Текст книги "Осенний Донжуан"
Автор книги: Наталия Гуревич
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 22 страниц)
– А что ж это его не прихватило ураганом? – не дал затянуться паузе Левушка.
– Чё ты лезешь с глупостями? – прошипела Галя.
– То есть это я лезу с глупостями? А Чуча нам тут умности рассказывает? – возмутился Левушка.
– Умности или глупости – неважно, – вступилась Полина. – Главное, что подходит к обстановке.
– Это интерьерный подход, – не согласился Левушка. – Лично мне ближе исторический.
– Ну, блесни, – предложила Полина.
– Запросто. – И Левушка, будто фокусник, встряхнул кистями рук. – Хозяйку замка звали Евгения Пражская. Она была дочерью местного егеря. В 1877 году здесь побывал император Александр II Осводитель. Его величество в числе прочих забот развлекались охотой на кабана, кою, как известно, очень любил. Во время охоты приключилась с ним неприятность – упал он с лошадки и повредился.
– В уме? – встрял Нелюбов.
– В уме он повредился позже, когда увидел егерскую дочку, – хладнокровно ответил Левушка. – Его принесли в дом егеря, который находился неподалеку, и там он, очнувшись, увидел семнадцатилетнюю Евгению. Он увез ее с собой в Петербург, но девица была тверда в своей добродетели. Некоторые свидетельства, впрочем, указывают на то, что добродетель ей помогала блюсти давняя любовница Александра Екатерина Долгорукая, ставшая, кстати, в 1880 году морганатической супругой императора. Так вот, Екатерина всячески подзуживала девицу Евгению отказывать Александру, а Александра удерживала от крутых мер воздействия. Весной 1878 года Александр инкогнито уехал с Евгенией в Прагу, подальше от Долгорукой, и неделю прожил там. Вернувшись, пожаловал девице фамилию Пражская, графский титул, эти вот земли и средства на постройку усадьбы. Что уж его так впечатлило – в точности неизвестно. В 1880 году замок был построен. В 1883 году Евгения вышла замуж за бывшего народовольца Николая Колюжного. Они понастроили в близлежащих селах больниц и школ, открыли даже один народный театр, и прослыли всеобщими благодетелями. Что, впрочем, не помешало крестьянам в семнадцатом году замок разграбить, а благодетелей выселить в охотничью сторожку, где Евгения с Николаем и добедовали свой век. Замок с тех пор хозяина не имел, потому что государство сразу взяло его под свою охрану, и охраняло от всех, пока усадьба благополучно разрушалась. Десять лет назад предприняли попытку начать реставрацию – сняли часть черепицы с крыши, тем и ограничились. Теперь вот ищут бизнесмена, который захочет взять это богатство в аренду лет на пятьдесят. Пока не нашли.
– А почему она Пражская, если вышла замуж за Колюжного? – спросила Галя.
– Таковы исторические реалии, – пожал плечами Левушка.
– Я нахожу в твоей истории только один существенный недостаток, – сказал Варяг, затягиваясь сигаретой. – Император не женился на егерской дочке. Надо было, чтоб женился.
– Как же он мог жениться, если уже был женат? – возразила Катя.
– Тогда она должна была выйти замуж за того самого народовольца, который императора убил. Вот это была бы интрига.
– Но это же противоречило бы... – все еще не понимая, сказала Катя, но Левушка захихикал, и она осеклась.
– Ах, Катюша, Катюша, какая ж ты у меня доверчивая! – сказал Варяг, обнимая жену за плечи. – История Левушки правдива в той же степени, что и история Чучи. Пара известных имен, несколько дат – вот тебе и весь исторический подход.
– Это не подход, а брехня, – сказала Чуча.
– Это не брехня, а легендизация, – возразил Левушка. – В условиях современной действительности единственно оставшийся нам способ переосмысливать реалии.
– Что-что? – спросила Алена.
– Мне кажется, я понимаю, – сказал Варяг, жестом останавливая Левушку. – Левушка хочет сказать, что сегодня кругом сплошная легендизация. Я бы выразился точнее простым русским словом, но Катюша этого не любит.
