая буря. Ветер завывал за окнами точно стенающее живое существо. Крупные капли усилившегося дождя ударяли в стёкла, выбивая тревожную дробь. Как изнывающий от холода путник, непогода будто просилась в дом, моля о приюте. Анна проснулась от этих звуков и села на кровати. Сергея в комнате не было. Накинув лежащую на кресле шаль, она осторожно выскользнула из спальни, из приоткрытых дверей кабинета пробивалась узкая полоска света, Анна вошла в кабинет. Сергей сидел за столом и что-то писал. Его лицо было сосредоточенным и в отблесках свечи казалось очень бледным. Сердце молодой женщины болезненно сжалось.