Текст книги "Осенний Донжуан"
Автор книги: Наталия Гуревич
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 22 страниц)
Чуча как раз выходила из примерочной. Она проплыла к зеркалу, изгибая шею, поводя голыми плечами, покачивая пышной юбкой. Платье очень шло ей. Консультант знала свое дело. Чуча покрутилась перед зеркалом и обернулась на Алену. Алена сразу же приняла самый внимательный вид, даже подалась чуть вперед на диване.
– Неплохо, а? – сказала Чуча и отвернулась обратно к зеркалу. – Очень даже неплохо.
Алена продолжала смотреть на нее со вниманием, рассматривать складки, силуэт, небрежную прическу Чучи, большую родинку на ее правом плече – все, что можно, лишь бы не подумать опять нечаянно о Нелюбове. Думать о Нелюбове – неправильно, гнусно и, наконец, просто бессмысленно.
С того происшествия в понедельник он не давал о себе знать, и это было нормально. Ненормально было то, что Алена то и дело начинала думать о нем, причем в таком ключе, что…
«Прекрати немедленно! – мысленно стонала она себе. – Он никакой не романтический герой! Он унизил тебя, попользовался, взял денег и смылся! Не смей оскорблять мыслями о нем мужчину, который рядом и преданно любит тебя!».
Но прекратить категорически не получалось. Алена смотрела на Чучу в свадебном платье и как никогда отчетливо понимала: не станет она наряжаться подобным образом для Павла, неинтересно ей для него наряжаться. Она столько уже восхищенно-влюбленных взглядов получила от него, что одним больше, одним меньше – не имеет значения. А вот Нелюбова ей очень хотелось бы удивить… Тьфу, черт, опять! Чуча. Чуча в платье. В красивом свадебном платье. Для кого же она старается, на кого рассчитывает произвести впечатление?..
– Ну и какое, по-твоему, впечатление я могу произвести в этом платье? У меня будет вид бедной родственницы. Нет, никуда я в нем не пойду! – тихо истерила Полина над черным шерстяным платьем. Позавчера ему исполнилось четыре года. Раньше оно красиво облегало Полину, но теперь растянулось и покрылось множеством мелких катышков на локтях, боках и попе.
Катя рассматривала платье, обхватив нижней губой верхнюю, и на причитания Полины долго не отвечала. Также не сказав ни слова, она сходила в ванну, вернулась оттуда с бритвенным лезвием. Уселась на диване, разложила платье на коленях и перед тем, как приступить к очищению его от катышков, сказала Полине:
– Пойдешь, как миленькая.
Было немного за полдень. До встречи с Иваном оставалось более восьми часов. Он обещал заехать в половине девятого. Полина смотрела на ловкие Катины руки и думала: «Совершенно ни к чему эти старания. Все равно я никуда не пойду. Вот сейчас позвоню ему и все отменю».
– Пойдешь-пойдешь, – сказала Катя. – Пойдешь и всех там поразишь. Подумаешь, закрытая какая-то вечеринка, элитарный клуб по интересам. Что мы, банкетов, что ли, не видели? Тоже мне, бланманже с киселем…
Катя долго еще говорила про закрытые вечеринки, но смысла в ее словах было значительно меньше, чем в движениях ее пальцев. Реставрация шла успешно. Уже через десять минут Катя предъявила Полине первый наглядный результат – один очищенный рукав.
– Новым платье, конечно, не станет, – сказала Катя, – но обещаю, что к вечеру тебе совершенно не стыдно будет надеть его.
– Новым он, конечно, не станет, но кое-что сделать все-таки можно, – бормотал себе под нос Варяг. Он сидел на полу в гостиной, вокруг него лежали части поломанных стульев. К ремонту одного стула он как раз намеревался приступить.
Прошла ровно неделя с Катькиного исчезновения, и морок, который окутывал Варяга все это время, как-то вдруг испарился. Варяг проснулся и увидел: голые окна спальни, слетевший с одного крюкà да так и оставленный багет, куча тряпок, некогда бывших занавесками, на подоконнике. С того дня, как он устроил в доме разгром, и до сего момента он вовсе не замечал, в каком безумном беспорядке существует. Он возвращался с работы ближе к полуночи, валился спать, просыпался и, ногой отбрасывая с дороги случайные предметы типа диванной подушки, уходил на работу. Все это время он чувствовал беспрестанную злость, причем злость вовсе не на Катю, – он даже не так часто вспоминал ее. Злость была какая-то беспредметная. И вот вдруг она прошла.
