Текст книги "Пробуждение (СИ)"

Автор книги: Нефер Митанни

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 27 страниц)

В дополнительных материалах смотрите музыкальный клип. Эта музыка, на мой взгляд, очень точно отражает эмоциональное состояние героев. Видеоряд значения, в принципе, не имеет, главное – музыка.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Часть II. Глава 14

Автор баннера – Крстина Муравская

«Ну, вот, наконец, и закончились наши мытарства с неопределённостью моей участи, – писал Сергей жене, – два десятка лет каторги. Молю тебя, моя родная, не пугайся, не лей слёзы, а попытайся принять сей приговор с тою же смиренность, что принял и я».После вынесения приговора его не вернули в прежнюю камеру. Пока вели по бесконечным лабиринтам крепости Сергей терялся в догадках, куда ведут, зачем. Сам приговор его как-то не трогал: первоначальное удивление – всё же думал, что наказание будет мягче – сменилось странно равнодушным состоянием и даже некоторым облегчением. Ну вот и всё! Теперь остаётся просто принять, выпавшее на его долю. И как ни больна была мысль о расставании с горячо любимой женой и сыном, он понимал, что иного пути не будет. Оказалось, вели в Кронверкскую куртину.*Новая камера была меньше, с приземистым потолком и сыростью, гнездившейся по углам и в самом воздухе, который пах плесенью. Но приятно удивило другое – из-за стен он вдруг стал слышать голоса соратников по заточению. Ближайшим соседом оказался поручик Ведерников, с которым были хоть и едва знакомы, но сейчас несказанно обрадовались друг другу, будто родные люди. Поручик был приговорён на поселение в Сибирь. И так они проговорили до глубокой ночи. Слышать человеческую речь, пусть и не видя собеседника, было непривычно, но невыразимо радостно – впервые за долгие месяцы можно было поговорить не о следствии. Впрочем, так или иначе всё равно главной темой был приговор и дальнейшая участь. Ведерников оказался настроен оптимистично:– Сибирь – тоже земля русская, – сказал он, – как-нибудь проживу, – и в его голосе Сергею послышалась даже некоторая мечтательность, – да и вы, сударь, не отчаивайтесь! – поддержал он Сергея. – Будем верить, что выйдет помилование, облегчится и ваша участь.И хотя Петрушевский понимал, что каторгу с поселением не сравнить, а помилования ожидать не стоит, он мысленно согласился со своим товарищем. Ничего, выдюжу!Всякий раз, он воображал себе образ жены и это придавало сил. Написав ей письмо, едва лишь за ним закрылась тяжёлая дверь одиночки, стал ожидать ответа и в тайне надеялся, что перед оправкой в Сибирь разрешат свидание с женой. Только бы ещё раз увидеть любимые глаза! Он понимал, что вместе им не быть никогда и стал готовить себя к разлуке. Конечно, ей сложно будет примириться с разлукой, но он обязан убедить Анну жить дальше, без него устраивать свою жизнь. Да, для него была невыносима сама мысль о том, что его сокровище станет принадлежать другому. Но иного выхода нет! Анна обязана устроить свою жизнь так, чтобы воспитать сына, и самой прожить достойно. А он… Ему остаётся молиться за неё и сына. Молитва – то единственное, что теперь ему остаётся.Первая ночь в новой камере была бессонной не только из-за разговоров с Ведерниковым, докучали блохи, оказавшиеся зверски злыми. И лишь сильная усталость сморила Сергея уже под утро. Но поспать не дали.Часов в пять утра узников разбудили и велели одеться. Ведерников посоветовал не застёгивать мундир.– И орденов не надевайте! – подсказал он.– Почему? – удивился Сергей.– Мне батюшка сказал, что их будут с нас срывать…– Ну уж нет, покуда мундир при мне, и я офицер, то встречу казнь, как полагается, – отвечал Сергей и не последовал совету товарища.Наконец, повели из камеры их вывели на улицу, построили, окружив солдатами Павловского полка. Здесь Петрушевский увидел многих знакомых – Лунина, Александра Муравьёва, Краснокутского, все были спокойны и молчаливы. Утро выдалось тёплым, обещая жаркий день. Запрокинув голову, Сергей сквозь ресницы посмотрел на солнечные лучи. Они напоминали радужные нити. Один цвет переходил в другой, солнце словно играло лучами, смешивая их друг с другом, как художник краски.Вдруг вспомнилось, как Анна вышивала такими шёлковыми разноцветными нитками, которые называла melange. Бывало он помогал жене смотать нитки в клубок: надевал на руки пряжу и постепенно поворачивал, пока она мотала. В такие минуты он любовался, как ловко и быстро изящные пальчики жены мотают клубок, получается плотный мячик. Целая корзина разноцветных клубочков. Потом они становились всё меньше и меньше, пока не заканчивались совсем, а из рук жены, словно по волшебству рождалось нечто изящное и милое – скатерть или салфетка, украшавшие их дом.Само понятие дома ассоциировалось теперь с женой. В своей холостяцкой жизни он обитал в довольно спартанском состоянии – в квартире имелось самое необходимо, а чистая постель и жаркий камин являлись единственными признаками хоть какого-то уюта. Всё изменилось с женитьбой – Анна наполнила холостяцкую квартиру всем тем, что составляет понятие дома. Сердце щемило при мысли, что теперь уже не будет никогда этого нежного, тёплого, обволакивающе уютного ощущения дома, не будет глаз, в которых так сладко тонуть, её рук, которые так необычайно прекрасно было просто держать в своих руках и время от времени целовать в середину ладони, вызывая смущение и трепет во всём этом хрупком существе, которое он смел называть своей женой. Этот чистый невесомый ангел был его женой, но на самом деле являлся чем-то значительно большим. Анна стала частью его самого, средоточием его существования, наполнила смыслом его жизнь. И сейчас он как никогда понял, чего же лишил себя сам, чем пожертвовал ради призрачных мечтаний, и обманно-прекрасных идей.Мысли Сергея были прерваны барабанной дробью. Потом стали выкликивать пофамильно, и каждому вновь звучала сентенция**, узника ставили на колени, срывали с него мундир, а профос*** ломал над его головой шпагу. Сергей перенёс эту процедуру с уже привычным спокойствием, словно это происходило не с ним, и лишь, когда из царапины на лбу потекла струйка крови, отёр её ладонью. А потом, не моргая, смотрел на высокое пламя костра, один за другим пожиравшее мундиры. Это зрелище показалось ему фантасмагоричным, впрочем, как и сама процедура гражданской казни.

