Текст книги "Осенний Донжуан"
Автор книги: Наталия Гуревич
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 22 страниц)
Галя выдерживала характер несколько дней. Кстати, в эти несколько дней все выдерживали характеры: Полина не разговаривала с Чучей, Варяг – с Катей (Катя – с Варягом), Нелюбов – с Аленой, Алена – со всеми, но главным образом, с Чучей, а Чуча – тоже со всеми, но главным образом, с Глебом, с которым она разругалась смертельно в тот же злосчастный вечер, причем почти сразу после ухода Полины.
– Она никогда не умела принимать данность как должное, – заметила Чуча.
– Ты говоришь об этом с излишним самодовольством, – заметил Глеб.
– Мое самодовольство излишне только в том случае, если ты жалеешь об ее уходе. Ты жалеешь?
– Пожалуй.
Желал ли Глеб уязвить женское естество Чучи или он принес себя в жертву божеству правдолюбия – неизвестно. Но только Чуча таких вещей не прощала никому, и вскоре девятый вал ее гнева вынес Глеба из квартиры.
Чуча привычно набрала номер Алены – поделиться. Однако вместо привычного сочувствия получила обвинения в эгоцентризме, после чего и решила обидеться на весь свет.
Так, обижаючись, все и прожили несколько дней, пока у Варяжьего порога не появилась заплаканная Галя с известием, что Левушка пропал и возвращаться не собирается, и что же делать… Катя увела ее в кухню отпаивать ледяной водкой, а Варяг позвонил Нелюбову. Через полтора часа общество в полном составе заседало на квартире Варяга, имело вид генерального штаба и разрабатывало план по нахождению Левушки. План, может быть, получился хорошим, только не пригодился – когда Галя посреди ночи вернулась домой, то обнаружила там свою пропажу, прихрюкивающую в кухне над банкой консервированного салата из овощей с родительского огорода.
Левушка вернулся покорным судьбе и ласковым. Галя пала ему в ноги, он явил ей милость. В обществе прокатилась волна примирений. И лишь между Чучей и Глебом сохранилось противостояние как остаточное явление…
Впрочем, все эти истории быльем поросли к тому времени, когда Полине пришла мысль писать диссертацию, а Левушке – всем обществом ей в этом помогать.
Все члены общества уже отпраздновали десятилетие окончания различных высших учебных заведений, но продолжали с ласковой тоской вспоминать о давнишнем совместном раскуривании последней сигареты, доедании последней банки шпротного паштета, пропивании самых последних денег… О, тогда это делалось под музыку, тогда все делалось под музыку, ибо она звучала везде: в актовом зале какой-нибудь школы, позволившей двум-трем-пяти десяткам энтузиастов продемонстрировать друг другу свое амбициозное обращение с электрогитарой; в тесных кухоньках – дополнением к вечному портвейну и беседе о вечном; в майских походах – под дубовыми кронами у костра или в заливаемых дождем палатках…
Теперь же… Теперь поездки автостопом на фестиваль музыкальной электро-самодеятельности сменились поездками на дачу, в тишину и благость. Суицидальные попытки трансформировались в более-менее удачные попытки найти мужа или жену. Предвкушение выпивки уже не горячило кровь, а телевизор, компактно заменивший стеллажи с аудиокассетами и виниловыми пластинками, после одиннадцати вечера делали тише – детям и соседям надо спать.
Безвозмездная работа над решением основного вопроса бытия уступила место просто работе за деньги. Потому что однажды наступил момент, когда Ответ был найден. Звучал он так, как изначально никто и предположить не мог, а именно: «Смысл жизни в том, чтобы просто жить, кто как умеет, а другого смысла нет никакого». Люди один за другим начали выбираться из скорлупы неопределенности, только треск стоял. И постепенно не осталось никого, кто не смог бы справиться с накатившей вдруг тоской, потому что причина ее была понятна и проста, и что с этим делать – тоже ясно и просто. Затосковалось осенью? Осеннее обострение врожденной неврастении. Делай зарядку и ходи в спортзал хотя бы раз в неделю. Зимой? Зимняя нехватка солнца («что ж, не впервой, а можно и в солярий»). Весенний авитаминоз – причина всех предлетних депрессий («вот этот препарат – очень хороший!»), а апатия, спровоцированная летней жарой, лечится рекой, дачей и офисным кондиционером. Постепенно слово «депрессия» почти исчезло из лексикона. А станет взрослый добропорядочный человек поднимать шум, беспокоить друзей среди ночи только из-за того, что у него третий день плохое настроение? Да ни в жизнь!
