Текст книги "Пробуждение (СИ)"
Автор книги: Нефер Митанни
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 27 страниц)
– Всё, что угодно, родная! – вытащив платок, он осторожно вытер её лоб.
– Обещай, что если…– новый приступ боли заставил её замолчать на мгновение, но она нашла в себе силы закончить фразу, – Со мной что-то случится, то ты будешь любить нашего малыша за нас двоих…
– Любовь моя, не говори так! С тобой всё будет в порядке! – горячо возразил он. – Слышишь?! Даже не смей думать иначе!
– Милый, мне… очень страшно, – прошептала Анна побелевшими губами, – Мама же умерла родами, рожая меня… И…
– Никаких «И»! – он поцеловал её похолодевшие пальчики.
Сейчас его маленькая жена лежала, бледная, как снег, и сказать по правде, он сам был напуган. Однако старался не подавать вида, гнал от себя чёрные мысли. Нет, Господь не может быть так несправедлив! Анна – ангел, а их не родившееся пока дитя – тем более. Они должны жить! Он просто не вынесет, если с ними что-то случится!
Склонившись к её лицу, он нежно поцеловал жену и с уверенностью сказал:
– Не волнуйся! Мы вместе будем любить нашего малыша. А сейчас тебе лучше не говорить ничего, не трать силы, они нужны тебе, чтобы малыш смог поскорее родиться.
Малыш… По правде сказать, они давно придумали имена. Девочку решили назвать Лизой, а мальчика Александром. Анна хотела сына, а ему очень хотелось дочку.
– Странно, однако, Сергей Владимирович, – заметил однажды Архип, – вот батюшка ваш покойный, Царствие ему небесное, о сыне мечтал, а вы – о дочке…
– Что же в том странного? – усмехался Сергей. – Хочу девчушку, чтобы в доме у меня красоты было вдвое больше, – шутил он, на самом деле скрывая истинную причину своего желания иметь дочь: он боялся, что крупным мальчиком Анне будет сложно разродиться.
Девочка – изящнее, так думал Сергей, не зная, что размер ребёнка не зависит от пола. Но таково было его убеждение, и он истово молился о даровании им дочери.
Едва пришёл доктор, как Сергея прогнали из спальни. На его протесты, доктор отрезал тоном, не терпящим возражений:
– Ступайте, ступайте, голубчик! Без вас мы лучше справимся.
Затуманенным сознанием Анна отметила взволнованный взгляд мужа, который он бросил на неё, выходя из комнаты, он кивнул, зажмурив глаза, как бы сказал: «Всё будет хорошо!». Ах, как же она хотела поверить в это! Но страх не отпускал и был едва ли не сильнее боли, терзавшей тело.
Она потеряла счёт времени. Казалось, страдания длились целую вечность. Вскоре она уже перестала осознавать происходящее, сквозь марево свечей, расставленных по комнате, видела мелькавшие перед ней фигуры доктора и акушерки.
– Тужьтесь, тужьтесь, голубушка! – приказывал доктор.
Акушерка то и дело прикладывалась к её лицу влажной салфеткой, что-то говорила, но Анна не понимала смысла этих фраз. Ей хотелось закрыть глаза и провалиться в небытие, чтобы отрешиться от раздирающей тело боли.
– Ежели сейчас она не постарается, то дело плохо, – акушерка с тревогой посмотрела на уставшего врача.
– Да, ей бы побольше сил, – покачал тот головой.
С растрепавшими волосами, в рубашке с завёрнутыми до локтей рукавами, сейчас он совсем не напоминал того строгого светилу который выставлял из комнаты встревоженного мужа.
– Но не стоит впадать в панику, Мария! – он строго посмотрел на свою помощницу. – Не давайте ей забыться, говорите с ней, а я попытаюсь помочь.
– Хорошая моя, – акушерка склонилась к лицу Анна, похлопала её по щеке, – сейчас вам нужно натужиться что есть силы.
– Мне больно, – простонала Анна, – где Серёжа? Позовите Серёжу! – она заплакала в голос, голова заметалась по подушке, – Позовите Серёжу!
– Тужьтесь! – воскликнула акушерка.
И в этот момент боль с новой силой пронзила Анну, закричав, она выполнила приказ – натужилась из последних сил …
Синие волны плескались о берег, их мягкая синева притягивала, хотелось смотреть и смотреть в них, слиться с ними, став единым целым. И вдруг волны исчезли, а вместо них появились глаза – синие-синие, они с нежностью смотрели на Анну.