Первым делом Варяг решил навести в доме порядок. Поэтому запланированный ранее поход на работу был отменен и был вызван на подмогу Левушка. Тот пообещал приехать, но часа через три.
Варяг нашел в хлебнице пару черных сухарей, сварил пол-литра кофе и позавтракал. Потом он потратил час на инвентаризацию предметов домашнего обихода: не подлежащие ремонту складывал в прихожей, те же, что способны были к возрождению, оставлял в гостиной. Он поправил все сорванные багеты и восстановил статус-кво дивана. Он расставил по местам уцелевшую мебель. Он выгреб из холодильника все, что там за неделю пришло в негодность, и навел порядок в кухне. Он ликвидировал разгром на Катином туалетном столике в спальне, собрал осколки зеркала и застелил кровать. Он вынес весь мусор. Дом уже перестал походить на логово людоеда, а Левушка все не ехал. Тогда Варяг приступил к ремонту мебели. Но перед этим он немного подумал про Катю.
За минувшую неделю он вспоминал Катю всего два или три раза: ее образ возникал сам собой, и сама собой окатывала волна ярости, до колик, до красной пелены перед глазами; яростная волна смывала образ, и Варяг не предпринимал попыток произвольно вызвать мысли о Кате.
На этот раз было по-другому. Никакой ярости – мысли снова стали спокойными и неторопливыми. Сначала Варяг подумал, где она может быть сейчас, и перебрав варианты, решил, что надо позвонить Полине. Потом он подумал, почему Катя ушла. В списке причин первое место занимало однообразие ее жизни, последнее – обида на Варяга неизвестно за что, а увлечение другим мужчиной как причина ухода в списке напрочь отсутствовало.
Подумав, он занялся поломанным стулом.
– Ничего, починим, – бормотал он. – Все это в силах человеческих…
– Нет, это просто не в моих силах, – в отчаянии швыряя расческу на тумбочку в прихожей, сказала Полина. Локоны справа сразу легли почти идеально, но над правой стороной Полина билась уже сорок минут, а становилось только хуже.
Она уже провела полтора часа в ванной. Полчаса ушло на маникюр. Катя что-то уж очень долго накручивала ее волосы на папильотки, и под жужжание фена медленно наполз вечер.
Полина устала, Полина была почти в бешенстве. Но воспоминание об аромате Ивана заставило ее собраться и снова заняться прической. Занемевшей рукой она распрямляла локон, смазывала его гелем, снова закручивала и пыталась привести в правильное положение. В какой-то момент она перевела взгляд с волос на свое лицо, и даже сама испугалась того выражения тупой ненависти, что застыло в сузившихся глазах. Полина опустила расческу.
«Какого черта я делаю? – подумала она. – Этим следовало ежедневно заниматься с четырнадцати лет, тогда оно было бы органично и без проблем. А я последний раз губы красила три года назад, какие уж мне прически. Да и в любом случае мой бардак на голове будет выглядеть любительщиной. Пятиклассница, возжелавшая войти в образ прекрасной Миледи».
Полина вновь занесла расческу и, чуть помедлив, принялась безжалостно расчесывать все подряд – и удавшееся, и неудачное – в один большой пушистый нимб. Пригладив волосы, она поплевала на пальцы, сформировала несколько тонких кудряшек в разных местах головы и вышла из прихожей в комнату.
Катя утюгом досушивала платье, разложив его на полу, – гладильной доски у Полины не было. Полина присела на диван, чинно сложила наманикюренные ручки на коленях. Ей хотелось закурить, но она боялась разрушить сигаретным дымом приобретенный после всех втираний и смазываний аромат. Поэтому она стала просто смотреть на Катю. До времени Ч оставалось больше часа, и Полина досадовала на то, что так рано освободилась. Ей казалось, что за это время она успеет испачкаться, помяться или, во всяком случае, утратить свежесть.
«Суечусь, как девочка, – подумала она, усмехаясь. – Вот и пальцы дрожат… будто первое свидание, ей-богу!»