Гражданская казнь моряков-декабристов на корабле «Князь Владимир». Кронштадт, М.А. Кузнецов.

Когда всё свершилось, им выдали полосатые халаты узников и повели в обратный путь в казематы. Вернувшись в камеру, Сергей лёг на койку, закинув руки за голову и сразу заснул. Во сне ему снилась Анна. В белом воздушном платье она бежала навстречу ему, раскинув руки и смеясь.

***

Наконец, свершилось, Анна спокойно восприняла известие о приговоре Сергею. «Слава Богу, что каторга!» – было первой мыслью. – Всего лишь каторга!» Главное, ему сохранили жизнь. Всё остальное не имело значения. Она понимала, что должна разделить его участь.

– Анна, Анна! Да понимаете ли вы, что говорите?! – воскликнул Николай, как только она поделилась с ним своим решением.

– Да, конечно, – нервная усмешка тронула красивые губы, – Я вполне понимаю, что будет трудно…

– Трудно! – Синяев схватился за голову, – Это вы называете всего лишь «трудно»! Это немыслимо! Голубушка, поймите, это всё равно, что отправиться к…– он запнулся, подбирая слово, но выразился резко, – Bon sang! Comprenez bien, madame! Ce serait un chemin sans retour, c'est comme aller en enfer! Oui, en enfer, vous irrez au millieu de nulle part, d'où personne n'est revenu. (перевод с франц. – Чёрт побери! Поймите! Это путь в один конец, путь в Ад! Да, именно в Ад, откуда нет возврата!)