Катя благодарно потерлась щекой о его плечо.
– Все, начиная от построения своего образа в глазах окружающих, заканчивая международными отношениями, – все легендизация, – продолжал Варяг. – Преуспевают те, кто делает это чаще и лучше. На самой вершине тот, кто умудрился и вовсе поверить в собственные измышления. Прошли времена, когда смеялись над рыбацкими историями про рыб вот с таким глазом, – (Варяг для иллюстрации растопырил ладони). – Теперь рыба клюет только у тех, кто умеет сочинить историю покруче. Слушатели не смеются, они завистливо вздыхают и мотают на ус, чтобы самому не оплошать и загнуть при случае что-нибудь в этом роде.
– Нечто похожее я уже читала у Бомарше, – сказала Полина. – Раболепная посредственность, которая всего добивается. Умение делать вид, что тебе известно нечто, неизвестное больше никому, внушение всем, что невообразимо занят, когда запираешься в кабинете, чтобы очинить перья, глубокомысленный вид при полном отсутствии мыслей... Эти основы успеха обозначились еще двести лет назад. А скорее всего, и раньше про них знали и широко использовали.
– Тут вопрос масштабности, – пояснил Варяг. – Умение понтоваться сегодня стал сродни первобытному инстинкту самосохранения. Не умеешь понтоваться – и ты лузер. Так что все пытаются. Ну, кроме тех, кто понял, что не умеет, и смирился со своим лузерством.
– Варяг, тебе ли рассуждать про понты и лузерство, – сказал Левушка. – Ты же сам – живое отрицание своей теории. Потому что во-первых, ты явно не лузер, а во-вторых, положения своего достиг не понтами.
– Все познается в сравнении. Я профессионал, который пашет по двенадцать часов в сутки, и дяди-работодатели выстраиваются ко мне в очередь. А знаешь, почему они выстраиваются? Потому что девяносто процентов их персонала – это как раз умеющие понтоваться ослы, за которыми надо без конца доделывать и переделывать. Год назад в мой отдел пришел парнишка. То есть как пришел – его генеральный за ручку привел. «Вот тебе, – говорит, – очень перспективный кадр». Перспективный кадр при ближайшем рассмотрении ни черта не умел и учиться не хотел. Но он не забывал ежедневно лично общаться с генеральным, и из этого общения у директора сложилось неоднозначное представление, что именно парнишка тянет на себе всю работу отдела. Сейчас он технический директор. Теперь он не прибегает ко мне с бараньми глазами и жалобными воплями: как это сделать? Теперь он шлет, блин, тупые директивы. А самое смешное – знаете, что? Он мне на днях доверительно так поведал, что генеральный собрался меня увольнять, а он отстоял. Так что я лузер, господа. Лузер.
– Даа, скромность теперь не в моде, – протянул Нелюбов как будто с удовлетворением.
– Сейчас модно навешивать вывеску «Версаль» на кособокий овощной ларек, – сказал Варяг, прищурившись на Нелюбова.
– Скромность – удел убогих, которые прикрывают ею комплекс неполноценности, – отозвался Нелюбов, исподлобья глядя на Варяга.
– Скромность – удел великих. А вот убогие – это как раз те, что вешают себе во всю грудь помпезные вывески. Но в большинстве случаев жизнь расставляет все по местам. И убогим модникам остается только трясти своими вывесками на форумах да в ЖЖ.
– Ежели жизнь справедлива, чего же ты возмущаешься? Значит, по заслугам того парнишку сделали техническим директором.
– Жизнь справедлива в абсолюте. Не завтра, так послезавтра найдется другой такой же, который выдавит его с места. Промотается он всю жизнь в круговороте себе подобных пустоцветов и закончит на свалке – ни подушки, ни профессии. Торговать понтами – все равно, что жить в долг. Всегда наступает момент, когда кредит исчерпывается. И тады ой.