«Но ведь у меня и в самом деле было не так много свиданий, – вспомнила она далее. – А таких, как с Иваном, и вовсе никогда. Никто не приглашал меня на светский раут, и уж конечно, никто никогда не заезжал за мной, чтобы куда-то отвезти…»
Полина быстро пролистала ретроспективу своих свиданий и покачала головой: нет, такому убожеству нет места в жизни приличной женщины. Свидания назначались в каких-нибудь нелепых местах, вроде автовокзала (неизвестно, почему Полине приходили в голову столь неподходящие объекты). Кавалер являлся без цветов, иногда с пластиковой бутылкой пива. Правда, Полина тоже соответствовала: форма одежды – рабочая, на голове обычный художественный беспорядок, на лице – ни грамма косметики. Общая идея всего облика: «даже не думай, что я хоть немного времени потратила на то, чтобы получше выглядеть для тебя!». Потом они долго соображали, куда бы пойти, и бестолково толклись среди бывших, настоящих и будущих пассажиров. Наконец, шли, куда глаза глядят и слонялись в течение часа, после чего ехали туда, где можно остаться наедине, и тупо трахались. К чему вообще нужна была глупая автовокзальная прелюдия – рациональному человеку понять мудрено.
«Как случилось, – думала Полина, – что поиски прекрасного завели в такую непролазную грязь? Всего-то хотелось, чтобы кто-нибудь любил. И почему кому-нибудь было не полюбить меня?».
Все известные ей мужчины совсем не были похожи на Ивана. Полина разве что в детстве представила бы, что такой Иван обратит на нее внимание. Именно его непохожесть и неожиданность его внимания заставляли теперь Полину думать, что дальнейшие события пойдут, возможно, не по обычному сценарию, и сбудется заветное – полюбят ее так, как давно хотелось.
Но надо соответствовать. На сей раз надо уж приложить старания – не для того, чтобы выглядеть получше, а чтобы видно было, что она и есть лучше. Не слыть, а быть. Ну, или стать. Главное – не разочаровать. Закрепить первый успех и развивать осторожненько.
Раздумья увлекли Полину, и время пролетело незаметно. Она очнулась от звонка в дверь.
– На, одевайся, – Катя подала ей платье. – Я открою.
Полина дождалась, пока из прихожей донеслись звуки отпираемой двери и только потом проворно скинула халат. Прислушиваясь к голосу Ивана, она натянула платье. Катя сдержала обещание: платье выглядело и сидело весьма прилично. Полина провела руками по бокам, с удовлетворением отмечая, что красота рельефа не исчезла. Затем, выдержав тридцатисекундную паузу, она вскинула голову и пошла навстречу своему счастью.
– Ну, наконец-то, – проворчал Варяг, запуская Левушку в дом. – С каких пор твои три часа превращаются в восемь? Я уж и один все сделал.
– Вот и отлично, – ответил Левушка, вручая Варягу звякающий пакет. – Посидим, как встарь, в чистоте и порядке.
Он прошел в комнату и критически огляделся.
– Неплохо, неплохо. С занавесками, правда, было лучше, но и так можно жить.
Варяг хмыкнул, выгружая принесенные Левушкой бутылки.
– Это ты хорошо придумал хлебушка купить, – сказал он, доставая запаянную в полиэтилен ржаную буханку. – Ибо жрать в доме абсолютно нечего.
– Дожили, – вздохнул Левушка. – У Варягов в доме жрать нечего. Армагеддон все ближе.
– Постой, а в погребке-то соленья стоят! – сразу вспомнил Варяг, испугавшись Армагеддона.
– Ааа, небось зажилить хотел.
В погребок полезли вместе. Нашлись и салатики, и огурчики, и грибочки.
– Знаешь, я решил Катьку найти и вернуть, – сказал Варяг, поднимая первую стопку.
– Молодец, – кивнул Левушка и выпил. – А я решил от Галки уйти и не возвращаться.
– Круто. Что так?
– Чувствую, знаешь ли, тотальное свое несоответствие. Наливай, давай, сразу. Сижу вечером дома. Читаю книжку. Детишки на полу возятся, очередную барби доламывают. Галка на диване штопает чего-нибудь. По телевизору лабудень про пришельцев показывают. И все так чинно-благородно. А я понять не могу: что я здесь делаю? Я не то чтобы не вписываюсь, а просто не понимаю: зачем я здесь? Что у меня общего с этой картиной семейного уюта?