– Наверное, вы правы! – кивнула она и тут же возразила решительно, пресекая его желание перебить: – Но я так же и знаю другое: стоя у алтаря я давала клятву быть с ним и в радости, и в горе, я должна поддержать его, чтобы спасти, – сжимая руки она принялась расхаживать по гостиной и говорила отрывисто, подбирая фразы, старалась убедить друга, ей была нужна его поддержка.

В глубине души Анна сама испытывала сомнения: да, она должна поддержать мужа, но что же станется с сыном? Ведь Сашенька так мал! Тётка? Нет, Марья Фёдоровна слишком немощна, чтобы вырастить Сашеньку. Иное дело Николай – он сильный и молодой человек, порядочный, верный друг, он мог бы стать опекуном её сыну. Но то, что Синяев не соглашается с ней не просто тревожило её, а вообще выбивало всякую почву из-под ног. Если она не переубедит его, то… То что же тогда делать?!

Синяев прекрасно понимал, что Анна ждёт его поддержки и одобрения, но решение считал безумием, о чём сказал прямо:

– Дорогая моя! Боюсь, вы не отдаёте себе отчёта, куда именно хотите ехать! – он внимательно посмотрел в её взволнованное лицо. – Клятва под венцом – это прекрасно! Но ведь вы обрекаете себя на гибель! Пристало ли вам, христианке, обрекать себя на смерть?

– Да, Господь с вами, Николай Ильич! – воскликнула она и всплеснула руками. – В Сибири живут люди!

– Да! Живут! Но не каторжники! Их существование жизнью считать нельзя!

Николай шагнул к ней, и сжав её плечи, заговорил страстно, глядя прямо в глаза:

– Поймите! Это не будет жизнь в комфорте и сытости! Там нет даже самых элементарных удобств! И потом – климат: бесконечно долгая зима, когда стынет даже сам снег, когда замерзает дыхание! И при этом вы – красивая молодая женщина – будете в окружении преступников!

– Да, один из них мой муж… – усмехнулась она и присела в кресло. – Николай Ильич, я понимаю ваши опасения… Но иначе просто не могу! Это не только мой долг жены, это желание моего сердца! Ежели я не смогу быть рядом с мужем, я просто… умру!

– Долг жены… – Николай опустил кулак на стол, ему хотелось ударить по столешнице, но он просто опёрся о стол, – но ведь у вас есть и долг матери… Вы готовы бросить сына-крошку и кинуться в неизвестность на явную погибель, к мужу, который, скорее всего, не сможет вас защитить?!

Он понимал, что жесток в своих речах, но надеялся, что именно вот так, говоря без обиняков, сможет переубедить её.

– Друг мой! – она не сдержала слёз.

Они покатились по разгорячённым щекам, и Николай поймал себя на мысли, что её глаза сейчас напомнили ему ночное небо, усыпанное звёздами, в глазах он вдруг увидел целый мир, огромный и яркий, мир, который и составлял самую её душу.

– Друг мой! – повторила она дрожащим голосом, отирая слёзы платком. – Да! Только Бог видит, как я мучаюсь тем, что должна оставить сына… Но мужу я нужнее… Нельзя позволить человеку погибнуть, а без моей поддержки он погибнет. Молчите! – видя его порыв что-то ответить, она, вскочила с кресла и прижала пальцы к его губам.

Анна вдруг открылась ему не как красивая женщина, волновавшая его мужское существо, женщина, которая вызывала сострадание и желание опекать и защищать, но как необычайной чистоты дух. Николай увидел то, что до этой самой минуты не замечал или просто не умел заметить – сейчас перед ним стояла душа до того сильная, что ей нипочём были все преграды. Да, можно принудить тело, заперев его под замок, но нельзя сдержать душу. Да и не грех ли это, идти против самой души? Бог есть любовь – для Анны было не красивой фразой, а безусловным воплощением её существования. Её жизнь возможна только подле мужа. И Николай вдруг подумал, что ежели он удержит Анну, принудит переменить своё решение, то он не только сделает её несчастной навеки, но и отнимет тот источник жизни, который питает всё её существо – любовь. Он не хотел этого не потому, что был другом Сергея, не потому что давал обещание, а потому что всем своим сердцем он полюбил эту женщину, чище которой – теперь он это знал точно – в мире нет. И да, он сохранит своё чувство в тайне. Она не должна узнать о его любви, потому что это может смутить её, заставит чувствовать свою вину перед ним, вину, которой на самом деле нет.