В этом месте общество насторожилось. Если Варяг заговорил про жизнь в долг, от него можно было ожидать каких угодно переходов на личности и военных действий. Но Нелюбов тряхнул головой и пошел на вы:
– Жить в долг – это искусство, ничем не хуже других. То, что ты называешь «торговать понтами» – это пиар, и тоже искусство. Смысл его, между прочим, заключается в установлении коммуникативной гармонии. Ты вот рисовать не умеешь, но ведь не говоришь, что поэтому живопись недостойное занятие. Твой технический директор – талантливый парень, но ты объявляешь его быдлом, потому что его талант из недоступной тебе области. В управлении коммуникациями ты бездарь, и на этом основании отрицаешь ценность управления коммуникациями вообще.
Варяг разлил вино по стаканчикам и отсалютовал своим персонально Нелюбову.
– По мне, есть люди, занимающиеся делом, и есть люди, занимающиеся херней. Они могут свою херню называть, как угодно, хоть гармонизацией Вселенной, но по сути это все равно херня! И эти гармонисты по сути пронырливые придурки. В умении облизывать, балаболить с кем угодно ни о чем и отбрехиваться я никаких талантов не признаю. Не потому что я не умею этого делать – я действительно не умею, – а потому, что в этом объективно ничего талантливого не присутствует.
– Дурацкая позиция, – пожал плечами Нелюбов. – Это ведь самый главный талант и есть, чудак-человек! Ты со своим профессионализмом упрешься в потолок: потому что профессиональный рост и зарплата профессионалов – понятия весьма конечные. А твой технический директор, если будет продолжать в том же духе, станет вице-президентом страны, и то не предел.
– Мой технический директор – убогий идиот. Будет он, как ты, всю жизнь скакать с места на место в поисках синекуры, и искать, у кого бы занять и перезанять, а потом ныкаться от кредиторов, – сказал Варяг, и его слова падали свинцовыми болванками.
Нелюбов опустил глаза, словно рассматривал их на полу.
– Значит, мы сейчас обо мне говорили, – медленно и тихо сказал он.
– Здассьте, приехали! – воскликнула Алена.
– Аленка, подожди, – оборвал ее Варяг, не отводя взгляда от Нелюбова. – Говорили мы не о тебе, говорили мы вообще, но если уж до конца, то да, ты тоже к этому клану балаболов относишься. И на своем опыте можешь понять, чего и как они достигают. А если тебе пример нужен для сравнения достижений – так я здесь. Вот и прикинь свои активы: ни дома, ни семьи, ни профессии, ни доходов и всегда в долгах. Единственное, в чем ты меня переплюнул, в количестве работодателей.
Огни свечей подрагивали в наступившем молчании. Левушка смотрел, как пламя отражается в изгибе винной бутылки. Полина изучала тени на стене. Алена ковыряла ногтем подзастывший на столике воск. Чуча палила спички, вздрагивая рукой всякий раз, когда сера вспыхивала. Галя щурилась на свечку и теребила себя за мочку уха. Катя отвернулась от Варяга, скорбно поджав губы, приопустив веки, и огни нежно высвечивали ее профиль. Варяг держал взгляд прямо, но уже поверх головы Нелюбова. Нелюбов продолжал смотреть в пол.
– Ай, зараза! – вскрикнула Чуча, роняя горящую спичку и хватаясь обожженными пальцами за ухо. – Интересно, что такого охлаждающего есть в человеческом ухе?.. Вы, ребята, оба дураки. Истина, как всегда, посередине. Талант балабола – остановимся на этом условном названии – сам по себе пустота, но в сочетании с каким-нибудь еще практическим умением – это силища неимоверная. Вот. Предлагаю выпить за наши таланты!..
Нелюбов первым вознес свой стаканчик, улыбнулся Варягу, чокнулся с ним. Левушка вернул ситуацию в историческое русло и рассказал еще о хозяйке замка. На сей раз ее звали Надежда Добржинская, она была царской родственницей, и Левушка клялся, что больше не пытается вводить общество в заблуждение. К рассказу придирались, особенно Чуча, искали несоответствия, для чего приходилось припоминать исторические факты, а поскольку каждый припоминал факты по-своему, то спор затянулся. Он прокатился по параболе, нарастая громкостью и многословием, и в конце концов потерялся в чаще пауз. Общество притихло, но разогретое душой и телом, оно не могло долго находится в упокоенном состоянии.