– Общего? Ну, как минимум, дети, дружище.
Левушка вскинул руку в останавливающем жесте.
– Вот не надо! Не надо про детей! Детский шантаж мы уже проходили. Когда я возвращался в прошлый раз… ну, помнишь Раю Блюменталь? (Варяг кивнул.) Пожил я с ней и понял, что в конце концов поменял шило на мыло, и если уж надо непременно жить с женщиной, то вернусь-ка я лучше к матери моих детей. Но теперь… Наливай, наливай! Теперь другое. Чем я занимаюсь? Починкой примусов. Но я не хочу! С кем я сплю? С Галкой. Но я не хочу! Я вообще хочу спать один! Чем я занимаюсь на выходных? Вывожу детей в какой-нибудь развлекательный центр и сижу там полдня. Но я не хочу, не хочу! Я постоянно делаю что-то, чего я не хочу делать. Я как-то подумал: а хотел ли я жениться? Я отчетливо помню: не хотел. Зачем, спрашивается, женился? Черт знает что.
Левушка ожесточенно загрыз соленый огурец и продолжил:
– И как она ловко поддела меня! Красивая была, трогательная такая, гибкая… Сильная и очень цельная. Мне ужасно хотелось соответствовать. Я думал, что если буду все делать по ее инструкции, то сам стану, как она, и будет мне счастье. И ведь долго так думал – вот что странно! Видимо, запас прочности у меня все-таки велик. Но теперь все. Запас прочности исчерпан. Больше не могу делать вид, будто мне хочется того, чего на самом деле не хочется. Не могу и не буду!
Он стукнул стопкой об стол и замер, опустив голову.
– Если всего, что у тебя есть, ты не хочешь, то чего же ты хочешь? – спросил Варяг.
Левушка посмотрел на него долгим взглядом.
– Я в скит хочу, – прошептал он. – Только тсссс!..
– Тссс! – сказал Глеб, нежно касаясь указательным пальцем губ Ларисы. Она только что открыла глаза и спросонок испугалась, увидев над собой внимательное лицо мужа, вздрогнула и отпрянула.
– Тссс, – повторил Глеб, убирая руку, – все хорошо, малыш.
Ларису увезли в больницу вечером, когда Глеб был на суточном дежурстве. Она еще утром обнаружила на трусиках маленькое пятно крови, но предпринимать ничего не стала, опасаясь, что если отправиться в больницу немедленно, то беременность могут и сохранить. «Пусть вывалится побольше, что б уж наверняка,» – подумала она.
Проводив Глеба на дежурство, Лариса легла в постель. Она смотрела в потолок и отдавалась нарастающей боли с животным терпением. Та пачка прокладок, которая могла не пригодиться, еще как пригодилась: к полудню кровотечение усилилось, и Лариса сменяла прокладки каждые полчаса. Усилились и спазмы. Лариса достала из кухонного шкафчика бутылку коньяка (коньяк и кофе не переводились в их врачебном доме) и выпила сразу полстакана. Боль как-будто отодвинулась, стала доставать краешком издалека, но зато спазмы участились настолько, что казались непрерывными.
Было скучно, и скуку Лариса скрашивала мыслями о том, что ситуация сама собой счастливо разрешилась. Она немного поразмышляла, стоит ли возвращать Нелюдину деньги, которые он передал ей накануне. После незначительного нажима совесть позволила оставить деньги.
Другой важной мыслью была мысль о Глебе. Ясно, что теперь он должен обо всем узнать. Но Лариса решительно не представляла, как рассказать ему о происшедшем, а главное, что именно и о каком происшедшем. Быть предельно откровенной, поведать об августовском затмении? Лариса была почти уверена, что это не приведет к разводу, но от одной мысли о подобном разговоре у нее делалось сумеречно в голове. До сих пор ее репутация была безупречна – и в глазах общественности, и в глазах мужа. Она считалась самой добросовестной медсестрой в отделении, и действительно обязанности свои выполняла скрупулезно до болезненной какой-то педантичности. Став женой, она не менее добросовестно принялась решать вновь свалившиеся на нее заботы. Поскольку все должностные инструкции для жен отменили, Ларисе пришлось самой решать, что входит в круг ее семейных обязанностей, а что не входит. В выборе она руководствовалась интуицией, российскими фильмами разных лет и материнскими наставлениями. Получился не слишком длинный список: 1) муж должен быть чист и накормлен; 2) кухонная плита – это лицо хозяйки, поэтому в доме должон быть порядок; 3) мужу своему не показывай жопу всю – храни его психологический покой и комфорт.