– Если бы можно было увидеть слёзы, идущие из сердца, вы бы увидели кровь, – продолжала она. – Я прошу вас, как друга и брата позаботиться о сыне.

– Анна,– Николай бросился перед ней на колени, поднёс к губам её руку, – Простите меня! Я принимаю ваше решение и почту за честь стать опекуном вашему сыну, обещаю вам – Сашенька станет настоящим мужчиной! Я выращу его, как своего ребёнка.

– Встаньте, – её рука опустилась на его склонённую голову. – Я не сомневалась никогда в вас, друг мой, – нежная улыбка скользнула по губам, и точно лучик света скользнул по лицу.

– Анна, что сейчас я мог бы сделать для вас? – спросил он, не выпуская её руки.

– Мне, право, неловко, обременять вас…

– Даже не говорите так!

– Скоро осуждённых повезут… – она не договорила, он закончил за неё.

– Вы хотите увидеть Сергея?

– Если это возможно? – спросила робко, а во взгляде жила надежда. – Я слышала, что их можно перехватить на станции…

– Хорошо, я узнаю и всё устрою.

Откланявшись, Синяев быстро вышел. Почти бегом миновал подъезд, оказавшись на улице, рванул петли воротника, который вдруг стал тесным.

Мимо проезжал экипаж, вскочив в него на ходу, Синяев приказал ехать домой. Ему хотелось остаться одному и обдумать случившееся.

***

И потянулись в Сибирь осуждённые «за декабрь», как в народе стали называть бунтовщиков, вышедших на Сенатскую площадь. Петрушевскому повезло – он не застрял в душных застенках крепости, а попал во вторую партию отправленных 23 июля 1826 года, первые несколько человек были отправлены 21 июля.

Однажды воскресным вечером батюшка сообщил, что скоро ожидается отправка к месту каторги и передал записку от Николая, в которой тот сообщал, что попытается устроить встречу с Анной на ближайшей станции. Это известие взволновало его и приободрило. Жена…Неужели он сможет ещё раз хоть издали увидеть её глаза? Боже! Ничего иного ему и не надо! Всё это время не было ни ночи, чтобы она не являлась ему во сне. На заре иногда просыпался с ощущением, что её голова лежит на его плече, а волосы разметались по его подушке. Разочарование постигало всякий раз при пробуждении – камера, одиночество, и … давящая пустота внутри от осознания того, что больше никогда не увидит Анну и не коснётся её волос.

Выехали ночью, разбудив неожиданно. Столица ещё смотрела сны. Сопровождающим фельдъегерям было предписано соблюдать строжайшую секретность, да они и сами надеялись успеть к полудню, к самому солнцепёку, добраться до станции, чтобы сменить лошадей и немного передохнуть в тени. Везли на телегах – на большегрузных рыдванах, в кандалах, что при такой жаре причиняло дополнительные неудобства – от железа болели запястья и щиколотки. Ехали довольно быстро, от тряски цепи гремели, хотя арестанты и пытались их придерживать. Кроме Петрушевского в телеге ехало ещё трое осуждённых и трое жандармов да возница.

Товарищи по несчастью, молоденький корнет Антонов, рыжий, с большими голубыми глазами и веснушками на пухлых щеках, майор Дорохов, высокий, молчаливый, с рябым лицом и густыми бровями, сходящимися на переносице, что придавало ему злой вид – сразу завалились спать, прикрывшись соломой. Сопровождающие фельдъегеря молчаливо сидели на передней части телеги. Всем своим видом они словно показывали, что говорить с ними без конкретного повода запрещается. Да Сергею и не хотелось, не только потому что очень докучали кандалы, но и потому то он был погружён в свои мысли.

Автор пейзажа – художник Татьяна Черных.