– Пойдемте бродить по замку со свечами! – сказала Чуча. – Берем по свечке... Варяг, вино тоже захвати!
По крутой и узкой лестнице, осторожничая, спускались долго, но то и дело натыкались друг на друга и под реплики вроде «понесло вас по темени, черти пьяные!» отскакивали назад, налетая на кого-нибудь другого. Катя пыталась держаться Варяга, но тот гордо нес свечу на поднятой руке и весь был поглощен беспрепятственным несением, так что Катя скоро поняла: ее безопасность на этой лестнице зависит только от нее. Она остановилась, пропуская остальных вперед, чтобы потом без помех держаться за перила и в просторе переступать по ступенькам. Последним шел Нелюбов. Он спустился на несколько шагов, оставляя Катю позади, но потом обернулся и протянул ей руку. Катя не могла решить, бросить ли ей свечу, чтобы держаться и за перила, и за Нелюбова, или же бросить перила, надеясь только на крепость Нелюбовской десницы, или же придерживаться первоначального плана со свечой, перилами и без Нелюбова. Так она и стояла, растопырив руки, пока Нелюбов не забрал у нее свечку и не повел вниз. За это время остальные успели значительно их опередить и даже, кажется, забыть про них: одолев лестницу, отставших дожидаться не стали, а сразу устремились вперед по коридору. Катя посмотрела в черноту коридора, вслед удаляющимся огонькам, оглянулась на лестницу и перевела нерешительный взгляд на Нелюбова. Его лицо, освещенное снизу, показалось Кате удивительно красивым, а глаза – откровенно зовущими. Неоформленной в слова вспышкой мелькнула мысль – эротическая, волнующая. Но Катя не стала эту мысль удерживать, дружески улыбнулась Нелюбову и поскорее заговорила, чтобы рассеялся молчаливый морок старого замка.
– Дурацкая была идея идти по руинам ночью... Свеча погаснет, ноги переломаем. Или заблудимся.
Нелюбов взял ее под локоть и медленно пошел по коридору. Катя вдыхала прохладный запах каменных стен, к которому примешивался тонкий вишневый аромат от Нелюбова, и думала о словах, которые смогли бы надежно разрушить опасную тишину. Но слова не шли, их не пускали незваные мысли-вспышки, они одна за другой атаковали Катин мозг: какая крепкая у Нелюбова рука, сейчас понятно, что она не задрожит, даже если Катя повиснет на ней; как Нелюбову идет, когда волосы немного встрепаны; как приятно чувствовать себя в темноте маленькой и слабой под защитой большого и сильного; как странно он смотрел на нее у лестницы...
– Володя всегда... сколько я его знаю... ну, он часто так делает... – заговорила она, цепляясь за первые приходящие на ум слова. – Он думает, что его правда единственная и борется за нее. А то, что кто-то другой имеет право, он не думает. Он... как это... не толерантный, вот. Ты не обращай внимания, он просто расстроенный такой в последние дни...
Ее взгляд, вслед за пламенем свечи, скользил по деревянным панелям, выбоинам на стенах, процарапанным и нарисованным надписям, по рейкам на потолке, давно обнажившимся из-под штукатурки. Нелюбов молчал, и Катя пожалела – то ли о том, что вообще заговорила, то ли о том, что заговорила на эту тему, то ли о том, что слова прозвучали коряво и неубедительно.
Коридор диаметрально раздвоился. Где-то что-то шуршало и слышались похожие на голоса звуки, но направо за ними идти или налево, понять было невозможно.
– Может быть, крикнуть им? – сказала Катя.
– Не надо, – и Нелюбов, крепко сжав Катин локоть, увлек ее влево.
Катя хихикнула:
– Зря мы не захватили с собой еды и питья. До утра теперь блуждать здесь будем.
– Ну, почему же. Я захватил.