Выработав правила, Лариса принялась им следовать и попала в точку: Глеб, имеющий природную склонность к аккуратности, склонность, усиленную к тому же профессиональной привычкой, не мог нарадоваться на свою чистюлю-жену, у которой всегда было припасено для него что-нибудь вкусненькое, и которая никогда не ныла ему в уши ни об усталости, ни о желаниях несбыточных, ни о сентиментальной чепухе. Однажды во время какого-то разговора в ординаторской Глеб во всеуслышание заявил, что его жена идеальна; заявил так веско и с таким внушительным видом, что все только очами повели на Ларису. Об этом случае, может быть, все, включая Глеба, забыли, но помнила Лариса. И что же, теперь она должна разрушить столь дорогое ей представление о своей персоне? Из-за случайного, глупого эпизода, который никак, ну совершенно никак не отражает ее истинного характера, нисколько не изменил ее и идет вразрез со всеми ее истинными представлениями о жизни. Одним словом, она как была хорошая, так и осталась, но ведь муж может подумать, что это не так, расскажи она ему про все. К тому же, она далеко не мастер слова, а неосторожное выражение способно до неузнаваемости исказить картину. И кто знает, сколько Глебу потребуется времени, чтобы понять ошибочность его выводов. Так стоит ли соблюдать верность истине, тем более, что не такая уж это и истина, если присмотреться?..
Мысли вконец измучили Ларису. Так ничего и не решив, она вызвала скорую.
В приемном покое больницы ее отругали за безответственность и оставили ждать. Прошло не меньше часа, прежде чем до нее дошла невидимая очередь. Ее оформили и сопроводили в нужное отделение. Оперировать ее выпало заведующему отделением – однокашнику Глеба. Сразу после операции он позвонил мужу Ларисы. Глеб воспринял новость с хирургической выдержкой, задал несколько профессиональных вопросов и поблагодарил. По окончании своего суточного дежурства он, не заезжая домой, отправился к Ларисе.
– Пашка сказал, что все у тебя хорошо, – говорил Глеб, поглаживая руку Ларисы. – Сегодня понаблюдают здесь, а завтра, если хочешь, я заберу тебя домой. А то так пару дней побудь в больнице, отлежись. Дома, пожалуй, тебя трудно будет удержат в постели. А надо лежать.
– Я, честное слово, буду лежать, – прошептала Лариса. «Господи! Какой же он хороший! – думала она, изо всех сил борясь с готовыми хлынуть слезами умиления. – Нет, никогда, никогда не посмею я обидеть его! И я обязательно буду с ним честной, обязательно!».
– Подумай, что тебе привезти из дома. И из еды. У нас ведь еще осталась та баночка красной икры?
– Я не хочу красной икры.
– А вас, милочка, никто не спрашивает, хотите вы или нет. Съедите под приглядом врача.
– Ладно.
– Ноутбук привезти?
– Лучше купи журналов.
– С картинками? – улыбнулся Глеб.
– Ага…
– Чудненько. Я тогда пойду, а часа через два буду назад. Отдыхай.
– Глеб!
Он вопросительно посмотрел на нее.
– Глеб… Я не говорила, потому что хотела убедиться окончательно… А вчера… просто не знала, как сказать…
Он взъерошил ее волосы.
– Я так и подумал. Отдыхай, малыш. И ни о чем не тревожься. Все у нас будет хорошо.
Он наклонился поцеловать ее. Лариса положила левую ладонь на его шею, ей захотелось крепко-крепко вжать пальцы в его кожу, захотелось отдаться ему немедленно, раскрыться перед ним до предела, и даже больше того, стереть все пределы, уничтожить границы, превратиться из половинок в целое. Но она, понятно, не позволила себе ничего лишнего, легонько погладила его – вот и все. Проводила взглядом до двери и со вздохом облегчения закрыла глаза.