Дорога лежала не на Москву, как поначалу надеялся Петрушевский, а в сторону Ярославля. К рассвету посвежело, и Сергей с наслаждением вдыхал свежий воздух, пахнущий луговыми травами. После душной камеры это казалось райским наслаждением. Вокруг широкие луга перемежались с перелесками. Один раз проехали мимо стоящих мужиков, те застыли у обочины дороги, с интересом рассматривая громыхающую телегу с арестантами.– Ишь, злодеев везут, – услышал Сергей шёпот одного из них и поймал настороженный взгляд.Ну вот, он теперь злодей. Сергей улыбнулся. А ведь так и есть! Злодей самый настоящий! Мужики долго смотрели вслед удаляющейся телеги, а Сергей смотрел на них, пока дорога не свернула круто влево.Он с нетерпением ждал станции. И не только потому что хотелось пройтись, хоть и в кандалах, но размять затёкшие ноги, надеялся, что на станции увидит Анну.Вспомнилось, как они, обвенчавшись, возвращались в Петербург из Александровки. Тогда стояла осень, но первый день в дороге оказался весьма погожим. Анна с любопытством разглядывала окрестности. Это было её первое большое путешествие. Раньше она ездила только в соседние поместья. А он … Он тогда любовался ею. Ах, этот по-детски распахнутый взгляд огромных глаз! Её восторг, когда он подарил ей букет из диких злаков, который собрал во время одной из остановок. И смущение, когда на ночь остановились в гостинице, сняв номер. Едва остались одни она опустилась на край потёртого кресла и принялась перебирать ленты капора. **** Трепещущие ресницы выдавали её волнение.Заметив это, он сказал с улыбкой:– Милая, не волнуйся, нам нужно хорошенько отдохнуть и выспаться. Завтра поедем быстрее. Ложись, а я пойду покурю.Он намеренно вышел, оставив её одну, понимал, что раздеться в его присутствии она стесняется. Когда вернулся, она лежала в кровати, натянув одеяло до подбородка и … делала вид, что спала. Усмехнувшись, он быстро разделся и опустился рядом, поцеловал щёку и заметил, как та сразу заалела. Утром проснулся и с ликованием обнаружил жену, спящей на его плече, обнявшей рукой его шею. А потом она позволила ему надеть ей чулки. Он с замиранием сердца коснулся губами взъёма – поочерёдно на каждой ножке, заставляя жену покраснеть, как пунцовая роза. Это была восхитительная игра приручения Анны к себе – она смущалась, иногда пыталась отвести его руки, но он нежной очаровывающей улыбкой ободрял её, ощущая себя змеем-искусителем, и осторожно продолжал натягивать жене чулки. Когда дело было сделано, он уткнулся лицом в её колени и с радостью почувствовал, как её рука опустилась ему на голову, а пальцы принялись ласкать его кудри. Потом он часто отдавал свою шевелюру её нежным пальчикам, обожал, когда она держала его голову на своих коленях, перебирая непокорные кудри. И обожал сам надевать жене чулки, лаская её стройные ножки.Сергей отогнал нахлынувшие воспоминания и заметил, что впереди показались строения – это была станция. Быть может, там его ждёт жена!Телега круто свернула в распахнутые ворота и распугивая клюющих что-то у дороги куриц, въехала в станционный двор. Кругом стояли разного вида повозки, толпились путешественники в ожидании отправления.Один из фельдъегерей растолкал спящих Дорохова с Антоновым и велел арестантам идти за ним в домик смотрителя. По его же совету узники подвязали кандалы, чтобы идти было удобнее. Сергей шёл нарочито медленно, надеясь заметить Анну или Николая, но их не было ни во дворе, ни в доме. Пока меняли лошадей, арестантам подали напиться квасу. Холодный и резкий напиток был как нельзя кстати в полуденную жару. С квасом дали и по куску чёрного хлеба. Сергей не хотел есть и протянул свой ломоть Антонову.– Вот, возьмите.– А вы как же? – совсем ещё мальчишка тот смутился, голубые глаза смотрели с удивлением.– Мне пока не хочется, – улыбнулся Петрушевский, – а вы ешьте, ешьте… Вам надо...– Спасибо! – паренёк улыбнулся и принялся с жадностью поглощать хлеб.– Вы тоже там были? – спросил Сергей, имея в виду Сенатскую площадь.Ему показалось странным и нелепым, что этот почти ребёнок уже был осуждён в каторгу.– Да, был… И в обществе состоял… Меня приняли за неделю до случившегося, – паренёк говорил, продолжая жевать хлеб.– И срок ваш?– Меня на поселение…Сергей понимающе кивнул. Больше они не говорили. Петрушевский подошёл к небольшому окну и продолжал высматривать, не покажутся ли Николай с Анной, но тщетно.И когда им приказали выходить, Сергей в последний раз с надеждой окинул взглядом станционный двор. Не приехала… не смогла? Или что-то случилось? Господи, только бы она и сын были здоровы! Усевшись на телегу, он запрокинул голову в высокое июльское небо и мысленно стал молиться о здравии жены и сына.