Огонь на свече тревожно заметался, вытянулся параллельно полу, и ощутимо потянуло ветерком. Впереди неясная субстанция материализовалась дымчатым светом – это через окно добирался до замкового коридора свет фонаря, растущего у вагончика сторожа. Свеча погасла. Катя с Нелюбовым добрались до безрамного и выщербленного оконного проема и кое-как устроились на нем – благо, в девятнадцатом веке стены делали широкие.
– Чего ты там захватил? Доставай.
Из внутреннего кармана джинсовой куртки Нелюбов извлек бутылку вина. Катя основательно приложилась к ней, запивая все неловкие слова, мысли, движения последнего получаса. Оторвавшись от бутылки, она вытерла губы рукой и снова поймала тот взгляд Нелюбова, что смутил ее у лестницы, – откровенный и зовущий. Уверенная, что все не так, как ей кажется, она быстро отвернулась и стала смотреть вовне, на обросший кустарником вагончик сторожа, на лес, когда-то бывший парком. Нелюбов глотнул вина, уперся затылком в стену и заговорил.
– Когда я только познакомился с Варягом, он сразил меня наповал. Знаешь, чем? Тем, что вообще не такой, как я. Совсем. Абсолютно. Я тогда был юн и свеж, думал, что если кто-то не похож на меня, так он, значит, непременно лучше. Я перед Варягом падал ниц всякий раз, когда видел. Все эти его непоколебимые теории, поход по жизни с поднятым забралом, железобетонная принципиальность... Я ужасно им гордился и никогда не обижался. Как-то он сказал, что я напоминаю ему собачку, которая восторженно думает об умении человека открывать холодильник и готова за это умение простить человеку все. Я и тогда не обиделся. Даже, помнится, кивал... Я никогда ему не завидовал, не пытался переплюнуть, что-то там доказать. Богу – богово.
Нелюбов сделал паузу. Катя ощущала на щеке жар от его взгляда и гадала: действительно ли он смотрит на нее или это продолжается странный обман чувств? Нелюбов отхлебнул из бутылки и продолжил:
– Я и сейчас никому ничего доказывать не хочу и не буду. Мне нафиг не надо то, что есть у него. Кроме одного... – и он снова умолк.
– Чего же? – осторожно спросила Катя, по-прежнему рассматривая вид из окна.
Но Нелюбов не ответил, а коснулся бутылкой ее руки, предлагая выпить. Катя приняла предложение и повторила вопрос.
– Когда мы все бредили свободой, а я больше других, Варяг был ее олицетворением. Делал всегда, что хотел, брал все, что было нужно, и при этом ни у кого в долгу не оставался. Нет, многие так пытались, но только у Варяга получалось без фигни. Может, потому что не жадничал. Я всегда знал, что он другой, и поэтому быть, как он, даже не пробовал. Конечно, иногда мне хотелось, и досадно бывало, что я – не он. Только однажды я понял, что и сам так живу. Беру, что нужно, делаю, что хочу, и никому не должен... – Нелюбов усмехнулся. – Ну, разве что денег, так это ж не долг. Деньги – что? Деньги – бумага, приложение к отношению. Я их не вымогаю, мне их дают, иногда даже без спросу.
– Так чего же тебе не хватает? – уже нетерпеливо переспросила Катя.
– Когда я это понял, Варяг перестал быть идолом. Он стал подобным. А подобные имеют одинаковые права в этой жизни. И, черт возьми, один может хотеть то, что есть у подобного другого.