Тревога сквозь сон толкнула Катю в грудь. Катя открыла глаза и посмотрела на часы – начало десятого. Вчера она до половины третьего ждала Полину, но та не явилась и до сих пор. Катя с неудовольствием посмотрела на пустую Полинину постель и встала.
Комната огласилась звуками воскресной телепрограммы: какие-то неизвестные Кате люди рассказывали бодрой журналистке, как они достигли своей нереальной известности. Катя сварила кофе и села перед телевизором восполнять пробелы в эрудиции.
От этого занятия ее отвлек телефонный звонок. Уверенная, что звонок от Полины, Катя сняла трубку, сказала:
– Алло! – и задохнулась.
Голос Варяга на том конце провода спросил:
– Катя? – и настойчивее: – Катя? – и совсем настойчиво: – Что же ты молчишь, это ведь ты. Отвечай, раз попалась.
Катя осторожно вернула трубку на рычаг, и та расплавленно стекла по аппарату. Через несколько секунд телефон зазвонил вновь.
– Никого нет дома! – сказала ему Катя бесцветным голосом автоответчика.
Обманутый телефон замолчал. Катя кое-как досмотрела передачу из цикла «Неизвестные звезды», и наверное, голова ее лопнула бы от напряжения и страха, если бы Полина не соизволила вернуться домой. Катя выскочила в прихожую встречать ее.
Утомленно упираясь рукой в стену, другой рукой Полина расшнуровывала башмачок. Вчерашние кудри падали ей на лицо и мешали, но она не убирала их. Справившись с обувью, Полина приладила плащ на крючок вешалки, ногой отбросила с прохода сумочку и потянулась, забирая волосы назад и сводя локти надо лбом. После чего она сказала Кате:
– Привет! – прошла в комнату и уселась в любимое кресло.
– Сварить кофе? – деловито осведомилась Катя.
Полина кивнула и потянулась за сигаретой. Катя тоже кивнула и отправилась в кухню. Только она приготовила кофе, принесла его в комнату, разлила по чашкам, села напротив Полины и приготовилась задать вопрос, чтобы потом как-нибудь ненароком ввернуть информацию про звонок Варяга, как в дверь зазвонили и застучали. Дамы воззрились друг на друга.
«Иван?!» – думала Полина.
«Володя?!!» – думала Катя.
Гость не унимался.
– Не открывай! – шепнула Катя.
– Дверь не выдержит, – так же шепотом ответила Полина и побежала открывать.
– Привет! – радостно сказал Варяг. Не задерживаясь в прихожей, он прошел в комнату. – Собирайся, Катюша, домой поедем, – сообщил он самым будничным тоном и спросил, оглядев комнату: – Тут есть твои вещи?
Приросшая к кровати Катя медленно покачала головой: дескать, нету вещей.
– Может, хоть кофейку попьешь? – с тыла вмешалась Полина.
– Дома попьем, – не оборачиваясь, сказал Варяг.
Он подошел к Кате и замер над ней. Она возвела на него глаза, в которых испуг переплелся с ожиданием, как нити в макраме.
– Катя, пожалуйста, поедем домой, – негромко сказал Варяг. – Ты мне там очень нужна. – И протянул ей руку.
И, стало быть, исполнилось ожидание Кати. Муж, как какой-нибудь Тристан, примчался за ней; как какой-нибудь Ромео, он молит о счастье, которое только она может дать; как какой-нибудь Грей, он готов увезти и защитить ее… Столько романтики в одно утро, такое потрясение!
Катя вложила ладонь в руку мужа, и Варяг увел ее, не забыв попрощаться с Полиной.
Оставшись одна, Полина села пить остывший кофе. Ее мысли, пометавшись от Варяга к Кате и от Кати к Варягу, естественным образом успокоились, как успокаивается раскачавшаяся от борта к борту в ванной вода. И успокоившись, мысли Полины приняли такой же застойный характер – встали, заполнив голову нейтральной прозрачностью, слегка хлористой на вкус.
Ощущая тихое покачивание под черепом, Полина допила кофе, стянула платье и забралась в прохладную постель, с вечера приготовленную Катей.