_____________________________________________________

*Эта часть ограды Петропавловской крепости, соединяющая Меншиков и Головкин бастионы, получила название из-за своей ориентированности на Кронверк – дополнительное фортификационное укрепление, защищавшее крепость от сухопутного нападения с ее северной стороны.

Кирпично-каменная кронверкская куртина была возведена в 1710 году на месте деревянно-земляного вала. Как и другие куртины, она состояла из двухъярусных казематов, которые были перестроены в один этаж к концу XIX столетия. За годы своего существования казематы использовались в самых разнообразных целях.

Источник

© https://peterburg.center/maps/petropavlovskaya-krepost-kronverkskaya-kurtina.html

** Сентенция (лат. sententia – мысль, изречение, приговор),сентенц – так назывался приговор военного суда по краткому изображению процессов Петра Великого (1720).***Профос – специальный чин, воинская должность в управлении вооружёнными силами (армия и флот), существовавшая для нижних чинов до XIX века.В Воинском уставе Вооружённых сил Российской империи (глава XLIII), изданном Петром Великим 30 марта (10 апреля) 1716 года, профосам было предписано исполнять полицейские обязанности:-наблюдение за чистотой и порядком в местах расположения войск и сил;-надзор за арестантами;-исполнение телесных наказаний, которые были введены Петром I, и морским уставом изданным 1720 года, в очень многих случаях. Телесные наказания были отменены 17 апреля 1863 года.

Кошка // Военная энциклопедия : [в 18 т.] / под ред. В. Ф. Новицкого … [и др.]. – СПб. ; [М.] : Тип. т-ва И. Д. Сытина, 1911—1915.

Профос Артиллерийского полка, с 1728 по 1732-й год.

****Ка́пор– женский головной убор эпохи бидермейера, соединяющий в себе черты чепца и шляпы.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Часть II. Глава 15

Автор арта – Кристина Муравская.

Анна была сама не своя, едва узнала, что поедет на встречу с мужем. Только бы не опоздать! Николай обещал быть к шести, но вот уже пробило шесть, а его всё не было. Сашунька ещё спал, и Анна в тревоге мерила шагами кабинет, прислушиваясь к уличным звукам, долетавшим в распахнутое окно. Наконец, она увидела въезжающую во двор коляску, в которой сидел Синяев. Не дожидаясь, когда он поднимется в квартиру, надела шляпку и выбежала на лестницу, на ходу завязывая ленты.

– Вы, наверное, потеряли меня? – спросил Николай, поцеловав ей руку и тот час усадил в коляску.

– Нет, мне сегодня не спалось, – Анна попыталась улыбнуться.

– Простите, но задержала служба.

– Николай Ильич, ну что вы! И без того я доставляю вам столько хлопот! – она смущённо опустила глаза.

– Ничуть! И вообще это пустяки! – возразил Синяев, он не хотел этой её благодарности, не считал, что заслужил её и, чтобы поскорее прекратить эту тему, тот час же приказал кучеру: – Трогай, милейший! Да поживее, нам надобно поспеть в срок.