Катя напряженно замерла. Ей показалось, что она знает ответ на свой вопрос, но она не верила в это знание. Нелюбов все говорил о правах и об обязанностях, и о каких-то неписанных, но наивернейших, законах, но Катя почти не слушала. Она думала: если его ответ – тот самый, который ей примыслился, то как нужно на него реагировать? Она припомнила, что ранее Нелюбов не давал ей повода к подобным метаниям. Долгое время он вообще ее игнорировал. И потом, когда лед был сломан, он уделял Кате внимания заметно меньше, чем другим дамам из общества. Ничего особенного в его поведении не замечала она и тогда, когда он приходил в дом Варяга – почти всегда с компанией, а если один, то запирался с Володей в кухне, устраивая чисто мужской междусобойчик. И Катино отношение к Нелюбову, как и к другим, всегда было забетонировано гостеприимством. Погруженная в заботы о предоставлении человеку как можно лучшего приема со своей стороны, хлопоча о наибольшем комфорте для него, она не очень задумывалась о том, как он сам мог относиться к ней. Но вот первый раз она осталась с Нелюбовым наедине... Может быть, он просто пьян, а может, играет, а скорее, она все придумала только что. Но если не придумала, если... то это... щекотно. Щеколда на двери в чуланчик с мечтами соскочила как-то уж слишком быстро, и полившийся оттуда сладкий запах томных грез закружил Кате голову. Ее словно выбросило в теплый океан. Она знала, что не имеет права находиться здесь, искала что-нибудь, чтобы зацепиться и выбраться. Но мысль «это все я сама придумала» уже превратилась в ничтожную щепку – ее можно было видеть, щупать, но она была бесполезна. Тем более, что от горизонта стремительно приближался фрегат под алыми парусами, и на капитанском мостике стоял Нелюбов, который сказал:
– Я хочу тебя.
Потом она ему что-то объясняла, и он ей что-то объяснял, и каждый говорил на самую приятную, самую трепетную тему – о себе, и ласкал другого разговором на самую приятную, самую трепетную тему – о нем. В бывшем парке проснулись птицы, небо медленно готовилось расцвести. Катя с Нелюбовым слышали вопли общества, пытающегося разыскать их, но не отзывались.
В конце коридора появилась Чуча. Она держала огарок свечи двумя пальцами, старательно защищала огонек от сквозняка и так была увлечена этим, что, наверное, могла пройти мимо парочки в оконном проеме. Но Катя высунулась и окликнула ее.
– Вы обалдели, что ли? Мы вас три часа уже ищем, в подвал спускались! – набросилась Чуча.
– А не надо было убегать от лестницы, – огрызнулась Катя.
– А какого вы тут сидите?
– Вас дожидаемся, – ответил Нелюбов. – Заблудились.
Чуча фыркнула, резко развернулась, не заботясь более об огне, и пошла прочь.
Перед тем, как воссоединиться с обществом, Нелюбов тайно и нежно провел ладонью по Катиной спине, и Катя поняла, что она, оказывается, кинестетик. Прикосновение вмиг все объяснило: и чего она хочет, и на что она готова ради этого пойти. С улыбкой, полной достоинства, подошла она к Варягу и отчитала за то, что бросил ее на лестнице.
Варяг никогда не давал Кате повода опасаться женского одиночества.
– Учти, что женюсь я раз и навсегда, – сказал он по дороге в ЗАГС.
И даже когда Катя временами открывала для себя мелькание посторонних женщин в жизни мужа, она не испытывала волнений относительно исхода – поведение Варяга было тому основанием. Он оставался размеренно-спокойным, ужинал дома, с воодушевлением реагировал на кулинарные новинки, выходные проводил с Катей, и на ее предложения выбраться куда-нибудь среди недели отвечал неизменно положительно. К своим левым походам он относился настолько равнодушно, что даже не отпирался, когда Катя предъявляла ему обнаруженные доказательства – пропахшую духами рубашку или длинный блондинистый волос, снятый с трусов.
Катя, конечно, объявляла ему более или менее продолжительную холодную войну, но Варяг воспринимал это как заслуженное наказание и переносил стойко: не бузил, ничего не доказывал, никак не оправдывался, на Катины ядовитые замечания по всякому поводу лишь вздыхал, был без навязчивости предупредителен и предпринимал трогательные в своей неумелости попытки заниматься хозяйством. Этот последний пункт действовал всего безотказней. Забастовавшей Кате невыносимо было чувствовать запах сгоревшего омлета по утрам, видеть любимую турку с отвалившейся ручкой – потому что Варяг поставил ее на огонь, забыв налить воды, а потом забыл, что она стоит на огне. Смотреть же, как Варяг колет себе пальцы, пытаясь пришить пуговицу, или гладит рубашку, оставляя на рукавах заутюженные стрелки, было и вовсе выше Катиных сил. Она сдавалась – грех же издеваться над убогими, – и все возвращалось на места.