Чуче с вечера было не до сна. Задуманное мероприятие поражало воображение интеллектуальным размахом и психологической динамикой. Чуча долго не могла заснуть, прокручивая в голове цепочку загадок, отвечая на которые гостьи мало-помалу придут к потрясающей главной отгадке.
Кстати, гостьи без воодушевления восприняли информацию о девичнике Чучи. Каждая приглашенная попыталась увильнуть, но только Кате и Ларисе это удалось – потому что у них были действительно уважительные причины: Лариса лежала в больнице, а до Кати Чуча не дозвонилась. Остальные дамы после непродолжительных, но ярких Чучиных тирад покорно склонили головы и обещались придти.
По первоначальному замыслу апофеозом девичника должно было стать явление Нелюдина. Но Нелюдин категорически отказался являться, сославшись нà отсутствие у него белого коня. Он вообще не оставил своего скептицизма по поводу своевременности подобной вечеринки и всю субботу употребил на то, чтобы отговорить Чучу от девичника. Но чем изощреннее становились аргументы жениха, тем яростнее возражала невеста. Поздно вечером Нелюбов уехал от нее сильно раздосадованный, и если бы они заранее не договорились, что эту ночь он проведет у себя, Чуча могла бы даже подумать, будто состоялась их первая ссора. Но все происходило по заранее установленному плану, поэтому Чуча много об обстоятельствах отъезда Нелюбов не думала, а полностью сосредоточилась на предстоящем приеме.
Все должно быть идеально. Она прикинула, как переменить положение мебели, чтобы, когда гостьи рассядутся, между ними соблюдалась бы некоторая дистанция, но в то же время сохранялась бы общая картина компанейского единения. Прикинула и меню. Решила, что предпочтение надо отдать изысканной простоте: вареные яйца с майонезом и зеленым луком, тосты с ломтиками помидора, маслины и сыр на шпажках. Из выпивки – пара литров вина, больше не надо, а то до разгадки дело не дойдет, да и на работу всем в понедельник… Оно, кстати, и дешевле выйдет. Но все остальное время ушло на разработку сценария. В процентном соотношении размышления о нем составили не менее девяноста пяти процентов от общего времени приготовлений к девичнику, из них едва ли треть была потрачена на придумывание, кому когда вступать, что говорить и как добиться, чтобы гостьи догадались сказать именно то, чего от них ждет Чуча. В остальное время счастливая невеста думала о том, как поразятся подруги известию о ее замужестве и в особенности о персоне жениха. Поразятся тем сильнее, что к моменту оглашения имени все уже будут знать: на Чуче женится самый завидный мужчина на свете.
Она была так увлечена этим предстоящим событием, что не обратила внимания на дурные предзнаменования. Во-первых, сам Нелюбов, когда Чуча принималась делиться с ним концепцией девичника и рождающимися заготовками для него, – сам Нелюбов выносил услышанному грубые вердикты («дурацкая затея», «идиотская постановка вопроса», «утренник для умственно продвинутых дебилов»). Во-вторых, судя по телефонным разговорам, ни одна из приглашенных подруг не располагала легким праздничным настроением, вообще-то необходимым для задуманного действа. Нелюбова Чуча потрепала по затылку и снисходительно сказала:
– Хоть ты и упрямый до невозможности дурень, но все равно замечательный, так что брось притворяться злыднем!
А про подруг она подумала, что настроение – дело наживное, они еще спасибо скажут за этот вечер.
Но все равно спала Чуча в ночь с субботы на воскресенье плохо и мало: мерещилось ей, будто никто никак не может отгадать имя жениха. И всякий раз она принималась сочинять новые подсказки, пытаясь предусмотреть каждую мелочь, а потом опять думалось, что и этого недостаточно.
Подскочив ни свет, ни заря, Чуча прямо за завтраком принялась набело переписывать сценарий, по ходу замечая недочеты и внося исправления. Было за полдень, когда она бросила, наконец, это занятие, так и не достигнув совершенства. Однако оставалось не слишком много времени до часа, когда начнут собираться гостьи, а предстояло еще состряпать изысканный стол, прибрать комнату и себе создать образ торжествующей красоты.
– Ладно, – проворчала Чуча, – авось, сойдет. В конце концов, кто не догадается, тот сам дурак.