Ехали быстро, Анна не заметила, как миновали окраину и выехали за город. День обещал помучить жарой – парило уже с утра, но за городом было свежее, хотя природа жаждала дождя. Луга и перелески мелькали, точно узоры в калейдоскопе*, новомодной игрушке, которую Сергей подарил жене на прошлогоднее Рождество. Однако Анна едва ли замечала эти прекрасные виды – все её мысли были о предстоящей встрече с мужем. Синяев что-то говорил, но она отвечала невпопад. Он вскоре понял, что лучше оставить её наедине со своими мыслями. Поэтому поехали молча, только скрип колёс, топот лошадиных копыт да редкие вскрики ямщика, понукающего пару гнедых, нарушали дорожную тишину.

Ещё издали завидев станцию, Анна взволнованно принялась высматривать арестантов. Наконец, подъехали, не увидев во дворе никого, похожего на каторжников, Анна встревоженно спросила Николая:

– Неужели его отправили по этапу?

Она недавно узнала, что некоторых отправляют по этапу, и они пешком, закованные в железа, идут до места назначения. Сама мысль о том, что Сергей может оказаться в их числе, была для неё пыткой.

– Успокойтесь, Анна, дорогая! Я точно знаю, что Сергей был отправлен на почтовых с фельдъегерями, – постарался уверить её Синяев, – Сейчас всё узнаем, наверняка, он в доме смотрителя.

Зашли в дом станционного смотрителя, но никого, кроме самого хозяина и двух женщин, купеческого вида, ожидающих смены лошадей, здесь не было.

– Скажите, а телега с каторжанами не проезжала ли? – спросил Николай у смотрителя.

– Как же-с, были да вот получаса не прошло, как отбыли,– услужливо отвечал тот, – Ежели не промедлите, так и нагнать можно-с.

При этих словах Анна вцепилась в рукав Николая. Этот жест и нездоровый блеск потемневших глаз выдавал её сильное волнение.

– Мы непременно догоним их! – уверил Николай и сжал её руку.

Они быстро вернулись к своей коляске, и Синяев приказал кучеру:

– Гони во весь опор, как только можешь, надобно нагнать каторжан.

– Нагоним! – сразу согласился возница и закричал зычным голосом: – Ээй! Залётные!

Шестиколенный бич** со свистом взлетел над крупами лошадей.

Коляска понеслась по просёлочной дороге, вздымая за собой облако желтоватой пыли.

– А может, срежем напрямки? – повернувшись к пассажирам, предложил рыжебородый кучер.

– А можно? – усомнился Николай.

Он уже начал придумывать, как станет уговаривать Анну в случае, если они так и не смогут нагнать арестантов.

– Можно, отчего ж нельзя! – кивнул мужик и свернул вправо, – Сейчас вот срежем и аккурат наперерез выскочим, – заверил он.

Синяев взглянул на взволнованное бледное лицо Анны и попытался немного успокоить её:

– Отлично! Не волнуйтесь, – тихо добавил он, чуть наклонившись к ней, – Я уверен, что вы вскоре увидите Сергея.

Печальная улыбка была ему ответом.

***

Дорога… Сколько же отрезков в своей жизни он провёл в дороге? Сергей вдруг подумал о вёрстах, как о живых свидетелях всего, что с ним происходило. Долгие, изматывающие переходы на фронте. И в распутицу, и в сугробы, преодолевая жажду в зной и холод в жестокие морозы, костры – как единственная возможность согреться… Потом Европа, красивая, привлекательная, но такая чужая и равнодушная, где ничто не волновало души, не заставляло сладко замирать сердце. Наконец, дорога домой, милые окрестности Александровки – путь к счастью. И вот опять он в дороге, но на этот раз всё неопределённо, почти как на фронте. Впрочем, на фронте было легче. Он тогда был полон надежд и юношеских грёз, а сейчас…Сейчас ему остались только вера и молитва.

Почему же не приехала Анна? Этот вопрос сверлил мозг. Сергей перебирал варианты. Передумала? Не смогла поехать по причине болезни, своей или сына? Николай в записке уверял, что они точно буду, Синяев всегда держал обещание, но сегодня что-то пошло не так. Что же?

На мгновение он отвлёкся от своих мыслей и заметил, что небосвод потемнел, казалось, небо вот-вот упадёт на землю, светло-серые тучи стали клубиться, сбиваясь во множество пышных, похожих на огромные плюмажи, облаков. Они низко плыли над дорогой, извилисто прорезавшей широкий луг. Похоже, надвигалась буря.

И вдруг справа, наперерез дороге заметил несующуюся во весь опор коляску с откинутым верхом, кучер, привстав на козлах, что есть мочи хлестал лошадей, а стоящий в коляске пассажир, размахивая руками, кричал:

– Стой! Остановись!

Коляска вылетела им навстречу, и Сергей с удивлением узнал в кричащем пассажире Николая, а рядом с ним, вцепившись руками в край откинутого верха, сидела Анна.

Едва их телега поровнялась с коляской, Анна выскочила и бросилась к нему.

– Серёжа! – раскинутые руки жены взлетели ему на шею. – Успели! Мы успели… – шептала она, пряча мокрое от слёз лицо у него на груди.

– Аня! Господи, я думал, вы будете на станции, – хриплым голосом сказал Петрушевский и вдруг понял, что говорить что-то у него нет сил.

Он просто стоял, сжав руками плечи Анны – обнять её не позволяли цепи – и наслаждался прикосновением её волос к своему лицу. Капор слетел на спину и держался на лентах. Отдельные пряди выбились из причёски и щекотали лицо Сергея. Он ощущал биение её сердца и не хотел, чтобы эта минута закончилась.

Анна немного отстранилась и, охватив ладонями его лицо, заглянула в его глаза, а потом, потянувшись на носочках, осторожно поцеловала их. Прикосновения её губ были невесомыми, точно лёгкое облако коснулось его век. Он тоже смотрел в её глаза и оба они не сдерживали слёз, сбегающих по щекам.

В это время Николай подошёл к старшему фельдъегерю и попросил тихо, чтобы их не услышали:

– Снимите железа, дайте с женой попрощаться.

– Нам не положено, – отрезал тот, – инструкция, – развёл руками.

– Я заплачу, – Николай незаметно передал ему в руку толстый рулончик ассигнаций.

Фельдъегерь, не меняя равнодушно-невозмутимого выражения лица, охотно опустил взятку в карман и, шагнув к Сергею, приказал строго:

– Руки протяните!

Когда Петрушевский, отодвинув вздрогнувшую жену, протянул руки, фельдъегерь открыл замки и освободил арестанта от оков, прибавив при этом:

– У вас, сударь, есть десять минут! Некогда нам тут прохлаждаться! Поспеть на ночь на станцию надо всенепременно!

– Анечка! – Сергей шагнул к жене и теперь уже свободно прижал её к себе, – Милая, я уж и не чаял увидеться.

– Господи! У тебя кровь! – заметив раны на запястьях, она тот час перевязала правую его руку платком.

– Пустяки, – он улыбнулся, с нежностью рассматривая лицо жены, хотел запомнить выражение её глаз, трогательно-смущённое, чуть испуганное и растерянное.

Понимал, что она смущается этих объятий на людях, но иначе было нельзя, наедине их бы не оставили. Он просто встал так, чтобы сидевшие в телеге не могли её видеть. Обнял крепко и с нежностью поцеловал. Едва коснувшись её дрогнувших губ, он с пронзительной болью осознал, что это в последний раз. Да, в последний раз он целует жену и держит её в своих объятиях. И всю свою нежность, любовь и тоску по ней он вложил в этот прощальный поцелуй, жадный, как глоток воды томящегося от жажды, и осторожный, потому что боялся испугать её своим напором. И к несказанной радости Анна отозвалась на этот поцелуй, открываясь его страсти с не меньшим пылом и жаждой. Так стояли они некоторое время, слившись в поцелуе и обнявшись.

Потом она на мгновение подняла на него полные слёз глаза и прошептала тихо, почти беззвучно, так, что мог услышать только он:

– Я не оставлю тебя…

– Нет, любимая! Ты должна поберечь себя ради сына, – тоже не сдерживая слёз, отвечал он и губами собирал её слезинки, бежавшие по щекам. – Если я буду знать, что с вами всё хорошо, мне будет легче. Слышишь?

– Я люблю тебя, – прошептала она и вдруг привстала на цыпочки и поцеловала его, словно хотела не дать ему ничего возразить.