Вместе с туманом вопроса «Зачем я живу, для какой цели я родился?» рассеялось, распылилось и само общество. От большого и пышного союза, приукрашенного и отягченного всеми возвышенными недостатками, осталась небольшая группа вполне социализированных граждан, в меру испорченных и в меру желающих от этой испорченности избавиться, – а стало быть, вполне добропорядочных.
Все как-то, побарахтавшись, справились с трудными временами, адаптировались и даже преуспели местами. Левушка, отец двух детей, продвинулся в деле помощи населению конкретными делами – уже давно он практиковался в починке всякой нужной техники, и теперь являлся владельцем маленькой мастерской. Его Галя, располневшая, но не утратившая балетной осанки, преподавала хореографию в одном из районных домов детского творчества. Чуча научилась создавать имиджи и управлять ими для тех, кто в этом нуждается, спасая таким образом от неминуемой катастрофы мелкие и менее мелкие компании. В свободное от работы время она пыталась решить проблему своего женского одиночества. Алена, решившая эту проблему посредством Павла, с чувством полного удовлетворения рулила финансовыми потоками состоятельной инвестиционной конторы. Павел, с таким же чувством, занимался продажной ерундой (в смысле, продавал то одну ерунду, то другую) и лелеял мечту о превращении Алены в еврейку. Варяг, вовремя сообразивший, что профессиональная возня с компьютерами позволит ему, при хорошем раскладе, навсегда избавиться от страхов перед возможными долгами, приложил массу усилий, и теперь одна международная компания наслаждается осознанием, что он на нее работает, а три другие сидят в засаде, готовые в любой момент Варяга перекупить. Катя, которой Варяг велел «сидеть дома и не рыпаться», по началу сильно переживала постоянное отсутствие погруженного в работу мужа. Но потом распробовала все прелести бытия домашней женушки, неограниченной в средствах, и стала ведущим специалистом по дизайну собственного дома. Нелюбов, по-прежнему практикующий свободную полигамию, обрел профессиональную колею в сфере рекламного бизнеса и обогащал креативными идеями то одно агентство, то другое. Полина попытала счастья в журналистике, не нашла его там и обратилась к менее хлопотным делам, – сперва консультировала посетителей книжного магазина, а затем устроилась выдавать книжки в одной из юношеских библиотек города. Доктор Глеб успешно работал в одной государственной клинике и еще на дому – люди, склонные к экстремальному образу жизни частенько приносили к нему свои сломанные руки и разбитые головы. Год назад Глеб женился – на медсестре Ларисе. Перед тем, как жениться, он пять лет проверял ее профессиональные качества: Лариса ассистировала ему на операциях.
Таким образом, все были при деле, и общие собрания без официального повода стали редкостью – как и сами официальные поводы, ибо день независимости Гондураса или годовщина смерти Вольтера таковыми уже не считались. Но люди, связанные воспоминаниями о поделенной на всех последней пригоршне медной мелочи, осознавали (чем дальше, тем отчетливее) потребность чаще предаваться созерцанию друг друга. И Левушка, найдя простой, но весомый и вполне официальный повод для регулярных встреч, заслуженно получил всеобщую благодарность.
По домам разъезжались воодушевленные. Всем хотелось уже прямо завтра снова собраться у Варягов, чтобы всесторонне помочь Полине с диссертацией. Но – взрослые люди! – все понимали, что завтрашний день придется посвятить борьбе с абстинентным синдромом.