– Как-то я себя глупо чувствую, – призналась потихоньку Алена, перегнувшись через подлокотник кресла в сторону Полины. – К чему весь этот официоз?
– Боюсь, живыми нас Чуча не выпустит, – отозвалась Полина, мрачно разглядывая стол, где всякая ерунда прикидывалась сытной едой.
– О чем вы там шепчетесь? – вступила в разговор Галя. – Тоже пытаетесь отгадать, по какому поводу банкет?
– А я знаю, – сказала Алена. – Наша Чуча замуж собралась.
– То-то она вроде как не в себе, – заметила Галя. Даже если она и удивилась, то удивлением пожертвовала – в пользу сарказма.
Полина с Аленой синхронно усмехнулись.
За час до назначенного времени Чуча обзвонила приглашенных и самым деловым тоном дала указание прибыть точно к сроку, но по одиночке не входить, а обязательно собраться всем вместе и тогда уже идти в квартиру, дверь которой не будет заперта. Потом, инструктировала Чуча, гостьям надлежит распределиться в комнате по подписанным местам и ожидать хозяйку.
Инструкции были соблюдены. Но объяснить то, что гостьи собрались в доме Чучи, можно разве капризом судьбы. Зачем-то судьбе было угодно, чтобы этот девичник состоялся.
Галя, например, изначально вообще никуда ехать не собиралась. Получив в субботу приглашение, она хотела честно в своем намерении признаться и уже начала отказную фразу, но Чуча с напором горной стремнины перебила ее и рассказала, как важна предстоящая вечеринка – главным образом, для самой же Гали. «Ну и черт с тобой, – подумала Галя. – Просто по-тихому не поеду, да и все». За час до запланированного начала Галя в байковом халате и с подвязанными платком волосами сидела на диване, склонялась над кучкой белого атласа, который лежал у нее на коленях, и проворно работала иглой.
Из спальни вышел заспанный Левушка. Он вернулся от Варяга ранним утром, не шибко пьяный, но шибко желающий спать. Галя еще вечером решила вести себя, как ни в чем ни бывало, поэтому терпеливо и без единого неласкового слова уложила Левушку в постель. И теперь она подняла нарочито спокойное лицо навстречу мужу, спросила буднично:
– Выспался?
Левушка буркнул что-то и ушел в ванную.
Когда он вернулся (вскоре), Галя сидела в прежней позе с поднятым лицом.
– Хочешь чаю? – спросила она.
Левушка промычал нечто отрицательное. Он прошелся до окна. Постояв там, повернул к серванту, оттуда направился к коридору, но до коридора не дошел, остановился на полпути у стола – рассмотреть лежавшие там детские книжки. Галя снова занялась шитьем, но наблюдала исподтишка за Левушкой.
– Может, все-таки выпьешь чаю? – сказала она, на сей раз не отрываясь от работы. Не дождавшись ответа, продолжила: – Отец звонил, сказал, что сам привезет детей, Так что мы еще часа три можем пожить в тишине. – Левушка все еще отказывался вступать в разговор, но Галя не сдавалась. – В пятницу у Оленьки Осенний бал, она будет танцевать Королеву Осень. Сначала учительница хотела дать ей роль Плакучей Тучки, но я пообещала поставить хороший танец для Королевы Осени, и партию отдали Оленьке. Наша дочь будет гвоздем программы. Сможешь прийти? Это в пятницу, в двенадцать сорок. – Левушка выдавил из себя хриплое «не знаю”. Ободренная Галя заговорила увереннее. – Было бы очень хорошо, если бы ты смог прийти. Мы с ней придумали потрясающий танец. А на костюм я даже пожертвовала свадебным платьем. – Галя приподняла ворох белого атласа, который действительно оказался почти полностью сметанным платьицем. – Пришлось использовать и то полотнище, которое ты мне коньяком залил. Помнишь? – Галя усмехнулась. Левушка молчал. – Но пятно даже в тему, как раз того цвета, какого бывают палые листья, а значит, сойдет для платья Королевы Осени. А для отделки использую фату. А на фату наклею небольшие бумажные листья. Получится платье как бы в воздушном ореоле из листьев. Правда, здорово? – Галя слегка потрясла заготовкой платья, чтобы привлечь внимание Левушки. Но он не смотрел, и она сказала: – Посмотри же!