Периоды холодной войны случались редко, раза четыре за восемь лет, и все четыре раза Катя отчетливее, чем когда-либо, чувствовала, насколько Варяг к ней привязан. Катя удовлетворялась этой привязанностью, считая ее единственным залогом счастливой семейной жизни. Иногда она испытывала неясное томление, наблюдая за безумствами героев романтических мелодрам, но на себя их ситуации не проецировала, и мысль «хочу, чтобы как у них» в ее голове не формировалась. Варяг не дарил цветов (даже на день рождения), не бродил ночами под ее окнами, не приносил кофе в постель, не заказывал в ресторане ужин при свечах (и чтобы скрипач носил между столиками печальную музыку), не планировал никаких путешествий ни в какой Париж... Варяг был непоколебим в своей приземленности, и его отношение к Кате было, пожалуй, в большей степени прагматичным. Но Катя очень быстро поняла, каков он есть, и сделала выбор в пользу надежной привязанности, отказавшись ловить сачком романтическую шелуху. Тем более, что Варяг, не проявляя инициативы сам, на предложения Кати «давай сходим» или «давай съездим» почти всегда отвечал согласием. Тем более, что и ходить, и ездить было на что. Катя с удовольствием думала о Варяге как о хозяине, над которым она имеет власть. Порой она чувствовала себя удачно устроившейся кошкой, и такие мысли ей нравились.
Словом, покой густым медом тек средь незыблемых твердынь счастья. Катя и не заметила, когда впервые посмотрела на незнакомого молодого человека с эротическим любопытством. Она не придала значения мелькнувшему у нее как-то образу Левушки, нависшему над ней голым торсом, – лишь тряхнула головой и усмехнулась: придет же в голову... Она не относилась всерьез к тем вопросам, что задавала картам, раскладывая пасьянс. Она рассматривала в интернете фотографии актера, недавно высветившегося в роли героя-любовника, и посмеивалась над своим интересом. Она полюбила страстного Бетховена, хотя раньше предпочитала куда более флегматичных авторов. Она перечла «Мастера и Маргариту» и нашла много общего у себя с Маргаритой, строго говоря, только Мастера не доставало.
А однажды Катя отчетливо поняла, что хочется ей бурь и потрясений. Испугалась, стала вспоминать про «от добра добра не ищут» да «там хорошо, где нас нет». Вспоминала – и еще яростней тренировала «Аппассионату».
Однажды она вернулась домой значительно позже Варяга.
– Нашел, что поесть?
– Конечно. А ты где была?
– Гуляла.
– А, – сказал Варяг и уткнулся в экран ноутбука.
Катя покружила вокруг него в ожидании других вопросов, но их не последовало. Она ушла в кухню. Вскоре мобильник в ее сумке, брошенной на диване у ног Варяга, завибрировал аккордами «Серенады» Листа-Шуберта. Телефон замолчал гораздо раньше, чем Катя успела до него добежать. Она сосредоточенно уставилась на экран аппарата, потом быстро отключила и сунула в сумку, воровато оглянувшись на Варяга. Но Варяг, кажется, ничего не заметил. Катя села в углу дивана и принялась перебирать содержимое сумки. Извлекла какую-то затертую бумажку, расправила ее и погрузилась в чтение, время от времени украдкой поглядывая на Варяга. Варяг по-прежнему не отрывался от работы. Катя с бумажкой в руке подошла к окну, замерла там, мечтательно глядя на темное небо. Но желающих полюбоваться ее профилем не было. Катя вздохнула.
– Володя, а ты меня когда-нибудь ревновал? – спросила она.
– Что? Нет.
– Никогда-никогда?
– Зачем?
– А мне бы хотелось, чтобы ты иногда слегка ревновал.
– То есть ты хочешь, чтобы я иногда слегка жалел, что женился на тебе?