Из дневника Полины***
Стоило чуть понянчиться с очередным великим замыслом, как Дон-Жуаны лавиной обрушились на меня. По всем каналам идут про него фильмы. Если я открываю газету, то первым делом в глаза лезут слоганы типа «Стань Казановой!» – реклама какого-нибудь возбудителя. Неподалеку от дома давно и безнадежно строилось нечто непонятного назначения, но в последние две недели стройка продвинулась настолько, что уже и неоновые буквы прицепили – «Приют Дон-Жуана» называется это кафе... Если так пойдет дальше, то предмет моего исследования, глядишь, предстанет передо мной и вовсе воплоти.
Когда я допускаю такую возможность, то понимаю: дон Жуан как живой объект мне неинтересен, в какой угодно трактовке. Сексуальный террорист занимателен не более, чем менеджер среднего звена. Потому что каждый такой менеджер – ну, пусть не каждый, пусть через одного, – мнит себя сексуальным террористом. Дон Жуан, возможно, чуть более изобретателен, но что это меняет в итоге? Те же нелепые телодвижения. Оргазм – он и есть оргазм, с менеджером, с доном Жуаном ли... Если дон Жуан – всячески одаренный сверхчеловек, привлекающий женщин тем, что не интересуется ими, пускай тоже не тревожится: на слабо меня уже не взять, и всякая крепость, уверенная в своей неприступности, может спокойно доживать век в этом заблуждении. И тот извращенно-утонченный эстет Кьеркегора, стратег совращения, который годами ведет игру, выращивая в женщине любовь, чтобы потом одну ночку полюбоваться на свое произведение и оставить его по призыву нового вдохновения, – зачем он мне? Любовь как игра не занимает. Занимает любовь как любовь. В знаменателе у нее всегда постоянство. Разумеется, не постоянство Дон-Жуана, который якобы постоянен в чувстве, но не в объекте – что мне, объекту, проку в таком постоянстве? Нет, надо любить меня, а не что-либо во мне, и любить предано, глубоко, надежно – так, чтобы мне не о чем больше было бы беспокоиться. Вот о такой любви я мечтаю с детства.
Сначала я ее ждала, скрашивая ожидание лакомыми историями. Первой историей был соседский мальчишка с подходящим для романтического героя именем – Эдуард. Мне тогда было одиннадцать, он – на год старше. Приятели называли его какой-то собачьей кличкой (“Эдька опять сопли распустил, нюня!”). Я же сделала его д'Артаньяном, Робин Гудом и капитаном Бладом в одном лице. Каждый вечер я торопилась лечь в постель, чтобы предаться сладким фантазиям. Вот меня, незнатную, но жутко обольстительную, похищают разбойники. Их злобный противный атаман ради меня готов изменить своей кровожадной беспринципности, потому что я пленила его красотой и твердостью. Он распыляется в жемчужную пыль передо мной, но я остаюсь холодна. Я давно знаю, кто мой герой и не отступлюсь от его любви. Ночь. Лес. Луна и тучи. Разбойничий замок. Я в беспокойной дреме. Вдруг шум, лязг, извержение, землетрясение. Я в ужасе и ночной рубашке. Дверь спальни слетает с петель. На пороге мой принц со шпагой и упавшей на глаза прядью. Я бегу к нему, и мы пробираемся по разгромленному коридору. Я спотыкаюсь о труп, да так удачно, что не могу идти дальше. Принц с легкостью несет меня. Но на выходе ему приходится меня отпустить, чтобы сразиться с атаманом. Он загораживает меня собой. Он бьется мастерски, без равных. Он побеждает. Теперь он имеет право на мой поцелуй. Но я так устала от всех этих волнений, что с тихим стоном лишаюсь чувств. Он безумно боится за меня. Он выносит меня на воздух. Там я прихожу в сознание. Мы садимся на коня, и всю дорогу до дома он нежно поддерживает меня, а я, совершенно обессилевшая, кладу голову ему на грудь. Мы едем, едем, и я засыпаю, счастливая, до утра.
Подобными сюжетами я развлекалась до семнадцати лет. Исполняющие обязанности влюбленных в меня до безумия менялись часто, все дальше уходя от реальных прототипов: соседские мальчишки уступили место кинозвездам, кинозвезды – героям древнегреческих легенд (да, и богам тоже).
Действительность не ободряла. Никто не выказывал желания сложить к моим ногам и жизнь, и честь, и состояние. Однажды я поняла – почему.
Это случилось на выпускном вечере, куда я прибыла совершенной Наташей Ростовой – в открытом длинном розовом платье, его пошила соседка, портниха из оперного театра. Половину вечера я блистала под Lambad'у и прочие ласковые месяцы в обществе скромной подруги. Потом, разочарованная полным отсутствием мужского явного внимания, я решила предаться меланхолии на свежем воздухе и пошла бродить вокруг школы. Среди деревьев группа мальчишек восполняла пробелы в официальной программе праздника – слышалось позвякивание бутылок, пахло сигаретным дымом. Говорили о бабах. Обо мне.
– А шикарные у Зацепиной сиськи!
– Только она – как тот дядя, очень строгих правил. Помнишь Борьку Паничкина, учился у нас с пятого по восьмой? Два года по ней сох, а подойти так и не осмелился. У нее ж не взгляд, а забор из колючей проволоки под напряжением в триста сорок.
Я еще как помнила Борьку Паничкина. Он целых два месяца был героем моих предзасыпательных мечтаний в шестом классе. Променяла я его лишь на Алена Делона – после просмотра “Зорро”.
Тогда до меня дошло, что ожидать от мальчиков (одинаково и мужчин), что они, дабы обозначить свои чувства, на всем скаку подхватят тебя в седло и повлекут по цветущему саду, распевая любовные арии приятным баритоном – ждать всего этого значит не дождаться. Они может, и повлекли бы, если были бы способны преодолеть страх перед моим “нет”.
Я не обрадовалась, узнав, что мужчины – не герои романов Дюма-отца. Но я сделала из этого определенные выводы. Первый же, кто посмотрел на меня с интересом, получил в ответ взгляд с таким обещанием, что мимо не пройти. Кончилось дурно: я влюбилась, а он нет. За это я прокляла его и принялась, как одержимая, бросаться на каждый потенциальный источник любви. Чем чаще я промахивалась, тем увереннее решалась на следующий прыжок: ведь не может же что-либо длиться вечно, должно же мне повезти! За годы неудачных попыток я все-таки не отказывалась от главного принципа: прежде, чем требовать, – дай. Я была уверена, наступит миг совершенства, когда мне уже не придется притворяться, будто я получаю удовольствие от секса в чистом виде. Поманить мужика калачом, а потом... потом наслаждаться одним лишь его желанием, без боязни, что оно угаснет. Он будет хотеть меня «безмолвно, безнадежно», желая вовсе не секса, потому что ясно ведь, что секс не потушит огонь. А я буду купаться в его алкании и делать, что вздумается. Я превратилась в женщину того типа, который Набоков назвал «постельной попрыгуньей». Но я не поддавалась сомнениям и страхам, пожимала плечами, читая у Хайяма “Лучше будь один, чем вместе с кем попало”, потому что никогда, находясь с кем-то, не переставала чувствовать, что одна. Миг совершенства настал, когда совершенствоваться уже надоело. Мужчины вдруг перестали уходить от меня. Больше того: они начали возвращаться. И тот первый, которому я наивно пообещала взглядом весь мир, тоже вернулся в надежде дополучить недовзятое. Я смотрела на безумную вереницу желаний, и мне не хотелось вливаться в этот хоровод. Они кружили над пепелищем, не понимая, что голубятня сгорела, кормушка опрокинута, и вода в поилке высохла. А я не понимала, кто спалил голубятню, и почему мужское алкание перестало меня радовать. Я предприняла несколько попыток отдаться на волю чужих чувств – у меня не вышло: при виде мужских стараний охватывала жалость пополам с сарказмом. Включиться в процесс никак не удавалось, я все время будто следила за происходящим из угла, и комментарии, одно пошлее другого, роились в мозгу. Тогда я взяла тайм-аут, который длится уже почти год, и сколько еще продлится – неизвестно.
И если дон Жуан предстанет передо мной во плоти, что же он сможет предложить такой женщине, как я? Женщине, которая секса и игры вокруг любви может найти в любой момент, когда ей этого захочется. А случись чудо – действительно любовь, – так найдется каменный истукан, который появится в самый неподходящий момент и утащит в преисподнюю... Нет-нет, избави нас от дона Жуана как реального субъекта. Довольно с нас и литературного феномена.
Глава 2. Поляна, залитая солнцем
Со дня собрания у Варягов прошло две недели, а сентябрь продолжал радовать. Первая стайка листьев, сорвавшись с клена, пролетела над аллеей, имитируя бестолковый полет бабочек, но день ото дня становилось лишь приятнее выходить из-под потолка под небо.
Полина наблюдала осень, и каждый закат навевал на нее грусть – еще на шаг ближе стала зима. Но мысль об оставшихся днях успокаивала: это не конец, весь октябрь впереди, и есть еще целая горсть чудесных сентябрьских дней.
Маленькая квартирка, где Полина жила по милости дальних родственников, теснила, особенно по выходным. Не было никакой возможности оставаться в слепленных из праха стенах, когда колокол осеннего неба накрыл собой землю и гудел о вечности. Полина каждый вечер ходила слушать его, впитывая тягучий, прозрачный, чуть влажный, играющий каждой гранью звук.
Заниматься донжуанами в таких условиях было и невозможно, и некогда. Вот и в третью субботу сентября Полину поманил не рабочий стол, а круглая поляна – та, которую общество давно облюбовало себе под пикники. Там вокруг выложенного кирпичами костровища лежали старые толстые стволы. Меж корнями векового дуба скрывалась ямка-тайничок, летом она служила холодильником для пива, и еще там было принято оставлять что-нибудь для затравки следующего пикника – что-нибудь очень алкогольное в стеклянной бутылке. Над поляной дубы протягивали свои ветви, даря покой и мысли о надежности. Как было бы славно именно сегодня под шелест их листьев неспешно поговорить о множественных несовершенствах мира и об обязательной победе всех гуманистических идеалов…
И Полина позвонила Левушке.
– Не могу, – сказал Левушка, и его голос был подобен солнечному дню. – Мы сейчас на даче у Галкиных родителей.
Дача была основательная – кирпичный дом из трех комнат и кухни-столовой, участок в двадцать соток (большая его часть под картошкой), перед домом цветник, за домом беседка (чудо дачной архитектуры, сложена из всего того, что удалось стащить с соседних строек). В конце картофельных грядок – деревянные сарай и сортир. Сарай стилизован под летнюю кухню (окошко и лесенка в две ступеньки), сортир стилизован под городское удобство (внутри унитаз и журналы). Все это родители Гали заботливо создали еще до замужества единственной дочери. Появлению зятя обрадовались. Двадцать соток – не шутка.
А Левушка любил картошку, но преимущественно жаренную. Поэтому поездки на дачу были ему в радость только в эту пору – когда большую часть всего выкопали, вскопали, сгребли, сожгли, обрезали и порубили. Галка с матерью еще чего-то ковырялись в огороде, но Левушка брал гитару, садился на крыльце и наигрывал детские песенки, а Оленька (ей уже девять) учила Мишку (ему скоро пять) сложным танцевальным па, усвоенным на Галкиных уроках. Тесть устраивался в беседке и раскупоривал первую бутылочку клубничной наливки нового урожая. Теща, распрямляя спину и утирая пот с лица, не вопила “Оглоеды-бездельники!”, а ворчливо спрашивала Левушку: “Ну а ты что же не помогаешь старому?”. И Левушка отставлял гитару, переселялся в беседку, где они с тестем жонглировали сермяжными истинами, пока женщины заканчивали огородные дела.
Галка прибегала к ним, раскрасневшаяся и сияя глазами, ставила на стол нехитрую закуску и присаживалась ненадолго, чтобы положить Левушке на плечо подбородок, пощекотать носом его шею, вздохнуть полной грудью, тяпнуть вместе с мужиками рюмочку и побежать дальше – готовить обед. Тесть шел в сарай за мангалом, а Левушка отправлялся рубить дрова. Он рубил, а рядом Мишка с Оленькой почтительно наблюдали.
Для обеда накрывали в беседке, и всегда тарелкам, мискам, чашкам было тесно на столе. Свежий воздух – лучшая приправа. Дети дикими волчатами хватали куски изо всех мисок подряд. Галя снисходительно смотрела на это. Она представлялась Левушке кошкой, самодовольно наблюдающей за отпрысками. Левушка поглядывал на нее – крепкую, прямую, порывистую – и испытывал гордость, представляя, что она может сделать с любым, кто покусился бы сейчас хотя б на один хоть самый мелкий фрагмент счастливой картины.
Разумные дети, наевшись, убегали достраивать тайный шалаш за сараем и прикармливать окрестных собак. Взрослые оставались за столом до вечера. Галка сидела рядом с Левушкой, время от времени прижимаясь к нему плечом. Она смеялась его шуткам, подливала и подкладывала, называла “чебурашей”, когда хотела попросить о чем-нибудь (сходить за новой бутылочкой; посмотреть, где там дети). Просила, а потом спохватывалась: да ладно, я сама. И убегала, потрепав Левушку по затылку. А возвращаясь, подставляла Левушке щеку для заслуженного поцелуя.
Тесть рассказывал о трудовых подвигах своей молодости, а теща беззлобно подтрунивала над ним. Дождавшись паузы между рассказами, она лукаво смотрела на Галку с Левушкой и затягивала долгую песню. Галка бегом бежала к крыльцу за гитарой, и они пели неважнецким, но слаженным хором. Дети подтягивались на звук и стояли под аркой входа в беседку, подставив чумазые рожицы под свет электрической лампочки. Потом Мишка взбирался к Галке на колени, а Оленька садилась рядом, обхватывая руку матери. Скоро дети начинали клевать носами; Левушка брал Оленьку, Галка – Мишку и со всеми предосторожностями несли их в спальню, заботясь по пути, чтобы идущему следом было удобнее: там дверь придержать, там отодвинуть стул с прохода. Они укладывали детей, и Галка, присев у них в ногах, поднимала к Левушке лицо:
– Ты иди, я побуду с ними немного... Еще проснутся...
– Хочешь, я побуду? – говорил Левушка.
Галка улыбалась и качала головой.
Левушка возвращался в беседку, а когда приходила Галка, тесть с тещей отправлялись на боковую. Левушка с женой сидели за полночь, стукались рюмочками, тихонько говорили о прошлом и будущем.
Это были любимые Левушкины дни. В такие дни он чувствовал счастье наполненности, ясности и свободы. Все было ясно: вот жена, вот дети, вот земля, вот еда, – и всего было достаточно; бытие облегало, как отлично сшитый костюмчик, ни добавить, ни отнять. И всякая необходимость осознавалась такой приятной, что было даже немного неловко за то, что это необходимость.
Похожее чувство он раньше нередко испытывал на трассе, когда путешествовал автостопом. И с особенной теплотой он вспоминал те случаи, когда дорогу делила с ним Полина.
Автостоп считался обязательной практикой для всех приверженцев истинной свободы, однако Полина не слишком жаловала его – ведь никаких гарантий, что доедешь. Она пользовалась этим способом перемещения всего раз десять и не уезжала от своего города дальше, чем на триста километров. Таким образом, формально приобщаясь, она избегала риска, связанного с длительными переходами вроде тех, что совершали настоящие апологеты – эти проходили и по две, и по три тысяче километров. Но Полина в силу скромности или боязни не претендовала на звание настоящего.
Чаще всего компанию на трассе ей составлял Левушка. Вообще-то он предпочитал ходить один, но однажды вынужден был взять с собой Полину (ее спутника дорога поманила дальше, и возвращаться обратно в город кроме как с Левушкой было не с кем). Полина оказалась терпеливым попутчиком, в меру разговорчивым, в меру молчаливым, и с тех пор, если пары ей не находилось, а ехать хотелось, Левушка легко соглашался взять ее с собой.
Только благодаря Левушке у Полины сохранились вполне благоприятные воспоминания об автостопе. А один случай она так и вовсе вспоминала с удовольствием, – тогда они, зацепившись языками об Толстого да Достоевского, проехали полторы сотни верст на одном дыхании, едва замечая смену машин, и водители, подбиравшие их, везли молча, а высаживая у очередной развилки, почтительно желали счастливого пути. В тот день Левушка прояснил Полине ее собственный взгляд на Достоевского, и то, что она раньше лишь обрывочно и смутно ощущала, оформилось в стройную систему представлений, позволив Полине осознанно называть Достоевского любимым писателем.
Отношение Полины к Левушке с самого начала было проникнуто исключительным уважением: все то, что ей хотелось бы делать самой (непринужденно читать философов, писать песни, учиться живописи, совершенствовать тело регулярными упражнениями, переводить средневековых итальянских поэтов), все это Левушка делал, кажется, нисколько не насилуя себя, а только лишь по природной склонности. Он как-будто бы начисто был лишен способности лениться и вечно был чем-нибудь занят (“Привет, Левушка, что делаешь?” – “Пишу реферат про дифференционные уравнения”), но при этом всегда находил время для желающих повидаться с ним. В какой-то момент он стал для Полины воплощением правильной целеустремленности, и поскольку ей самой такая целеустремленность не давалась, Левушка, при всей его душевности, казался далеким и величественным.
Когда он первый раз пришел к ней в гости один, по собственной инициативе, Полина была польщена до обморока: ведь таким образом Левушка явил, что относится к ней персонально, а не как к малому составляющему тусовки. Ей хотелось оправдать доверие Левушки, поэтому она почти весь вечер молчала. Они выпили литр глинтвейна, но даже это не сбило Полину с намеченного курса, и она не перестала стараться произвести на Левушку впечатление Очень Умной Женщины. Она так старалась, что и не заметила, как оказалась с Левушкой в постели.
С тех пор всегда, когда Полина оставалась наедине с Левушкой, дело заканчивалось сексом: видимо, духовное общение требовало физического выражения. Однажды ей подумалось, что Левушка, может быть, любит ее, и она спросила его. Левушка растерялся.
– Ну, Полииина, – разочарованно протянул он.
Больше они не возвращались к этому вопросу. Но ощущение некоей двойственности их отношений стало все чаще посещать Полину. Если каждая встреча не была а-приори любовным свиданием, то и Полина каждый раз не имела в виду секс, не готовилась к нему и не ждала его. А он тем не менее случался, каждый раз вызывая у Полины внутреннее удивление, в общем-то ничем не оправданное.
Левушка не столь уж редко приходил к ней. Говорил с ней всерьез о важном (Кант и высшая математика, современные нравы и обычаи в контексте Книги Откровений, поэтика последних фильмов Бергмана... Единственное, чего Левушка никогда не выносил на обсуждение – поступки и характеры общих реальных знакомых). Читал стихи (он знал множество на память, читал превосходно). Презентовал свои свежие песни. Приглашал на прогулки. И провоцировал Полину на секс – как-то исподволь, невзначай, чуть не кончив фразы. А потом имел вид, будто секс в данном случай – что-то вроде непременного кусочка сахара к чаю или кофе, и спокойно заканчивал ранее начатую мысль. И Полина считала своим долгом делать точно такой же вид, хотя секс на скорую руку не слишком радовал, а главное – сбивал с толку. Полина никак не могла однозначно определить для себя: друзья они с Левушкой или любовники? Всякий раз до встречи она полагала, что друзья. После – что все-таки любовники... но прежде всего друзья?
Не имея четкого определения отношений, Полина никому о них не рассказывала и не позволяла себе на людях лишнего – вроде того, что позволяла себе Чуча. Когда у Чучи не случалось поблизости альтернативного мужчины, она прилеплялась к Левушке и вела себя так, словно вчера Левушка попросил ее руки, и она, хоть и не дала определенного ответа, все же склонна принять предложение. Робкие невербальные протесты Левушки она отметала, игнорируя их, и понятно, под ее напором другие претендентки на внимание Левушки (если таковые были на тот момент) отлетали, как щепки из-под топора. Наблюдая Левушку с другими женщинами, Полина чувствовала ревность и ее необоснованность: разве можно ревновать друга и разве можно не ревновать любовника?
Последний раз Полина ревновала Левушку, когда узнала, что он собирается жениться на Гале. А потом все стало на свои места. После женитьбы Левушка оставил свои отношения с Полиной в сфере только духовной.
Много времени спустя они мельком коснулись прошлого в разговоре.
– Я чертовски тебя боялся, – признался Левушка. – С одной стороны, слухи о твоей опытности, с другой – твой строгий и серьезный вид. Все это подстегивало, и мне страшно тебя хотелось, но сначала приходилось преодолевать страх нарваться на отказ, а потом надо было бороться с еще большим страхом – страхом не соответствовать твоему предыдущему опыту.
– Это очень в твоем духе, – ответила Полина. – Хлебом не корми – дай преодолеть какую-нибудь трудность...
Про себя она подумала, что, оказывается, в основе ее терзаний лежало банальное мужское самолюбие. А ведь отношения с Левушкой, хоть и имели искореженный формат, были самыми продолжительными в биографии Полины.
Второй по продолжительности стояла в списке игра в любовь с Доктором Глебом. Ее можно назвать романом, но по степени искореженности она далеко превосходила отношения с Левушкой. Даже спустя десятилетие Полина, вспоминая свою историю с Доктором, не могла однозначно решить: побеждена или победила. Ее бескомпромиссная борьба за право быть любимой так, как ей представлялось в детстве, не увенчалась успехом. Глеб ни разу не совершил ничего похожего на романтическое безумство. Но все-таки это она прогнала его, а не он ее бросил. Однако когда Полина думала об этом, она не могла не думать о том, что и прогоняя, втайне надеялась получить, наконец, от Глеба вожделенную серенаду под луной. Она поставила точку, подразумевая следующий абзац, но расчеты сценариста не оправдались: персонаж не пожелал вернуться в расставленные сети. Со стороны все выглядело так, как и хотелось Полине, но она-то знала, что поставленная ею точка – фальшивая, что у нее был соавтор, без ее согласия повернувший сюжет по-своему. Та настоящая точка, которую Полина могла бы поставить, до сих пор занозой сидела в ней, и Полина никак не могла почувствовать сюжетной завершенности в романе с Глебом. Поэтому в ее отношении к Глебу все еще присутствовала настороженность, как будто былое способно было вернуться в любой момент. И поэтому Полина никогда не звонила Глебу сама. Она, может быть, и хотела, чтобы в прогулке по поляне ее сопровождал Доктор Глеб, но и на сей раз звонить ему она не стала.
И правильно сделала, потому что Глеб все равно не откликнулся бы на ее призыв. Он лежал на развернутом диване, читал свежий выпуск “Laparoscopy Today”, а рядом на животе, медленно раскачивая в воздухе ступнями, лежала Лариса, – она рассматривала яркие картинки женского журнала. Время от времени, перелистнув страницу, Глеб не глядя протягивал руку и похлопывал жену по упругой мякоти зада. В ответ Лариса чуть виляла ягодицами и улыбалась, не отрываясь от картинок.