– Серёжа, – беззвучно прошептали искусанные губы.
– Родная моя! – до неё словно издалека долетел голос мужа. – У нас сын!
– Ну и напугали вы нас, Анна Александровна! – к ней склонилось уставшее, но весёлое лицо доктора. – Вздумали потерять сознание в самый ответственный момент.
И тут Анна поняла, что ей на грудь положили младенца – крошечная куколка со сморщенным личиком. Слёзы счастья не давали возможности рассмотреть малыша получше, да и сказать по правде, у неё не было сил, хотелось просто закрыть глаза и не двигаться.
– Сын? – Анна улыбнулась и посмотрела на мужа.
Его лицо сияло.
– Да, сердечко моё, сыночек! А тебе нужно поспать, – заметил он и сразу строго предупредил: – Не возражай!
Сергей наклонился к ней и осторожно, боясь причинить боль, поцеловал.
Сейчас, зябкими осенними ночами, когда дождь стучит в окна старого дома, Анна часто вспоминает ту ночь, случившуюся год назад и ставшую одним из самых счастливых мгновений её жизни… Их жизни…
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
Часть II. Глава 2
Коллаж автора. В работе использован натюрморт Ларисы Псарёвой «Калитка в старом парке»
Укачав сына, Анна долго смотрела на спящее нежное личико, лицо её было печально, а в глазах застыли слёзы.
– Заснул? – спросила кормилица, дородная молодая женщина по имени Варвара.
– Да, Варварушка, заснул, – быстро смахнув слёзы, отвечала Анна с грустной улыбкой. – Ты, ежили что, буди меня.
– Не беспокойтесь, Анна Александровна, нешто не кликну? Всенепременно кликну, – кивнула кормилица и, покачивая головой, заметила: – Отдохните… точно тень стали, бледны, как полотно, вам бы себя поберечь… Александр Сергеич – дитё спокойное, молочка накушается, да и спит сладенько, ангел наш. Ой,– она всплеснула руками, – вот я рассеяница! Вас же барыня к себе просила, как сыночка уложите.
– Хорошо, спасибо, Варвара, – Анна тихо вышла из комнаты, осторожно затворив дверь.
Прежде, чем отправиться к Марье Фёдоровне, вышла в сад и, пройдя несколько шагов по узкой тропинке, остановилась у калитки. Глубоко вдыхая сырой воздух, пахнущий опавшими листьями, Анна стояла в задумчивости, не замечая холода, трогая рукою букет полусухих роз в садовой вазе. Слёзы покатились из глаз, и она дала им волю медленно стекать по щекам. Запрокинув голову посмотрела в хмурое серое небо.
Вот уже второй месяц, как они с сыном приехали в деревню, но возвращение домой, в родные и так любимые места, не радовало Анну. Некогда любимый старый дом казался склепом: тишина его многочисленных комнат и коридоров угнетала. Мысли молодой женщины кружились вокруг двух дорогих её сердцу людей – мужа и сына. Тревожные думы о муже уносили далеко, в холодную и сырую столицу, где осталась её любовь. Туда рвалась душа. Но сейчас она должна была заботиться о сыне. И сердце Анны, точно хрустальный сосуд, готово было разлететься на тысячу мелких осколков. Однако какая-то непонятная ей сила удерживала её на грани. Впрочем, сейчас Анна и не пыталась ничего понять о себе. Она приняла решение, пусть и после долгих колебаний, мучительных сомнений, но приняла и сейчас действовала по строго намеченному плану.
Прокручивая в памяти всё, случившееся за последний год, она не могла отделаться от странного чувства облегчения, которое вдруг пришло к ней, когда ранним утром, едва начался рассвет, в передней прозвенел колокольчик, и всё, что происходило дальше, показалось кошмарным сном. В тот момент она едва не лишилась чувств, но спустя несколько часов, когда хмурое и холодное утро уже хозяйничало в городе, Анна вдруг осознала, что давно ждала чего-то подобного, знала о том, что это должно было случиться. Ещё тогда, девочкой ночуя в стогу сена, когда впервые увидела пугающий сон, и потом, уже будучи замужем, когда сон стал повторяться время от времени – она ждала чего-то ужасного и непоправимого. А сейчас она, наконец, вздохнула – уже всё случилось, теперь остаётся надеяться и ждать. Она сразу решила – ни за что на свете не сможет оставить мужа. Не из-за собственной прихоти или эгоизма, а потому что он не вынесет её предательства. Она нужна ему! Она – единственная, кто может поддержать его в этот страшный момент.
***
– Архип, кто там? – выглянув в коридор, спросила она, увидев военных во главе с жандармским полковником весьма хмурого вида.
– Мадам, – полковник шагнул к ней, – Я – полковник Микулич, мне нужен ваш муж, капитан Петрушевский.
– Но… сейчас так поздно… Мой муж отдыхает, – Анна растерянно смотрела на незваного гостя. Высокие залысины, увеличивающие его лоб, делали его похожим на Шалтая-Болтая, а пышные длинные усы, скрывавшие верхнюю губу, придавали сердитое выражение и без того весьма строгому лицу. – Господин полковник, неужели ваше дело не может подождать до утра? – спросила холодно и даже немного с раздражением, не имея сил скрыть его.
Ранее она слышала, что Сергей пришёл домой и по недавней привычке, стараясь не разбудить их с сыном, пошёл в кабинет – так делал всегда, если возвращался заполночь. Бесцеремонность Микулича возмущала, раздражение Анны было тем сильнее, что она совсем недавно укачала капризничавшего Сашеньку, которого беспокоили колики, ей хотелось лечь в постель и поспать несколько часов, поручив заснувшего сына служанке.
– Мадам, мне очень жаль, но я лишь исполняю приказ, – кивнув, возразил офицер.
И в этот момент из кабинета вышел Сергей. Он был в халате и надетых на босу ногу домашних туфлях.
– Дорогая, что случилось? Кто эти господа? – он с удивлением смотрел на военных, толпящихся в передней.
– Капитан Петрушевский? – полковник выступил вперёд и строго посмотрел на Сергея.
– Да…– кивнул тот и невозмутимо поинтересовался: – А, собственно, чем обязан столь позднему визиту, господа?
– Мне приказано арестовать вас в причастности к участию в смуте на Сенатской площади и в принадлежности к заговору против государя императора, – чётко произнёс Микулич и протянул Сергею ордер на арест.
Заметив, как побледнела жена, Сергей шагнул к ней и сжав её руку, заговорил ободряющим тоном:
– Дорогая, ступай к себе, тебе вредно волноваться. Это только недоразумение… Вскоре всё выяснится, – он поцеловал её в лоб и воскликнул: – Дарья, уведите Анну Александровну!
– Но… – Анна с тревогой смотрела на мужа, пытаясь прочесть что-то в его взгляде.
С мягкой улыбкой целуя жене руки, он опять сказал:
– Ступай, родная, ступай! Наш малыш ждёт тебя, я скоро приду…
Пришедшая Дарья увела растерянную, встревоженную Анну.
Войдя в спальню, Анна встала у дверей, прислушиваясь к происходящему в коридоре.
– Кроме того, у вас будет произведён обыск, – долетел до неё голос полковника.
И после минутной паузы она услышала ответ Сергея, говорившего невозмутимым тоном:
– Господин полковник, я уверен, всё это какое-то недоразумение.
– Это не нам решать, сударь, – парировал Микулич. – Я всего лишь исполняю приказ.
– Хорошо, я не смею вам препятствовать, господа.
Шаги… И всё стихло. Анна поняла, что военные прошли в кабинет. Ей хотелось пойти туда и быть рядом с мужем, видеть всё происходящее, а не томиться в мучительных предположениях. Она заметалась по комнате, сжимая пальцы в замок. Потом зачем-то принялась переставлять флаконы на своём туалетном столике, словно эти красивые безделушки могли что-то изменить. Казалось, прошла целая вечность пытки ожиданием.
Когда за дверью послышались шаги, Анна сама бросилась к дверям и распахнула их. На пороге стоял Сергей, он сразу же привлёк её к себе.
– Милая, – он взял в ладони её лицо и посмотрел в огромные глаза, – Не бойся ничего! Сейчас я должен уйти, но…
Она перебила его, с горячностью, глядя лихорадочным взглядом, засыпала вопросами:
– Серёжа, неужели это правда?! Всё то, что сказал этот полковник… Тебя действительно арестуют? Ты ТАМ был?!
– Аня! Ну какое это имеет значение?! – он поочерёдно поцеловал её руки.
– Умоляю! – она не скрывала слёз, которые крупными каплями медленно потекли по разгорячённым щекам. – Скажи мне правду!
– Родная моя, – он заговорил спокойно, продолжая смотреть ей в глаза и большими пальцами вытирая её слёзы. – Ты же знаешь, я не мог иначе! Моя маленькая девочка! Ты должна знать – в мире для меня нет никого дороже тебя и сына! Но я был должен поступить именно так. Сейчас я прошу тебя взять себя в руки. Возможно, всё образуется, и вскоре я буду дома… – он порывисто прижал жену к себе, спрятав её лицо на своей груди, и продолжал: – Ты можешь полностью положиться на Николая… Он поможет вам во всём. И если…– его голос дрогнул, – Если я не вернусь, то ты должна устроить свою жизнь…
Плечи Анны содрогались от беззвучных рыданий.
– Я всем сердцем полагаюсь на Бога, верю в его милосердие… Однако, может статься… Обещай мне одну вещь, – он поднял её заплаканное лицо и вновь заглянул в глаза. – Обещай, что обязательно позаботишься о себе и сыне! Я должен принять то, что мне выпадет, а ты не отвечаешь за мои ошибки и должна жить дальше, быть счастливой несмотря ни на что!
– Как ты можешь так говорить?! – воскликнула она, толкнув его в грудь.
– Родная моя, – он принялся целовать её лицо. – Не нужно плакать! Давай верить в лучшее! Будь хорошей девочкой, подумай о сыне!
В двери спальни осторожно постучали, послышался голос Микулича:
– Сергей Владимирович!
– Сейчас! – раздражённо бросил Петрушевский.
Быстро поцеловав жену, почти оттолкнул её от себя и вышел в коридор.
– Серёжа! – протягивая руки, Анна кинулась за ним в след.
– Архип! Уведи её! – приказал он, бросив на Анну последний взгляд, который она запомнила навсегда.
Что в нём было? Тогда ей казалось, что вина и боль, горечь от того, что всё случилось именно так. Но потом она вдруг поняла, что было и другое, главное, чего она в тот страшный миг не уловила – решимость и безмерная любовь. Тот последний луч любви, посланный мужем перед тем, как он ушёл, согревал её всё это время. И когда отчаяние заполняло её душу, заставляя сжиматься сердце, она вспоминала глубокие тёмно-синие глаза, и они словно два маяка светили ей в море, не давая сбиться с пути и утонуть в этом её безмерном горе.
После ухода Сергея она пребывала в состоянии оцепенения. Архип с Дарьей увели её в спальню, заставили выпить что-то горькое, она была покорна и вскоре забылась в тёмном сне. А на утро проснувшись, вдруг поняла, что всё самое страшное, неосознанно ожидаемое ею все эти годы, вчера случилось. Она заплела волосы в тугую косу и, умывшись ледяной водой, пошла к сыну.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
_________________
Часть II. Глава 3
За коллаж огромную признательность выражаю КристинеМуравской.
Ландо,* запряжённое тройкой, пронеслось по пыльным улицам Таганрога. Александр смотрел по сторонам, но на самом деле был погружён в свои мысли. Хотя со стороны казалось, что император интересуется городскими видами. Юг встречал императора с организованной парадностью, проявлявшейся в картинной чистоте улиц. Губернатор расстарался. Это раздражало уставшего царя, но он – впрочем, как обычно – не мог себе позволить роскошь хоть намёком выказать это раздражение. Ему хотелось въехать в город частным образом, не привлекая внимания публики, и к счастью, хоть это ему удалось. Сентябрьский вечер 1825 года был погожим, яркое солнце светило по-летнему, словно приветствовало Благословенного императора. Александр посчитал это хорошим знаком.Поездка была предпринята под предлогом того, что доктора посоветовали императрице сменить сырость столицы на более сухой и тёплый климат.** Однако Александр отправился первым, чтобы подготовить всё к приезду жены – это ответственное дело он не хотел кому-либо поручать. В глубине души они с Елизаветой надеялись, что смогут какое-то время пожить относительно уединённо. А он лелеял надежду, что жене станет лучше – последние месяцы она буквально таяла на глазах.– Друг мой, не стоит так нервничать, – около четырёх часов ночи, перед его отъездом, прощаясь, заметила Елизавета и осторожно сжала его руку, – Я верю, что всё получится.Она с улыбкой смотрела на мужа, пытаясь ободрить его.– Да, но… – нахмурился Александр Павлович, поднеся к губам руку супруги, – боюсь, что нечто непредвиденное может помешать нашим планам.Пронзительно-голубые глаза с озабоченностью смотрели на Елизавету, а ещё она заметила в них затаённый страх. Да, её Александр, всегда такой невозмутимый, сейчас проявил слабость: он действительно не скрывал, что боится.– Нисколько! – возразила она, пытаясь ободрить его. – Посудите сами: всё будет выглядеть весьма естественно. Скоро я присоединюсь к вам. Мы приедем открыто, и так же открыто поселимся здесь. А потом… – она не договорила.Муж накрыл её руку своей и, глядя в глаза, заключил:– Пожалуй, вы правы, дорогая. Нам следует положиться на Господа и его волю. – Простите мне мои сомнения!– Вам не за что извиняться, дорогой, – улыбка, делавшая её моложе, скользнула по бледным губам, оживляя болезненное лицо, – Мне приятно, что со мной вы искренны и не скрываете своих чувств, – глядя мужу в глаза, призналась Елизавета Алексеевна. – Сейчас вы вернули меня в наши юные годы, когда мы открыто доверяли друг другу самое сокровенное.Официальная причина приезда в южный город – здоровье императрицы, требовавшее смены климата – была известна всем. И только несколько человек были посвящены в истинные планы Александра.– Меня печалит лишь одно, – вздохнула женщина, опуская голову на грудь мужу.– Что же? – он нахмурился, в глубине души зная её ответ.– То, что нам вскоре предстоит расстаться… – сдерживая слёзы, шёпотом призналась она, дотрагиваясь пальцем до петлицы на его мундире.– Дорогая, видит Бог, я бы многое отдал, чтобы не расставаться с вами. Но иначе нельзя… Об обычном отречении не может быть и речи: в России такое не поймут. Остаётся одно – естественный уход. Всё должно свершиться привычным и законным порядком.– Но… вдруг вы ещё передумаете…– взволнованно, с затаённой надеждой заметила она.– Любовь моя, вы же знаете, что я должен до конца исполнить мой долг… – возразил Александр.– Долг перед кем? – отчаяние прозвучало в голосе бедной женщины. – Разве вы не отдали всего себя своей стране и народу?! Разве вы не прошли этот путь до конца?!– Да, но… – Александр внимательно посмотрел в глаза жене, – Елизавета, вы же, как никто понимаете, что моя душа ищет уединения иного рода… С юных лет я не чувствовал в себе способностей к царствованию… Настало время искупить свой грех.Он понимал, что делает ей больно. И от одной этой мысли приходил в отчаяние. Быть может, она права? Может, стоит оставить всё, отправиться инкогнито в отдалённый уголок и зажить тихо, как они всегда мечтали? Разве он не заслужил это всеми годами своего царствования? Однако его душа искала иного – мир с его яркими красками не привлекал его, более того, душил! Он действительно всё больше ощущал, что свет и все мирские дела словно лишают его воздуха. Ему хотелось свободы и уединения с Богом, в молитве и аскезе, чтобы ни одна живая душа не могла ему помешать в этом, отвлечь его на что-то мирское и суетное. Император жаждал покаяния!– Ах, мой друг, – с горячностью отозвалась супруга, – простите мне мою слабость! Конечно, я всё понимаю. И всем сердцем поддерживаю ваше решение. Я обещаю больше не докучать вам сомнениями. Простите мне мою слабость! – повторила она, будто пыталась уверить саму себя в том, что действительно проявила слабость.– Дорогая, – он коснулся губами её лба, – мне не за что вас прощать! Напротив, это вы должны простить меня, что я приношу вам так много страданий!– Ни слова больше! – она улыбнулась, хотя улыбка вышла натужной, и в голосе слышались слёзы. – Обещайте мне только одно!– Всё, что угодно, любовь моя! Всё, что в моих силах…– О, это просто – обещайте мне провести оставшееся время в спокойной жизни. Вдвоём, я и вы, как два простых человека. И когда настанет час расставания, я в своей памяти буду возвращаться в эти наши тихие дни, черпать силы в этих воспоминаниях и молиться о вас, чтобы ваша душа обрела желанное.– Обещаю, любовь моя! Эти дни мы будем жить друг для друга. И пусть Господь поможет осуществить наш замысел!Во время долгой дороги он сотни раз в мыслях прокручивал свои последние шаги, словно боялся что-то упустить. Впрочем, ничего важного и не планировалось, маневры и парады отменил – теперь они ни к чему – на осень был назначен смотр войск Второй армии, но тут и без него обойдутся, князь Волконский *** справится прекрасно. Заехал в Невскую лавру. Встреча с митрополитом Серафимом была торжественной: в соборной церкви в присутствии архимандритов молились перед ракой Александра Невского. Потом митрополит пригласил его в свои апартаменты и представил ему схимника**** , отца Алексея.Встречу с этим человеком Александр не забудет до конца своих дней: было в схимнике что-то необычайно светлое и мрачное одновременно, как и его келья, стены которой, обитые чёрным сукном, сплошь укрывали иконы. Лампады, источающие призрачный свет, создавали мистическое настроение. Помолившись вместе со старцем, Александр спросил:– Где же ты спишь?И тот, глядя на царя прозрачными голубыми глазами, в которых словно отражалось само небо, указал на маленькую перегородку в дальнем углу кельи:– Вот, изволь взглянуть, государь, тут моя постель.Заглянув за перегородку, Александр изумился: там стоял чёрный гроб, в котором лежали схима и свечи – всё, относящееся к погребению.– Ну что же, оставайся с Богом и молись за меня, отец, – попросил Александр и хотел было выйти, но схимник остановил его:– Государь, я прожил на свете много лет, благоволи выслушать мои слова. До великой чумы ***** в Москве народ наш был чище, веру православную чтил, а потом нравы стали портиться… В двенадцатом году настало время исправления, однако же после беды сей, по окончании смертоубийства нравы пошатнулись ещё более. Ты – государь, ты должен быть над нравами, как сын церкви православной должен любить и охранять её. Господь хочет этого, хочет твоего живого участия и молитвы…Попрощавшись с монахом, Александр отправился в дорогу. У заставы велел остановиться и, привстав в коляске, долго смотрел куда-то вдаль задумчивым взглядом. Напутствие Алексея не выходило из головы. Получается, старец знал о его тайном желании? Старый монах будто дал ему своё благословение. Сердце императора сжималось в каком-то томительном и тревожном предчувствии.___________________________________________________________________
* Ландо́ (через фр. landau от нем. Landau(er)) – лёгкая четырёхместная повозка со складывающейся вперёд и назад крышей. Название образовалось от названия города Ландау в Германии, где повозки этого типа были изобретены в XVIII веке.
**
ИСТОЧНИК: http://aminpro.ru/kreml_G_0011.html
***Пётр Михайловтч Волконский
Светлейший (1834) князь Пётр Миха́йлович Волко́нский (25 апреля [6 мая] 1776, Санкт-Петербург – 27 августа [8 сентября] 1852, Петергоф) – русский военный и придворный деятель из рода Волконских. Назначенный в 1797 г. адъютантом великого князя Александра Павловича, князь Волконский, вскоре после восшествия Александра I на престол, сделан был товарищем начальника Военной походной канцелярии Е. И. В., в которой в то время сосредоточивалось всё управление военными силами государства.В войну 1805 г. князь Волконский был дежурным генералом сначала в армии Буксгевдена, потом – Кутузова. Отличился в сражении под Аустерлицем, когда схватил знамя Фанагорийского полка, ударил по противнику, атаковавшему бригаду Каменского, чем привёл противника в замешательство, в ходе контратаки было также отбито две пушки. За сражение Волконский был награждён орденом Святого Георгия 3-й степени. После Тильзитского мира он был отправлен во Францию для изучения устройства французской армии и её генерального штаба; по возвращении из командировки в 1810 году был назначен управляющим Свиты его императорского величества по квартирмейстерской части[2].Князя Волконского можно считать основателем русского генерального штаба; ему русская армия обязана учреждением училища колонновожатых, из которого и стал комплектоваться генеральный штаб. В Отечественную войну 1812 г. князь Волконский состоял при особе государя и не раз оказывал важные услуги; так, например, по его представлению император Александр I согласился на отступление русских войск из укреплённого лагеря под Дриссой, крайне неудачно расположенного.В кампанию 1813 и 1814 гг. князь Волконский находился при государе в звании начальника главного штаба. По окончании войны в августе 1814 года поехал с царём в Вену на конгресс, а когда заседания конгресса прервались известием о бегстве Наполеона с острова Эльбы, то на князя Волконского возложены были все распоряжения по передвижению русской армии с Вислы на Рейн. По возвращении в Петербург он был назначен начальником Главного штаба Е. И. В., одновременно с 1816 по 1823 г. – директором Военно-топографического депо. В 1819 году вместе с князем генерал-фельдмаршалом М.C. Воронцовым был удостоен Большого креста английского Ордена Бани[3].Близкий друг и покровитель своего шурина С. Г. Волконского. Очевидно, был в курсе некоторых планов членов Южного общества: в начале 1823 поддержал составленный А. П. Юшневским бюджет 2-й армии, намного превышавший её реальные потребности. В связи с конфликтом с А. А. Аракчеевым по поводу этого бюджета 25 апреля 1823 года уволен от должности начальника Главного штаба и отбыл в заграничный отпуск. В 1823 г. стал кавалером ордена св. апостола Андрея Первозванного. В 1824 году возвратился в Петербург, состоял при Александре I.Дворец П. М. Волконского в усадьбе СухановоС декабря 1824 по июль 1825 – чрезвычайный посол в Париже. В сентябре 1825 г. сопровождал императрицу Елизавету Алексеевну в Таганрог, присутствовал при кончине Александра I (19 ноября 1825 года), заведовал всеми приготовлениями и распоряжениями по отправке его тела в Петербург; затем состоял при Елизавете Алексеевне и после её смерти (04 мая 1826 года) руководил кортежем, сопровождавшим тело императрицы в Петербург.22 августа 1826 года назначен министром Императорского двора и уделов и управляющим Кабинетом императора. Именным Высочайшим указом от 30 августа 1834 года министру императорского двора, генерал-адъютанту, генералу от инфантерии, князю Петру Михайловичу Волконскому пожалован, с нисходящим его потомством, титул светлости. 27 августа 1837 года назначен генерал-инспектором всех запасных войск; с 6 декабря 1850 года – генерал-фельдмаршал.Скончался 27 августа 1852 года в Петергофе. Похоронен в Введенском соборе лейб-гвардии Семёновского полка.
****Схима – высшая ступень православного монашества, подразделяется на малую и великую. Еще эти монашеские ступени называют малый ангельский образ и великий ангельский образ.Вообще система монашества в Православной Церкви имеет тройственную структуру. То есть, монашеский постриг делится на рясофор, малую схиму (мантию) и великую схиму. Если говорят про схиму без уточнения, то имеют в виду как раз великую схиму.Итак, схима с ее двумя ступенями, низшей и высшей, следует сразу после рясофора (по-гречески это слово означает «носящий рясу») или послушника. Когда постригают в рясофора, то читают определенные молитвы и крестообразно постригают волосы, при этом постригаемый не дает монашеских обетов и порой даже не меняет имени. Теперь его зовут рясофорным монахом или иноком. На этой ступени он готовится к принятию малой схимы.Постригаемый в схиму (сначала малую) дает обеты послушания, нестяжания и девства, и получает новое имя. Ему дозволяется носить мантию (длинную, до земли накидку без рукавов, которая покрывает рясу), отчего малая схима еще называется мантией. Также облачение малосхимника состоит из рясы, парамана (особый четырехугольный плат), клобука на голове, четок и особой обуви – сандалий. Постригаясь в малую схиму, монах вступает на путь строгого аскетизма.Самая же высшая ступень, великая схима, означает как можно более полное, предельное отчуждение от мира и отвержение его ради соединения с Богом. Схимники еще раз дают те же обеты, но в более строгой форме, что обязывает их к еще более строгому соблюдению, и им еще раз меняют имя. Так у схимников становится больше небесных покровителей, святых.Схимники в монастырях обычно живут отдельно от других монахов и не имеют никаких послушаний кроме служения литургии и духовничества. Епископы-схимники складывают с себя управление епархией (тогда их называют схиепископы), монахи-священники тоже освобождаются ото всех других обязанностей. Великосхимники или просто схимники носят рясу, аналав (особый параман), куколь (остроконечную шапочку с крестами), мантию, чётки, сандалии, пояс, хитон.Таким образом, православное монашество невозможно представить без его высшей степени – великой схимы. По мысли святых отцов, великий схимнический образ – это и есть самая-самая вершина монашества… «Принятие схимничества, или великой схимы, – по пониманию Церкви, – есть не что иное, как высшее обещание Креста и смерти, есть образ совершеннейшего отчуждения от земли, образ претворения и преложения живота, образ смерти и предначатия иной, горней жизни».
***** Великая чума – Эпидемия чумы 1654—1655 годов – самая крупная эпидемия XVII века в России. Летом 1654 года чума была занесена в Москву. Город охватила паника, бежавшие из него люди разносили болезнь вглубь страны, и уже в сентябре эпидемия охватила почти всю центральную часть России. Также свирепствовала в Казани, Астрахани и в Речи Посполитой, с которой Россия вела войну. В январе 1655 года эпидемия практически полностью утихла, но оставшиеся кое-где очаги спровоцировали новую, менее смертоносную, вспышку в 1656—1657 годах, которая затронула в основном низовья Волги, Смоленск и Казань.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
Часть II. Глава 4
Иллюстрация автора
Тусклый огонёк свечи исполнял свой завораживающий танец. Петрушевский отрешённо смотрел на него, точно любовался пламенем, но на самом деле его мысли были далеко. Сейчас, после всего случившегося, оглядываясь в совсем недавнее прошлое, он увидел себя и всю свою жизнь в новом свете.В памяти стояло лицо Анны в ту ночь их расставания. Молящие испуганные глаза, полные слёз, хрупкие тонкие пальцы, вцепившиеся в воротник его шинели. Он тогда силой оторвал её от себя, оттолкнул, и сейчас воспоминание об этом болью отдавалось в его сердце. Бессонными ночами он доверял свои мысли бумаге, лелея лишь одну надежду – когда-нибудь Анна прочтёт эти записи и сможет понять и простить его. Сейчас он раскаивался в том, что так мало рассказывал ей о своём деле, о том, что волновало его все эти годы, прошедшие после войны. Если бы она знала больше, то всё случившееся, возможно, не стало бы для неё таким неожиданным и – он был в этом уверен – совершенно непонятным. Да, наверное, ему нужно было больше доверять своей хрупкой жене, но он всегда считал, что не должен посвящать её в эти дела. Она знала всё очень поверхностно и вот сейчас осталась в полной растерянности. Эту растерянность он прочитал в том её последнем взгляде. Впрочем, знай она больше о заговоре, разве меньше бы страдала сейчас от его ареста? Напротив, живя в относительном неведении, она была спокойна всё это время, а если бы он посвятил жену в детали, то лишил бы её этого спокойствия. Значит, он оказался прав, не рассказывая Анне все подробности своего участия в заговоре?..У него не было сомнений в том, что Николай, крёстный Сашеньки, поможет ей с сыном. Да и нуждаться они не будут, потому что недавно Анна стала наследницей крупного состояния своего деда, князя Черкасского. Однако вина за то, что заставил жену страдать, а крошку-сына осиротеть, с каждым часом снедала Сергея всё больше.Собственная судьба его не волновала: в конце концов, ведь знал, на что шёл, и более того, в глубине души он никогда не верил в успех их предприятия. Раньше, едва сомнения начинали тревожить его, он гнал их, но сейчас, когда честно признался себе в этом неверии, ему вдруг стало легче. Всё уже случилось! Случилось именно так, как и должно было! Остаётся пережить следствие и спокойно перенести приговор. Вот только что будет с Анной и сыном? Конечно, она должна жить дальше и связать свою судьбу с достойным человеком! Однако от одной лишь мысли, что она будет принадлежать другому, и не он будет дарить ей ласки, не в его руках она будет умирать от наслаждения – от одной лишь этой мысли он приходил едва ли не в бешенство. Это была какая-то иррациональная злость: он прекрасно понимал, что сам виноват во всём, сам сделал всё, чтобы потерять ту единственную женщину, которая жила в его сердце и – он лишь сейчас в полной мере осознал это! – составляла смысл его жизни. Политические игры, планы переустройства общества – как же это всё пусто и глупо, и мелко в сравнении с тем, что есть семья! Его друг, ловелас, бретёр*, гуляка, оказался мудрее его! Он всегда считал Синяева хоть и умным, но довольно легкомысленным.Как же прав оказался Николай, когда сказал однажды: «Не уверен, что нужны какие-то действия с твоей стороны, более того, они, наверняка, принесут вред и тебе, и близким тебе людям, и самому делу… каждый хорош на своем месте. Ты – военный! Ну, так и служи с честью! А придет срок, выйди в отставку, женись и воспитай сына, чтобы смог, как и ты, послужить отечеству, не посрамив отца!». Выходит по всему, что легкомысленным был он сам, Сергей, ввязавшись в преступное и опасное дело, заведомо губительное не только для него самого, но и для его семьи, разве же он послужит примером для своего сына?! Скорее всего, Александр всю свою жизнь будет с горечью осознавать, что его отец – государственный преступник, покусившийся на жизнь Государя!Сидя в одиночной камере, Петрушевский вновь и вновь в памяти возвращался в те роковые дни.