– Почему «жалел»?
Ровным голосом, не отрываясь от монитора, Варяг объяснил:
– Потому что испытывая неприятные ощущения, человек хочет, чтобы источник этих ощущений исчез. Ревность – это неприятные ощущения. Значит, при ревности, я должен желать, чтобы причина ее – ты – исчезла бы из моей жизни.
– Нет. Ревность – это боязнь потерять.
– В таком случае я ревную тебя постоянно.
– В таком случае я бы хотела, чтобы ты мне иногда показывал это.
– Как?
– Не знаю... Огнем в глазах, дрожанием ноздрей. – Сказала и засмеялась.
– Вот именно, – буркнул Варяг, отвечая то ли на слова, то ли на смех.
– Он даже, я уверена, ни разу не подумал, что мне может быть скучно с ним. Он никогда не спрашивал меня об этом... Конечно, Катя – рукодельница, Катя занятие себе всегда найдет, а при деле – какая ж скука? Сама покупаю билеты в театр, сама придумываю развлекалово себе на день рождения, и даже на секс приходится самой напрашиваться... Я не знаю... Я часто натыкалась на всякие упоминания о том, что мужики жалуются на жен, которые не дают... Где эти мужики, которые домогаются так часто и ретиво, что им отказывают? Я не знаю...
Так жаловалась Катя Полине. С конца весны она вдруг стала отдавать предпочтение общению с Полиной, хотя раньше тесно общалась с Левушкиной Галкой.
Катя приезжала по вечерам, иногда и два раза на неделе, привозила свои кулинарные изыски, сначала десерты к чаю, а когда сообразила, что Полина почти не готовит себе, стала привозить и что-то более существенное – то зразы какие-нибудь, то лазанью, то картофельную запеканку с хрустящей корочкой. Полина не испытывала по этому поводу никакой неловкости. В обществе Кати ей было легко и уютно. Возможно от того, что она чувствовала некоторое свое превосходство – чувство, порожденное неоднократными Катиными высказываниями об уме и талантах Полины. Сама Полина не совсем была согласна с Катей про степень своего ума и таланта, но в лести Катю ни разу не заподозрила – не нашла для этого объективных поводов, – и приняла отношение Кати как данность. Это позволило ей избавиться от обычной осторожности в общении. В разговорах с Катей она высказывала суждения подчас весьма резкие, и то, что Катя встречала их спокойно, а иногда и соглашалась, окончательно сформировало у Полины пресловутое чувство превосходства. У всякого артиста найдется свой поклонник, и в отношении ко всякому поклоннику есть доля снисходительности.
– Поль, мне что-то так тягостно. Я всегда думала, что романтика – это ерунда. Совершенно искренне думала. Охи-вздохи – ненужное все это, наносное, и никогда меня не волновало, что не было у нас с Володей конфетно-букетного периода, что не ходил он ко мне за сто верст по сугробам, две морковки держа за зеленый хвостик... Да я и сейчас так думаю! Только... не знаю... хочется чего-то...
– Видимо, подвига в твою честь, – вставила Полина, уплетая банановое суфле.
Они сидели в маленькой кухне, заставленной старой мебелью. Высокий буфет с выдвижной разделочной доской Полина несколько месяцев назад в приступе домоводческого вдохновения покрасила светло-голубой краской. Тяжелый квадратный стол скрывал ободранную пятнистую столешницу под клеенкой со стертым рисунком. Громоздкий холодильник продолжал исправно работать, несмотря на то, что запчасти к нему уже лет двадцать как не найти ни на каких блошиных рынках. Короткий диванчик давно не годился для возлежания – ни одно тело не способно было разместиться на нем так, чтобы жесткие пружины не впивались в разные нежные места. Постеленные на диван потрепанные ватные одеяла, спальники и плед лишь создавали иллюзию мягкости, но Полина все равно предпочитала его всем креслам и стульям. Катя расположилась напротив нее на стуле, оперлась локтями на стол, положила подбородок на сплетенные пальцы и, скользя взглядом по клеткам пледа на спинке дивана, говорила:
